third glance

В промежутках между ответами на десятки входящих электронных писем и тихими — с паникой — сообщениями стажера-студента, час, который требуется для завершения операции, пролетает незаметно для Чимина. Только когда его привели в послеоперационную с инструкциями о том, как ухаживать за пациентом в ближайшие часы, Чимин понимает, что на самом деле ему придётся играть роль сиделки в течение следующих нескольких часов. Как только он сворачивает за угол в приёмную, он замечает Юнги, прижавшегося к углу очень уютного дивана с откинутой головой на спинку, а его щёки набиты ватными шариками, как у голодающего бурундука. — Эй, — мягко приветствует он, сцепив руки за спиной и внимательно осматривая старшего. — Как Вы себя чувствуете? Знакомые карие глаза открываются и смаргивают пелену, медленно и невинно, невероятно беззащитно. — Привет, — выдыхает Юнги, и хотя его руки безвольно лежат вдоль его столь же расслабленного тела, пальцы одной руки сжимают пустой воздух, как будто он пытается что-то схватить. — Вы знаете, кто я? — шутит Чимин, лениво улыбаясь ему сверху вниз. Ещё раз болезненно моргнув, Юнги глухо сглатывает и влажно втягивает воздух ртом, забитый влажной ватой. — Ох, ты прекрасен, — бормочет он почти неразборчиво, едва двигая челюстью и цедя сквозь зубы. Почти сразу он закрывает глаза, как будто вид Чимина причинил ему боль, лоб его морщится, когда он откидывает голову к стене рядом с собой, скрывающая его в тени. — Верно, смешно, — Чимин фыркает. — Вы можете стоять? На этот раз рукам Юнги удаётся подняться достаточно высоко, чтобы полностью распрямиться, но Чимин их недостаточно быстро ловит, и те падают на колени со шлепком. Когда он наклоняется, чтобы обхватить Юнги под рёбра, генеральный директор поднимает голову и беззастенчиво смотрит на него, по-видимому, не подозревая, что их лица слишком близко и это взаимодействие какое-то странное. — Красиво, — размышляет он, и Чимину требуется несколько секунд, чтобы расшифровать по звукам слово, которое они должны были образовать. Его щёки теплеют, и он прячет голову за чужими волосами, осторожно приподнимая Юнги. Мужчина издаёт удивлённый вдох, когда его поднимают на ноги, прижимая грудь к боку Чимина, а подбородок осторожно опускается на изгиб шеи Чимина. Вместе Чимину и дружелюбной медсестре удаётся усадить Юнги в инвалидное кресло и выкатить к машине, где они ещё целую вечность пытаются пересадить его на пассажирское сиденье. После нескольких неудачных попыток сдвинуть тушу, Чимин вздыхает и смотрит на него сверху вниз. — Ради всего святого, не могли бы Вы оказать мне услугу? Запоздало поворачиваясь, Юнги откидывается назад и, как будто видит его впервые, широко раскрывает заблестевшие глаза. «Я сделаю всё, что угодно». Бросив на него взгляд, Чимин смущённо смотрит на медсестру, которая весело посмеивается. — Иногда они такие, — ласково говорит она ему. — Всё зависит от того, как организм реагирует на лекарства. Это пройдёт к тому времени, когда он ляжет спать. — У него что, временная потеря памяти? — О, ничего подобного. Держу пари, это просто состояние бреда. Полусон, полуреальность. — Он представляет опасность для себя или других в таком состоянии? — Нет, если он только не пытается быть слишком активным. Пусть ещё поспит или полежит неподвижно перед телевизором, а потом будет как огурчик. — Не могли бы Вы подняться за меня? — умоляет Чимин Юнги и отшатывается от удивления, когда Юнги вдруг вскакивает на ноги, почти перестаравшись и не полетев лицом вперёд, прежде чем Чимин прижимает его к его своему мощному телу со слабым «уф». — Я поднялся за тебя, — бормочет Юнги, когда его запихивают в машину две пары рук, и усаживается аккуратно, пока Чимину не удаётся расстаться с медсестрой и сесть за руль. — Как тебя з’вут? Положив руку на рычаг переключения передач, Чимин за несколько секунд до выезда со своего парковочного места замирает и поворачивается, посмотрев на