Виновен в твоих порезах

Хочется избить кого-то. Себя, его, кирпичную стену – не столь важно. Арсения слишком много везде: в голове, в реальности, в рассказах и снах. И он, блять, слишком влюблён. Портфель полетел на землю, когда Шаст нашел глазами парня и побежал за ним. Тот будто спиной почувствовал это напряжение и бросился в бегство. Дыхалка у первого закончилась быстрее, и он остановился. Собрав всю силу голоса, сквозь отдышку Шастун хрипло крикнул баритоном: — Стоять. Холод бежал по спине мурашками, но на свой же страх Попов остановился. Первая мысл, посетившая Антона гладила набросился на него с кулаками, но так же будет не зрелищно. Тем более на его крик собиралась толпа их быстро разнимут. Зачем драться, если у него есть методы круче? Разум Арса подкидывал идеи, что же сейчас будет, и ни один сценарий не был утешительным. Снова круг из зрителей, снова Антон вещал, снова Арсению не обойтись всего лишь парой царапин. Некий эффект "дежавю" расползался по венам, и от этого каждый из них одновременно сглатнул ком в горле. Икорки побежали по коже, но обоих они будто обожгли. Арсений не видел смысла останавливать этот словесный понос, а Антон просто не хотел. Наверное, он все-таки садист. — Какой же ты тупой, — в зелёных глазах заблестела тоска из-за голубых глаз напротив. Будто им жалко друг друга и делать этого вовсе не хочется, но слова так и льются нескончаемым потоком изо рта Шастуна, обусловленные тупым животным желанием нанести вред. Хотя вред он наносил только себе, ибо с каждым его словом что-то невидимое, но бесконечно тяжёлое садилось на его хрупкие и тощие подростковые плечи. Внутренности снова горели, ноги снова становились ватными а мозг превращался в кашу, и будто царапали уже его тело и душу в добавок. Против природы идти нельзя, но Антон явно пытается попробовать. — Мы знакомы пол, мать его, года, но ты уже наворотил такой хуйни. Мне стыдно, новенький, за то, что, блять, ты – моя судьба. — Антон, не надо, — вроде бы холодно сказал Арс, на самом деле всеми силами стараясь закончить разговор достойно. Он должен был хотя бы попытаться прекратить это издевательство. Толпы вокруг них становилось все больше и больше. Блять. — Иди нахуй. Так приятно выводить меня из себя, сученок? — что-то отвратительное и мерзкое прорастало в Арсении с каждым оскорблением, и тут уже даже не в глубоких рваных ранах дело. Он жопой сердцем чувствовал, что с Шастом происходит то же самое. Сначала каждое слово было оглушающим, но Попов держался. Ему больше жалко было его, чем себя. Физическая боль скопилась на нем, но а всю моральную Шастун взял на себя. Царапины пройдут, а неприятный осадок останется надолго. Страшно представить, насколько дольше. — Ты хули не реагируешь? Не больно, пиздабол? Я сделаю тебе больно. Уже, Антош. Уже. Арсений еле стоял на ногах, но если хорошенько сконцентрироваться на равновесии, удастся не упасть. Сконцентрироваться только на этом и оставалось, ибо если начать вслушиваться в то, что сейчас несёт его "суженый", он просто разревется как девчонка или сдохнет прямо тут от потери крови (как оказалось, чем больше связь, тем глубже порезы). — Какая же ты гнида, Попов. Ебучая крыса, которая отобрала у меня друзей, нормальный сон и отношения с бабкой. До твоего прихода все было лучше, конечный пидорас. Нахуй мне наказание в виде тебя? Мне и так не особо хорошо живется, — после такого потока слов даже самому Шастуну нужно было немного помолчать. Он уже умирал изнутри, но когда заметил, что Попову будто бы все равно, гнев нахлынул новой силой. Надо будет покаяться потом. — Ну ты и стерва, блядь. Ну че, говно, не больно? Я заставлю тебя скулить, пес. После последнего у Арсения глубокий порез проседает в аккурат на шее, а Антон зажмуривает глаза, будто в надежде на то, что это просто сон и падает на колени. Толпа молча смотрела: никто не ахал и не жалел его, кроме Арса. Тот же хотел