third glance

Он просыпается спустя несколько часов, оценивая свои затёкшие, подогнутые к груди и давно лишённые кровообращения, ноги. В воздухе пахнет цитрусовыми, и он думает, Юнги, едва успев сесть. Слева от него, где стоит диван, раздаётся шарканье и шорох одеяла, падающего на пол, сопровождаемое шепчущими ругательствами. Прищурившись в темноте, Чимин с шипением выпрямляется. «Проснулся?». Всё по-прежнему тихо. Чувствуя себя ослабленным и обеспокоенным, Чимин повышает голос: — Юнги? У тебя всё нормально? — Нормально, — раздаётся резко в ответ, а затем ещё больше копошения, тогда он осторожно поднимается на ноги. — Тебе нужно принять лекарство перед сном, — говорит ему Чимин, нащупывая телефон и освещая их обоих фонариком. Он видит, как Юнги мягко покачивается из стороны в сторону, будто подхваченный сильным ветром, и хмурится с закрытыми глазами, болтаясь возле журнального столика. Положив таблетки в ладонь и протянув их вместе со стаканом воды своему боссу, Чимин внимательно наблюдает за ним. — Что-нибудь болит? Делая ленивые длинные глотки из стакана, Юнги смотрит на Чимина краем глаза. В поглощающей их темноте его зрачки выглядят сюрреалистично, скрытые завесой трепещущих ресниц, пока он вяло пьёт. Его щёки опухли больше, чем когда сразу после операции, и Чимин без раздумий нежно проводит костяшками пальцев по боковой стороне челюсти Юнги, тут же отдёрнув руку, когда мужчина вздрагивает. — Ты помнишь, кто я? — в конце концов спрашивает он после неловкой паузы, в то время как Юнги наклоняется и ставит стакан с характерным бряцаньем. С угрюмым вздохом Юнги идёт по короткому коридору, который ведет в комнату, где, как помнит Чимин, есть громадный эркер с видом на теперь уже чёрную бездну, где лежит открытый океан, отделённый от небоскреба несколькими аккуратными рядами односемейных домов. — Что, б’дешь тоже спать со мной в моей постели? — ворчит старший, ковыляя к шкафу в углу, в то время как Чимин прислоняется к дверному проёму. Сквозь темноту он может только различить слабый силуэт другого, движущийся туда-сюда, пока тот раздевается, непривычный и непонятный. — Может быть, за небольшую плату, — тихо шутит он, скрещивая руки на груди и устало прислоняясь головой к косяку. Юнги игнорирует это, шаркая к своей гигантской кровати и, не говоря ни слова, падает на неё. — Голоден? — спрашивает Чимин, быстро моргая, чтобы рассеять остатки сна. — Док сказал, что пока можно только жидкости, но я не знаю, есть ли у тебя в запасе что-нибудь подобное. — М-м, — бормочет Юнги, — я в п’рядке. Чимин долго стоит на месте, думая, что Юнги, вероятно, давным-давно задремал, и удивляясь. Вдалеке вертолёт, как стрекоза, проносится по ночному небу, прямо над водой, с постоянно мигающими огоньками в этот витой, призрачный час. — Как бы то ни было, — говорит Чимин в темноту, сердце бьётся где-то в горле, а пульс такой высокий, что он удивлялся, как это у него ещё сердце работает, — я никогда не думал, что ты бисексуален. Я знаю… В смысле, ты мне никогда не говорил, но у меня есть глаза и мозги, и… я знаю, что у тебя были сложные переживания из-за того, что ты такой, — он тяжело сглатывает, что эхом разносится по комнате, и неловко почёсывает лоб. — Но я никогда не видел ничего такого, потому что ты не позволял. Дерьмово, что тебе потребовалось невменяемое состояние, чтобы хоть что-то выдавить из себя, но я рад, что это произошло. И я пытаюсь сказать, что если… если это правда, тогда всё в порядке. Я смирился со всеми твоими худшими сторонами и не ушёл, поэтому, если ты позволишь мне увидеть больше хороших твоих сторон, у меня… у меня не будет причин уходить. Как и следовало ожидать, ответа нет, независимо от того, проснулся ли Юнги или нет. Чимин думает, что, может быть, Юнги не спит. И он чувствует благодарность. Переминаясь на другую ногу, он отталкивается от стены и глубоко вдыхает. — Так что, если ты хоть что-нибудь из этого вспомнишь завтра, я… да, я просто хочу, чтобы ты это знал, — перед тем как вернуться в гостиную, он прочищает горло. — Я никогда не верил ничему, что говорят люди, и никогда не ненавидел тебя. Так что… это… ты можешь выбирать. Или нет. Я… Ну, если ты вспомнишь, — он позволяет себе подумать о будущем, в котором Юнги не знает, что он раскрыл ему, и отодвигает это на задний план, уходя прочь.