своего босса. Глаза Юнги опухли от того, что он только что проснулся, а его губы нелепо надулись с надрезами, блестящими и розовыми, готовые вот-вот пустить кровь. Чимин с трудом отводит взгляд от этого зрелища, знакомая скованность в груди утихает. — Ты… ты не помнишь моё имя? — Ты не г’ворил мне, — Юнги хмурится, выглядя недовольным. — Как думаешь, меня зовут? — М-м, — бурчит Юнги, раздражённо поворачиваясь к лобовому стеклу. — Т' не… ты н’помнил мне… Когда кажется, что он всё-таки не завершит свой ход мыслей, Чимин начинает движение, возвращаясь по загруженным дорогам в абсурдно пафосный район Дарлинг-Пойнт, где, как он знает, живёт Юнги. Каждую минуту или около того он бросал случайные взгляды в сторону, обнаруживая, что Юнги либо вяло моргает, пока смотрит в лобовое стекло, либо сосредоточенно, с прищуром смотрит на самого Чимина, как будто пытался решить квадратное уравнение. Они застревают на красном в нескольких кварталах от жилого дома, и после того, как Чимин некоторое время бесцельно провозился с радио, он смотрит на своего пассажира и понимает, что мужчина, наконец, смотрит на него с чем-то похожим на спокойствие — глаза опущены и расфокусированы, но определённо продолжают исследовать его лицо, будто оно содержит какой-то ответ. — Ты в порядке? — спрашивает он, слабо улыбаясь. — Ты похож на кое-к’го, кого я знаю, — отвечает Юнги расплывчато даже по собственным меркам. И хотя количество контактов Юнги, о которых Чимин не знает, исчисляется тысячами, вероятно, Чимин до глубины души чувствует уверенность в том, что он единственный, кого Юнги знает, похожий на себя. — Вот как? — интересуется он, надеясь услышать какие-нибудь грубые оскорбления, которыми он будет владычествовать над этим человеком до конца своей жизни, снова глядя на дорогу, когда загорается зелёный свет. — М-м, — подтверждает Юнги, снова откидывая голову на сиденье и блаженно закрывая глаза. «Мой любимый.» Смущённо взглянув на его профиль, Чимин позволяет себе чувствовать себя совершенно потерянным до конца поездки, и когда они припарковываются в модном гараже муравейника, Чимин думает, что ему придётся снова уламывать Юнги. Напротив, как только он открывает дверь, старший нетерпеливо вылезает из машины и бросается на Чимина, считая, что его работа сделана, как только он встаёт на ноги, опираясь всем весом о плечо Чимина и не предлагая никакого участия в трудной задаче подняться в его роскошный лофт десятками этажей выше. На полпути через гараж он чувствует, как Юнги нежно и щекотно обнюхивает его затылок. — Что Вы делаете? — пыхтит он, тяжело дыша и чувствуя, будто пытается вдохнуть под водой. — Л’бимое место, — гудит Юнги, заставляя персиковый пушок встать дыбом. — Всегда хочу его нюхать. — Что? Незнакомцы не любят такие вещи, — парирует Чимин, волоча взрослого мужчину своего роста по бетонной земле, с болью, пронизывающей мышцы. После нескольких секунд молчания Юнги прижимается лицом к шее и бормочет: «Не незнакомцы». Когда они наконец входят в лифт, Чимин толкает его к перилам и позволяет ему опереться о стену, когда кабина движется вверх, бормоча: «Ты намного тяжелее, чем выглядишь». — Ты великолепен, — быстро оправился Юнги, его глаза превращаются в крошечные щёлки, пока он пытается держать их открытыми. Несмотря на то, что в последнее время они неразлей вода, продолжая в течение двух лет якшаться и разделять тесную связь, чем Юнги не должен делиться практически ни с кем: Чимин никогда не знал, что Юнги другой ориентации. В каждом их разговоре романтические темы не затрагивались с тех пор, как Чимин упомянул о дорогом свидании, которое он запланировал с бариста из своей любимой кофейни по соседству, а Юнги оборвал его, приказав вернуться к своей работе; Юнги никогда не ставил что-то столь же обычное, как свидание, в свой рабочий календарь. Слышать, как он так открыто говорит о чём-то, от чего раньше он только скованно отделывался, очень неудобно. Особенно