Кукловод за счет здоровья

«На пачке сигарет было написано: убивает. Но он же не курил, так почему?» ...укутанный по верх кофты одеялом, Антон вместе с родителями и сестрой едет в отнюдь не теплом салоне старой машины, куда-то в глубь густого леса. Бесконечное молчание. Родители, что готовы перегрысть друг другу глотки, дай только повод. Дорога в будущий дом. Всё это сильно напрягало. И только безмятежный и столь невинный сон Оли на руках у брата помогал расслабиться. Она сопит, забавно подёргивая пухлым носиком. Старая, уставшая от жизни черная девятка, подпрыгнула на кочке и с противным жужжанием продолжила ехать вперед, без разбора натыкаясь на ухабы, ледяные глыбы, ямы. Маленькая девочка недовольно ворочалась, зарываясь в одеяло все глубже.       Антон не отрывал взгляд от размытого окутанного слоем льда вида за окном. На стекле выплясывали ледяные узоры, они складывались в картинки - вон букет цветов, зверь, ни то лиса, ни то волк, листья крапивы. Прикоснувшись теплой ладонью к окну слой оледенения растаял, сделав своеобразное окошко. Мимо пролетали заброшенные поля и огороды, покрытые нескончаемым слоем снега, рощи и перелески - белым бело. Да до такой степени, что в глазах не приятно рябит, пейзаж размывается, собираясь в одно противно не различимое пятно. Парень снял очки, двумя пальцами потирает переносицу, жмурясь, может заставляя глаза забыть до неприличия яркий сюжет, а может от жжения на груди от похолодевшего метала кулона. Еще несколько месяцев назад Антон не мог и предположить, как изменится его судьба. Не допускал и мысли о том, что мог уехать из родного города, где так дорог был каждый домик. Где вырос. Где их можно было назвать семьёй. Где совсем не давно добродушный сосед, вечно заходивший по праздникам - подарил Оле маленький, пушистый, школьный портфель, а брату принцессы - плеер. Машина начала сбавлять скорость. — Приехали. - грубый голос отца разбудил девочку. Заставил вздрогнуть, резко подскочить и со страхом поселившимся в душе, схватить сумки лежащие рядом, вываливаясь из салона. Дом встретил холодом, по телу пробежали мурашки. Каждая деталь здесь напоминала о прежней жительнице и хозяйке дома. Всё то же распятие, висящие над входной дверью: оно наверняка видело стольких людей, входящих и уходящих из старой избы навсегда. Чёрное, словно впитавшее в себя все людские пороки за долгие годы под этой крышей. Знамение ширкнуло по стене острой стороной. Как-будто дая разрешение на заселение, дом заскрипел под напором ветра. — Быстро по комнатам и вещи разбирайте, а я печь растоплю. Скрипучая лестница повела детей наверх. Половицы закряхтели, ржавые водостоки застонали, чердак будто населили глухие сквозняки. Дом играл музыку, сочитая её с запахами. Две находившиеся рядом комнатки. Оля с вохищением заскочила в одну из них, закрывая за собой дверь. Решение принято, Антон потянул за ручку оставшейся комнатушки. Пред взором воцарилась темнота, мрак затих в углах ожидая дальнейших действий незнакомца. Между завалами хлама: пыльного абажура, широкополых шляп довоенной моды, советской кровати опертой о стену и окном, забитым ватой по бокам. Самым главным было... — Мне это все разгребать... С первого этажа донёсся взвизг, по характеру больше похожий на злобный рык недовольного кота - опять ругаются. Протиря жирный слой пыли с письменного стола, парень думал о том, что же будет дальше. Раньше все было иначе, сейчас отношения родителей было на грани развода. Брак. Самое подходящее название для кладбища спокойной жизни. С самого детства Антон только и слышал: вот вырастешь заведешь семью, жену да детишек, построишь дом и, конечно, будешь горбатиться на не любимой работе по 17 часов в день, тогда поймешь. При всем этом взрослые умудряются говорить исключительно о плюсах сосуществования группой людей, разделяющих обязанности семьи. Дома тебя встречает супруга - это приятно. Глядя на лицо спящего ребенка,ты думаешь - вот оно счастье. Но зачем? Говорить «Я дома!» по приходу - обычное дело. Повесь плакат с любимым персонажем, певцом или актёром и здоровайся с ним. Соразмерной разницы нет. Ребёнок - если ты видишь его только спящим, значит, ради него ты погряз в аду сверхурочных...- И как вообще можно называть это счастьем. Глаза женатых людей, которые, казалось, должны быть наполнены радостью - испорчены. Как и мои. Как и моих родителей. Всё чаще они начали ругаться . Это стало рутиной. В помутневшем сознании изредко пролетала мысль: «Наверняка это из за меня.» Им пришлось поменять все свои цели, мечты; продать все то, на что зарабатывали с таким трудом добрую часть жизни и все в пустую...