ξ

Утром на плите разогревается куриный бульон, на кухонной стойке расставлены разнообразные йогурты, овсяные хлопья быстрого приготовления и яблочное пюре, когда Чимин улавливает звуки копошения в спальне Юнги. Он кладёт вилку, которой разминал пару бананов в миске, и прислушивается к звуку льющейся воды и смыва в туалете, время от времени болезненному ворчанию Юнги, вероятно, от боли во рту. Чимин режет авокадо и начинает есть его небольшими ложками, когда слышит шаги позади себя, остановившиеся у дверного проёма кухни. Охваченный чувством дежавю, он поворачивается лицом к Юнги, который остановился на пороге с широко раскрытыми глазами, скользящими по телу Чимина, прижимая одну руку к обнажённым рёбрам под подолом огромной мятой рубашки, в мягких потёртых трениках. Всё тёмно-зелёного цвета. — Кто я, чёрт возьми? — шутит Чимин, отступая в сторону и указывая рукой на «послеоперационный» завтрак, который ему удалось сготовить из того, что он нашёл в дорогущем магазине на углу нижнего этажа многоэтажки. — Ты здесь, — выдыхает Юнги, словно это что-то нереальное, широкая ладонь на его бледноватом животе всё ещё привлекает внимание, волосы, которые Чимин видел только в геле, мягкими волнами падают на лицо — угольно-чёрный цвет поразительно контрастирует с мраморно-белой кожей. Между ними повисает тишина на его приветствие, пока чужие удивлённые глаза продолжают кружить на лице Чимина. — Ну, похоже, если я уйду, ты будешь вполне доволен умереть от голода, и, вероятнее всего, компания возложит на меня ответственность, так что… — он пытается придать лёгкость своим словам, но ему кажется, что они всё равно звучат неуверенно. — Самосохранение. Тяжело выдыхая, Юнги наконец опускает руку и делает один шаг вперёд, изучая всё вокруг. Его щёки примерно вдвое опухли, как и перед сном, но он, похоже, удалил всё постороннее, что впитывало кровь, воспользовавшись ополаскивателем, который Чимин поставил рядом с раковиной в ванной. Он пахнет мятой и апельсинами, сбитый с толку и взъерошенный, но отчетливо живой. — Ты приготовил это? — Ну, я ничего особенного не готовил, — поправляет Чимин, указывая на каждое блюдо, объясняя, почему хирург рекомендовал это Юнги, но краем глаза он видит, что Юнги продолжает тупо смотреть на него с приоткрытыми губами в неуверенной позе. После целой минуты нейтрального любования, Чимин наконец сдаётся. — Ты… ты всё помнишь после операции? — Не совсем, — тёмные, лисьи глаза медленно скользят между глаз Чимина. Его грудь почти мгновенно сжимается, и он думает, что его лицо должно заметно погрустнеть, но Чимин только кивает. — Всё нормально. Болит что-то? Я поставил твои лекарства вон там, у чайника, — Юнги лениво смотрит на них, а затем поворачивается, пристально вглядываясь, как будто пытается извлечь из окружающего как можно больше понимания. Вот только он смотрит только на Чимина. — Ты хорошо спал? — Нормально. — Хорошо, — щебечет Чимин, поворачиваясь и нарезая вторую часть авокадо на тарелку с яичницей, прикусив язык. Он только начал придвигать тарелку к себе, когда мягкий, тёплый нос прижимается к затылку, удобно устроившись там, и тут же замирает. Он чувствует горячий воздух кожей, пока тот тихо дышит, и наконец спрашивает: «Юнги?» — Я солгал. Чимин смеётся. — Я знал. Но спасибо, что сказал. Они стоят так ещё немного, и в конце концов Юнги упираются руками в края стойки по обе стороны от талии Чимина, с каждой секундой всё менее настойчиво прижимаясь носом, пока совсем не перестанет касаться его затылка. — Ты уволишься? Он пытается повернуться в кругу рук Юнги, но Чимин не удивляется, когда тот отступает, как испуганное животное, уходя в себя способами, выходящими за рамки физического мира, но пристально смотрит на Чимина, как будто бросает вызов. — Было бы очень плохо, если бы генеральный директор «Min Enterprises» приставал к своему вице-президенту по внутренним делам, — говорит он, наблюдая, как глаза Юнги закрываются. Паника, которую это вызывает в нём, несёт внутренний характер. После увиденного во вчерашнем дне, угроза как никогда становится материальна. — Так что, поскольку я уже руковожу финансовым отделом, думаю, Вам лучше сделать меня финдиректором. Глаза Юнги закрываются, его грудь дважды поднимается и опускается. — Ты всё равно будешь моим прямым подчинённым. — Ты что угодно лишаешь поэтичности, — Чимин усмехается. — Это означает «нет», — хрипит Юнги, едва потрудившись скрыть дрожь в голосе и с надеждой снова открывает глаза. Делая размеренные, неуверенные шаги к нему, Чимин сокращает небольшое расстояние между собой и старшим и нежно прижимается к губам Юнги, снова вдыхая запах цитрусовых, куда сильнее мяты, более устойчивый. Когда он отстраняется, Юнги тупо указывает на свою щеку. — У меня болит рот. Чимин закатывает глаза и снова тянется к нему с новым поцелуем, более уверенным и влажным, притворяясь, будто не слышит секундный глубокий скулёж Юнги. «Прошу прощения».