бросится к нему, потом из-за гордой обиды одернул себя, но все равно через мгновение уже скользил коленями по заледеневшей протоптанной дороге. Шастун крепко заключил парня в объятиях. Всхлипы приглушались курткой, Антон как замерзший котенок прижался ближе к изрезаному под одеждой телу Арсения. Один из них начал дрожать от усталости, а другой беспорядочно шептать "прости". Из толпы к ним подбежал Дима с Оксаной, а Сережа и Ира разгоняли остальных зевак, у некоторых из которых зародилось вопросы и даже претензии к увиденному. Периодические крики ребят, по типу: "Да нахуй всем не всралось мнение твое. Пиздуй лесом, пока я тебе не наваляла" и "Какие-то вопросы? Хочешь, за угол отойдем, перетрем по-мужски?" вызывали смех Попова и улыбку сквозь слезы Шастуна. — Ну, пока они существуют, бояться нечего, — подбадривающе выговорил Арс, хотя сам сейчас нуждался бы в поддержке. Но что поделать, Антон не мог ничего ему дать, он слишком пуст для этого и способен, похоже, только на насилие. Попов боялся случайно сказать "нам", ибо они — это слишком болезненное сочетание (Варь, ну сорян, я не могу не спиздить эту цитату). Прошло минут пять, а потом Арсений снова стал холодным. Все конечно понятно, но это не отменяет всех тех оскорблений и грязи, которую вылил на него Антон. Он — не игрушка, и не намерен все прощать. Попов с помощью дрожащих рук встал с продрогшей земли, пошатываясь на дрожащих ногах. — Ты уйдёшь? — коротко спросил Шаст, впервые смотря на Арсения снизу-вверх и уже предугадывая ответ. — Да. И ответить нечего, потому что Антоха "по факту" заслужил этого, и не собирался спорить. *** — Арсю-ю-ш, — услышал где-то над ухом Попов и сквозь сон улыбнулся. — Мы все проспали. На левой стороне кровати Антон заворочался и, как обычно, скинул одеяло на пол. По коже за секунду пробежал приятный холодок, а потом Шастун сел сверху с целью окончательно разбудить парня, накрыв его своим теплым телом. — Блятство, — все еще не распахивая глаз выдохнул Арс, искренне сожалея об опозданий. Только потом до него дошло. — Стой… а что мы проспали? — Встречу с заводчицей. — И слава Богу. Нахуя нам эта собака? — Ну Сень, — строя щенячьи глазки произнёс Антон. — Мы же договаривались. — Меня зовут Арсений. — Слушаюсь, мой господин, — в шутку зацеловывая его графскую руку и параллельно закатывая глаза прошептал Шастун. — Как думаешь, у нас осталось пожрать че со вчера? — недовольно, как обычно по утрам пробурчал Попов, скинул с себя Антона и встал с кровати, светя огромным количеством заживших шрамов. Они на всю жизнь, и их нельзя удалить никаким путём – выглядит так пугающе, будто Арс подвергался пыткам или много лет занимался селфхармом. А на Антоне такая только одна, да и то заметная только на загоревшей коже – на щеке. И это то, за что Шастуну стыдно. Нет, совсем не за царапину, а за те острова боли, которые навсегда застыли на его Арсении. Неудобно каждый раз видеть его раздетым и невольно вспоминать недалекое прошлое. Он до сих пор думал, что в такие моменты ловил на себе осуждающий взгляд Арсения, но честно старался искупить вину. Все эти шрамы зацелованы им уже сотни раз каждый, и пусть Попов смущенно смеялся и краснел, но для Тохи это действительно важно. Арс его простил давно, но он сам себя не простил. Он изуродовал такое прекрасное тело парня по своей подростковой глупости, и теперь так жалеет об этом. Что самое интересное – Попов нашел в себе силы все отпустить. И от этого у Антона до сих пор взрывается мозг. Да, ему долго долго приходилось бегать за ним и выпрашивать прощения, но в итоге то он его добился. Добился, и теперь самый счастливый человек на земле. — О чем задумался? — все так же сонной перебил поток его мыслей Арс, натягивая футболку. — Ну не расстраивайся, Антош заведем мы этого ебучего спардалея. Антон думал совсем не о собаки но все равно невольно улыбнулся до ушей: — Спаниэля, — поправил он. — И его тоже.