осознание того, что они двое мужчин, которые оба интересуются мужчинами. Чимин изо всех сил пытается вспомнить, был ли он таким раскованным, выходя из операционной, но сколько бы он не старался, это меркнет по сравнению с тем, когда двери открываются с бодрым звоном, и Юнги добавляет: «Н’поминаешь мне Чимина». Решив ответить на это молчанием, ему удаётся добраться до лофта Юнги, осматриваясь с широко раскрытыми глазами, пока идёт с ним к мягкому серому дивану у стены, осторожно опуская на него Юнги. Однако, когда он пытается выпрямиться, то спотыкается о вытянутую ногу Юнги и плюхается на второго с каким-то хрипом, пытаясь найти опору на диванных подушках. — Ух, — бормочет он, почему-то чувствуя себя странно и неправильно, хотя ощущение того, что мягкие волосы Юнги касаются его виска, необъяснимым образом успокаивает его. — Что? — Очень жарко. Чимин издаёт тихий смешок, убирая длинные волосы с шеи Юнги, внезапно осознавая, насколько близки его губы к коже — несомненному желанию, которое охватывало его каждый раз, когда он украдкой смотрел на ровные, мраморные просторы Юнги, которые появляются только тогда, когда тот очень устал или измождён, развязывая галстук за столом и расстёгивая рубашку для более глубоко дыхания, медленно вытягивая шею, которую Чимину хочется укусить и не отпускать. Медленно, но твёрдо поднимаясь на колени, Чимин освобождается от хватки Юнги и прижимает руки мужчины к груди, укладывая на спину и накрывая одеялом цвета морских водорослей с застенчивым смешком. — Давай я принесу тебе воды. Тебе стоит немного поспать. — Не зн’л, что мне отправили домой домой с т’кой просс… преце… проц… — Процедурой. Стоматологической процедурой, — нежно поправляет Чимин, вытаскивая из кармана небольшой бумажный пакетик с последующими лекарствами и раскладывая их аккуратным рядом вдоль края кофейного столика цвета шалфея у ног. Юнги и его любовь к зелёному. Учитывая всё, что связано с Юнги в последнее время, удивительно, что Чимин никогда не позволял себе думать об этом раньше. — Вы п’можете мне выздороветь, медсестра? — радуется Юнги, что звучит так нелепо, но когда Чимин обращает взгляд, то видит, что старший смотрит на него с чем-то подозрительно похожим на доверие, без цинизма. — Ты поправишься сам, — обещает он, сворачивая к двери, которая, похоже, ведёт на кухню, и заглядывает внутрь. — Как и всегда. Он обнаруживает, что лофт, несмотря на высокие потолки и открытую планировку, на самом деле представлял собой лабиринт огромных комнат, скрытых в тени, чистых и просторных, но совершенно очевидно пустующих. Там, где он уверен, что поставил бы растение в горшке или стеклянную витрину, чтобы использовать естественный свет, струящийся из огромных блочных окон, одна лишь пустота. Повозившись на минималистской кухонной стойке, установленной симметрично внутри почти полностью кирпичных стен, он возвращается к дивану, обнаруживая, что Юнги всё ещё не спит и выглядит расстроенным. — Ты начинаешь просыпаться, старичок? — Вс’гда один, — резко и бессмысленно произносит Юнги. — Тебе это не нравится? — легко спрашивает Чимин, усаживаясь на диван и опираясь локтями о колени, поймав взгляд Юнги. — Кажется, тебе это нравится. Мелко зевая и тут же морщась от боли, Юнги, кажется, внезапно сосредотачивается на ощущениях во рту, перекладывая ватные тампоны. Без предупреждения он суёт два длинных пальца и вытаскивает мокрый, окровавленный кусок марли из-за щеки, заставляя Чимина вскрикнуть, в панике оглядывающегося в поисках салфетки. Мрачный, хриплый смех заставляет его с недоумением уставиться на Юнги, когда старший просто бросает марлю на кофейный столик, сделанный из камня и легко поддающийся чистке, но это зрелище всё равно заставляет Чимина отшатнуться. Довольно грубо Юнги вытирает кровь со щеки и делает глубокий, прерывистый вдох. — Л’ди думаю, они знают. Размышляя о том, насколько ему нужна эта работа, и понимая, что он хотел бы быть здесь