Черная соль

Солоне тринадцать. Эльфийка с вытянутым лицом и большими глазами смотрит на неё из-под кипы бумаг — смотрит так, будто видит перед собой только гулкую пустоту, звенящее ничего — и говорит… Нет, не говорит, произносит, глухо и вяло, словно мертвая рыба: — Имя, фамилия. Внутри все вопит и натягивается до предела, и сжимаются кулаки, и ногти впиваются в кожу — разнести, к демонам сжечь тут всё… Но выбора нет и больше не будет, как не будет больше дома и солнца, мамы и папы, няни и лимонных пирогов… — Солона Амелл.

***

Солоне пятнадцать. Безродная уродина, она уже достаточно взрослая, чтобы понимать — та фамилия, которую она всегда носила гордо и громко, её фамилия, — уже не больше, чем набор звуков, горстка букв, несуразным почерком поставленных рядом на желтых листах. Мир рушится и выстраивается заново — ободранный и тусклый, Солона чувствует себя в нем грязно-рыжим пятном, слишком цветным, чтобы быть незамеченным. Её и правда замечают — перешептываются за спиной, паутинкой по ветру разносят шепотки: знаешь, это же та самая, устроившая пожар в столовой; интересно, как именно она выбилась у Ульдреда в любимчики; ты бы только видел эти пятна у неё на лице… Солона не поднимает голову от учебника, даже когда чья-то тень падает на страницы. Тень долго переминается с ноги на ногу, а потом делает вдох и говорит: — Привет. Я Йован.

***

Солоне семнадцать. Йован — унылый и рыхлый, податливый, как глина, и забитый, как бездомный щенок — не друг и не брат, еще одно тело в стаде живых мертвецов. Йован — не друг и не брат, но Солона расцветает, когда он тенью стоит за плечом; расцветает, когда он послушным теленком идет за ней; расцветает, когда находит своё отражение в его глазах — он смотрит на неё и видит её, и Солона больше не пустое место, она здесь, она живая… Йован — не друг и не брат… Но только когда он рядом, Солона чувствует, что существует.

***

Солоне двадцать. Мужчина, хищный и смуглый, ведет её на смерть, и мир, ободранный и тусклый, рушится снова. Остагарское солнце целует обветренные щеки, пляшет злобно и весело на кончиках обгоревших ресниц. Солоне, рожденной, чтобы сдохнуть безжалостно и бесславно, остается только ждать — ну же, забирай, я устала быть, я устала плыть, утопи меня в этой мутной воде, уведи меня в золотой свой град, а если шпили его черны и нет для меня там места, то дай хотя бы забвения… Забвение не приходит — ни сейчас, ни через год. Болью и кровью, мясом, содранным с костей, криком и пеплом, потом и пламенем, стертыми ногами, синяками и ранами, скверной под кожей, порчей на коже, чудом, проклятием… Солона доживает до двадцати одного.