***

Через неделю Петровы обжили дом. Казавшийся с наружи маленьким и трухлявым, внутри оказавшийся довольно просторным, разделяя четверых человек двумя этажами и толстыми стенами. Рано утром отец уезжал в город на работу, возвращаясь только вечером. Мама много нервничала. Она стала раздражительной: то и дело встречаясь с ней взглядами, детям хотелось провалиться под землю. Соседей рядом не было - только лес, окружавший дом, будто держа его в заперти, отделяя от основной деревни. Складывая все факты воедино, словно пазлы в одну общую картину, Антону начало казаться, что он совсем один. Только сестра изредко вертелась под ногами, прося поиграть или посмотреть с ней затертые, чуть ли не до царапин на диске, старые диснеевские мультики. Всю ночь ветер скребся в окна когтями. Бесконечная песня вилась, словно верёвка, сплетенная из тонких, насмешливых голосов. На небольшой кухне было тепло. Запах манной каши и крепко заваренного чая напоминал о тех недалёких временах, когда у Петровых была традиция: каждое утро буднего дня всем вместе садиться за накрытый стол и завтракать. Это когда-то была единственная традиция, объединявшая семью. Но сейчас и она разбилась о скалы, словно корабль. Оля уже позавтракала, отодвинув пустую чашу - взялась за печенье. Хрустела с аппетитом, то и дело запивая горячим напитком, выпуская довольный цок языком. -Пока не съешь - из-за стола не встанешь! Смутная тревога распирала. Парень съёжился от пронзающего взгляда со стороны матери. Он его не видел, не видел тех померкших глаз, вероятно, смотря на него, как на причину всего случившегося или так просто казалось из-за бессонной ночи, чёрного леса за окном, и угрюмо светящей луны... В ту ночь вспоминались слова бабушки, что не так давно ушла на покой. Сидя на краю теперь Олиной кровати, она рассказывала внуку самые сказочные истории, предостерегала от опасностей, пела песни и колыбельные. Особо запомнившийся рассказ был о местном лесе: — Тайга особое место, дитятко. Она к тебе присматривается, принюхивается. Аль понравишься - в беде не бросит. А будешь проказничать - схватит за бочок и утащит за собой под землю. Тут и дело с концом. Бабушка была ласковой, никогда ни с кем не ссорилась, не ругалась. Помнит Антон, как родители отвозили его на все каникулы в деревню - там он помогал в огороде, по дому и слушал многочисленные истории о прошлом, о войне. Там они до позднего вечера играли в настольные игры и смотрели старый, ели ловящий сигнал телевизор. Там случилась и первая дружба. А когда родители приезжали - мальчишка весело бежал к ним на встречу, обнимая, и без умолку рассказывая о том, как хорошо провел время. Тогда еще не было этих сводящих с ума криков до глубокой ночи, разбитой посуды, взаимных обвинений. Родители еще любили друг друга. «Бедная Оля. » - думал про себя старший - «Так и не увидит этого счастья, что скрывалось в мелочах». Ей всего то семь исполнилось, а она повидала всякого. — Антон, ешь быстрее - каша остынет. В школу уже пора, так что... —Да все, понял. Наскоро парень запихал остатки комковатой массы в рот, запивая уже остывшим чаем. —Спасибо. - прохрипел мальчик в надежде услышать «Хорошего дня, сынок», но ничего, лишь сестренка помахала рукой, продолжая хрустеть печеньем. Одевшись и схватив сумку парень выбежал во двор, вдыхая морозный воздух полной грудью. — Какие они, одноклассники? - думалось всякое. Все же переходить в другую школу на последние года безрассудно, к тому же, зная о жестокости подростков в этот период - надеяться голубоглазому коротышке не на что. Переферическое зрение изрядно подводило, все больше начинало казаться, что кто-то из-за кустов, из глубины леса - следит, поджидает, чтобы в один момент схватить и утащить - как и говорила бабушка.