с Юнги даже без неё, Чимин придвигается на диване поближе и изучает мягкий наклон носа своего босса. — О чём? — Мне. Я… Они д’мают, что я не знаю, но я знаю. Я один, потому что у меня нет выбора. Раболепство перед носом, подлость за моей сп’ной, и… и они используют меня, — тянет Юнги, медленно закрывая глаза, но голос остается твердым. — Всегда хотят просто использовать меня. — Я не хочу тебя использовать, — говорит ему Чимин, и его разум кричит «лжец!», но это просто другая правда. Он прижимает прохладные руки к щекам и опускает взгляд в пол. — Я уверен, есть много людей, которые этого не хотят. — Я… я… — голос Юнги вдруг взлетает, его глаза открываются, устремляясь к потолку, когда он, кажется, начинает радоваться возможности поделиться. — Я не думаю, что Чимин делает это. Это кажется слишком изощренной уловкой Юнги, чтобы нарочно обращаться к нему от третьего лица, поэтому Чимин расслабляет плечи и подпирает подбородок рукой, слушая. — А ты? — Нет, но он пр’сто ненавидит меня, — на секунду кажется, что всё, но потом Юнги лицо морщит и отворачивается. Чимин наблюдает, как неровно поднимается и опускается его грудь, но не похоже, что тот собирается сказать что-то ещё, поэтому странная тишина затягивается. — Он не ненавидит тебя, Юнги. Требуется некоторое время, чтобы получить ответ, но когда оно приходит, он смиряется. — По крайней мере, его ценят, п’нимаешь? По крайней мере, он это знает. Просматривая график его зарплаты и все способы, которыми он смог позаботиться о себе и своих родителях всего за три коротких года с момента повышения, которое Юнги дал только Чимину и, по сути, назвал «своей сучкой», с чем Чимин не может не согласиться. Разные поездки, в которые его приглашал Юнги, когда бизнес заводил его за границу, давали возможности, о которых он и мечтать не мог до прихода в компанию. Но всегда казалось, что это сваливалось с неба по случайности или обстоятельствам, а не по намеренному решению Юнги. Теперь он чувствует себя ничтожеством, понимая, как Юнги думает о Чимине наедине с собой, что он никогда ему не приписывал. — Я уверен, он это очень ценит. — Ты п’хож на него, — рассеянно говорит Юнги, лениво почесывая висок. — Ты уже говорил это. — Но не такой красивый. Сдерживая смех, Чимин наклоняется ближе — теперь лишь ничтожное расстояние отделяет его подбородок от груди Юнги, которая выглядит тёплой и удобной. По-прежнему в своём таком же немятом рабочем костюме, он должен выглядеть немного нелепо, но у Чимина всё равно сжимается живот. — Вот как? — М-м, — измученные глазёнки впиваются в него взглядом, и Чимин может сказать, что Юнги лжёт сквозь зубы, когда он подкрепляет этим «Чимин красивее». Громко смеясь, он качает головой: — Я думаю, что я такой же красивый, и думаю, мы похожи. Глаза Юнги сужаются, а потом обретают здравомыслие. — Встань и повернись, чтобы я убедился. Чимин, низко опустив голову, хохочет, робко отступая от дивана и кружась на месте. — Ты сегодня сам не свой. Беситься будешь, когда придёшь в себя. — Никаких отличий, — неразборчиво бормочет Юнги, а затем жмётся ближе к дивану. — Ты уходишь? — Нет, я не уйду, Юнги. — О, — гендиректор открывает глаза, удивлённо моргая. — Ты назвал моё имя. Никогда не обращаясь к Юнги каким-либо конкретным термином в офисе, и с чувством неловкости продолжал звать его «сэр» и «господин Мин», но теперь, когда тот так уязвим, Чимин дал себе волю, да. Он задается вопросом, сочтёт ли это Юнги непростительным в ярком свете завтрашнего утра. — Всё хорошо? Юнги фокусируется на губах Чимина, решительно обводя их глазами. — Скажи ещё раз. Губы растягиваются в широкую улыбку и грудная клетка наполняется теплом, — Чимин не может остановить это явление, вид которого, кажется, заставляет Юнги ещё больше тает на подушках. — Юнги. — Ещё, — медленно, сонные глаза закрываются и открываются. Чимин понижает голос и наклоняет голову, пока их лица не оказываются на одном уровне. — Юнги. — Ещё.