***

Класс был полон. Чопорная учительница смерила незнакомца раздражённым взглядом поверх очков. – Здравствуйте, я новенький. — Хм.. звать то как, класс точно не перепутал? Фигура мальчика явно не говорила о её правильности: мнение о том, что парень, будучи 17 летним, не может быть маленьким и хрупким, поглотило и классную руководительницу. — Антон Петров, мне сказали пройти в 305 кабинет 10 класс. Она долго смотрела, её тяжелый взгляд будто пытался уличить в обмане. Слева наблюдали размытые лица. Класс дышал, фыркал единым организмом, как опасный зверь. — Что за бардак. Понаберут эх...Вон сядь туда, а я сейчас - сейчас я им устрою. - учительница указала пальцем на свободную парту, стоявшую практически в конце первого ряда, а сама вышла из кабинета оставляя за собой лишь стук каблуков. Будто приговорённый к расстрелу перед строем автоматчиков, десятиклассник побрел на указанное место, чувствуя глумливые взгляды и насмешки. — Вот попадет ему от Пятифана. - по классу прокатился сдавленный смех. Эти слова заставили взволноваться еще больше. Но даже так, надменный вид белокурого ни чуть не дрогнул и дабы не упасть лицом в грязь, мнимо надеясь на спокойное обучения, он двигался дальше. Парта была довольно высокой. Усевшись на полный противоположности стул, парень вынул учебник и словно зверек насупился, в ожидании дальнейших событий. Толстяк, сидящий на парту вперёд, обернулся. — Эй, очкарик! Детский сад чуть дальше, если че тут взрослые учатся. - растягивая улыбку, толстяк воззрился своими маленькими, заплывшими глазами на незнакомца, а класс в одночасье загоготал. Ожидания оправдались. Подросткам и правда было важно самовыразиться за счет унижения других. Что в одной, что во второй школе: года идут ничего - не меняется. — Ты че, не только слепой, но и ещё и глухой? - продолжал толстяк. — Ты скорее не взрослый мальчик, а тупая свинья, раз продолжаешь унижать незнакомцев. - голос этот услаждал слух, звучал мягко и учтиво. Однако если прислушаться, было нетрудно заметить, что на самом деле от него веяло холодом, и настрой у Антона был отнюдь не самым теплым, отчего вся его мягкость более походила на коварство. Это было слышно всем: одноклассники затихли. Кадык "свиньи" дернулся, глаза округлились. —Ты....ты... Продолжения дискуссии, казалось, было не избежать, но дверь кто-то пнул с другой стороны и она с отвратительным скрипом открылась, чуть ли не врезаясь в стену с которой уже падала штукатурка. В проёме показалась фигура. Это был парень, высокого роста, приятной наружности. Беглый взгляд на этого человека рождал мысли о чем-то грубом, властном. На нем была белая рубашка, мятая - от чего видно было, он не гонится за изяществом внешнего вида. Темные слегка взъерошенные волосы подчеркивали острые скулы. Громкий размеренный голос медленно проговорил: — Че шумим на весь коридор? Позади того самого парня всплыла фигура классной руководительницы. — Какие люди решили нас посетить, какими судьбами, Рома? Значит его зовут Рома. Имя отразилось где-то на грани сознания. Будто что-то давно утерянное резало изнутри, пытаясь напомнить о себе. — Здрасте, вот решил что заскучали вы тут, хотя.. - окинув взглядом маленькое существо, явно занявшие не то место, Рома продолжил. - Смотрю, вы мне замену нашли. — Тебе? Да не в жизнь. Иди садись, пол урока потеряли, как экзамены собрались сдавать... Вальяжной походкой под бурчание учительницы, будущий сосед направился напрямик и бухнул сумку с учебникам на пол. — Двинься. Лилия Павловна начала урок. А в голове Петрова были совсем не "традиции русской и мировой литиратуры", на середине занятия толстяк вновь обернулся, буравя взгляд и улыбку в зубы - о, этот взгляд сулил долгие дни, недели, месяцы издёвок и тычков. На душе у Анона было сыро, он съежился, но продолжал делать вид не замечающего. Где-то внутри клокотало предвкушения мести за то, что пришелся не по нраву жирдяю. — Чё пялишься, Сёма, давно в бубен не получал? - взгляд соседа по звериному вцепился в тучную массу, что нарушала границы дозволенного. На секунду класс затих, как будто вторил продолжению, но Семён вовремя отвернулся, отодвигаясь как можно дальше от парты, к которой еще минуту назад жаждил придвинуться как можно ближе.

***

Весь остальной учебный день сосед проспал. Но каждый раз поднимаясь смотрел на всё угрюмо, с полупрезрением, с явным недоброжелательством ко всему окружающему, будто готовый бранить всё и всех на свете. Темные газа лишь единожды скользнули по лицу Петрова, плано перекатились, вглядываясь в голубые глаза. От этого Антона незаметно передернуло. К парню, боле похожего на волка, никто не лез, даже на переменах, подметив это на свой страх и риск белокурый держался рядом - никто не лез и к новичку. Однако на одной из перемен зеленоглазый шатен лениво отклеился с места и побрел проч из кабинета. "Нет, я не могу догнать его и пойти с ним" — шепоток разума растворился во мрачной мине. Карандаш путешествовал из руки в руку, но листок так и не складывал линий, только колючие завитки, сеточки различной толщены, горошек и...растекавшийся амёбой желтоватый плевок. Поправив очки выпустив спокойный вздох, Антон перевел взор. Семен. Он сидел на против, в его глазах горело садистское веселие, словно во взгляде ребенка, подносящего горящую спичку к беззащитному майскому жуку. Рыжий загоготал охлаждая пыл вскипевший в груди под белыми одеждами. — Ой, Антоша, я не заметил. Прости-иии. — Не заметил? - повторил за обидчиком белокурый. — Тогда... — Давай-давай, продолжай, очкарик. — через мгновение перехватил инициативу Семён. — Че примолк-то? Нам всем очень интересно. — он осмотрелся по сторонам, где к счастью сидела большая часть класса. Бледные губы растянулись в нахальной улыбке, Антон уже привычно осмелел: — Вот посмотри. Картина, открывшаяся всеобщему взору, была прекрасной и до устрашения непривычной. Семен не шевелился: изумленный застыл, как статуя Давида. А все потому что, хилый с виду новичок аккуратно подняв тетрадь с громким шлепком впечатал ее в прыщавую физиономию. Благоразумно было бы бежать и больше никогда не появляться в этой школе, но терять семнадцатилетнему было нечего и потому он учтиво держал тетрадку не дая ей упасть. — Теперь видишь? Плохое зрение не является оправданием для слабоумия. Тетрадка опала на пол. Лицо на против будто парализовало гневом: щёки стали краснее прежнего, прыщи побелели, словно головки личинок. Он продолжал молчать будто экстрасенс Алан Чумак загипнотизировал его, лишив воли. — Лилия Павловна! Лилия Павловна! Петров Бабурина ударил! — разбудил класс восхищенный, до терпкой сладости во рту, голос девочки с длинной косой.

***

      После занятий, безоговорочно было принято решения задержаться в коридоре, дабы не идти вместе со всем явно не доброжелательным скопом. Пятнадцать минут прошло - пора. Школьный двор опустел только, пару ребят из младших классов кидали друг в друга снежки. Входные двери скрипнули и школа начала удаляться за спиной. Ускоряя шаг, Антон дышал желанием оказаться дома как можно быстрее. Вот уже и берёзы, и холм. Но желаниям не всегда свойственно сбываться. Из вечной темноты за соснами, как дикарь из пещеры, вышел ухмыляющийся во все 32 гнилых зуба Семён. —Ну здорова, Антошка. В нос шибанул запах пота. В горле образовался ком. Здоровяк сплюнул сквозь щель в зубах и резко толкнул хрупкую фигуру впечатывая её спиной в дерево. — Ты, сука приезжая, - жирдяй наклонился, ухватил за ворот куртки сжимая, подтаскивая ближе к своему лицу. Из его рта воняло — было невыносимо противно. — Я покажу, кто тут главный. Только теперь оказавшись меж дерева и огромного Семена, Антон посмотрел на него пристально с искрой во взгляде, а на высокомерные слова лишь коротко усмехнулся: «Хэ-хэ». Семен вскипал на глазах, лицо его покрылось алыми пятнами, — Паясничаешь значит! - уже с искренним гневом воскликнул тот. — Твои слова всего-навсего показались мне смешными, вот и все. Воротник сжался еще сильнее, передавливая горло. Свинья замахнулась, и кулак устремился прямо в лицо. Первый удар, на удивления жирдяя был отражен и теперь уже сам Антон переходил в наступление. — В твоем возрасте, — ровно проговорил Петров, — пора бы уж и эволюционировать. — Тумак пришелся в щёку противника и прыщи, которыми было обсыпано все его лицо, заплясали под костяшками, как поверхность киселя. Удар был слабее чем ожидалось, нападение со спины не самое чистое наказание. Хрупкое тело пронзила боль. Солнечное сплетение. Перехватило дыхание. И вот Антон не в состоянии ни вдохнуть, ни выдохнуть. Лицо оказалось следующим до чего дотронулись жирные руки. Очки хрустнули, слетая куда-то в сугроб. Семен повалил в снег, сам оставаясь стоять и теперь уже ногами запинывал жертву. Из горла вырвался болезненный стон. — Ба, как заныл. А ты, случаем, не педик? - мучитель смеялся, не прекращая пинать куда придется. Боль все нарастала. Ухо пульсировало, пекло, точно его отрезали, а поверх пришили ком крапивы. Антон закрыл глаза, слушая радостный хохот, наполненный ядом, и коротко выругался в душе. — А что, я тебе понравился? Извини свиньи не в моём вкусе. Снег вокруг местами становился алого оттенка. Речи рождаемые в душе усугубляли ситуацию, пока болезненные стоны наполняли небольшую опушку. До сих пор не имея шанса вдохнут, жертва ежилась глотая воздух ртом. Горло раздирало морозным воздухом, Петров готов был расцарапать его, лишь бы избавиться от невыносимого чувства. «Здесь придет моя смерть? » В ушах звенело, перед глазами плыло, пришлось до боли сжать их. Хрупкий мальчик, хилого телосложения. Может он бы зарядил пару не хилых ударов если бы не был взят в расплох. По лесу волной прокатился громкий свист, он заставил обратить на себя внимания. — Отошел от него, живо! Мучитель оторвался от пыток. Антон больше не чувствовал новых ударов - только что-то упало не так далеко, что-то тяжелое. — Не по пацански поступаешь. — Не по понятиям, на. Два голоса звучали все тише, где-то на кроме сознания. — Тош, ты как.. Что-то теплое прикоснулось к щеке, так ласково и воздушно, кто-то приподнял тело с холодного снежного покрова и будучи бессильным — Петров отключился.