И словно не было войны

Сон был чутким. Она различила мелкую вибрацию под щекой — шорох гравия. И вспыхнувшие двумя нефритовыми огнями глаза впились в натянутую леску. Три, два, один. Бутылка опрокинулась, разбившись. И Рафи подскочила на ноги, подхватив чёрный рюкзак и низко натянув на лицо капюшон серой толстовки. Если втянуть запах глубже, то можно почувствовать пряный аромат благовоний и лимонник её свечей для медитации. Ещё можно, можно закрыть глаза и услышать мурчащий, богатый на интонации голос. «Время, Раф. Они задели сигналку, они уже близко, будь осторожна.» — Всегда, Лео. Кончай на мозги капать, — сквозь кривой маньячный оскал и плотно зажмуренные веки. Она огрызнулась на призрака, в кромешной тьме и мертвой тишине заброшенного склада, ведь перед носом больше никогда не замаячит яркий хвост переплетенных аквомариновых лент. В мире не осталось цветов. Ничего, кроме чёрного и красного. Да… Красный — её любимый цвет. — Оно здесь… — напряжённо прошептал человек, хрустнув подошвой берца по зелёным осколками. Он был поджарым, с проседью на висках и прибором ночного видения, закрывающие стальные, серые глаза, закалённые далеким, но только не для майора в отставке, Вьетнамом. — Ты уверен? Это уже пятый заброшенный склад, Джон, — его напарник беззаботно вертел в руках бабочку и чмокал мятную, утратившую вкус и запах минут пять назад, жвачку. Всё в нем от кислотного цвета волос и серебряного пирсинга в ноздре до широких драных штанов с глубокими карманами кричало об уличной шпане. И, казалось бы, ничто не могло связать этих двоих, таких разных людей вместе в одну команду, но… Джон передернул затвор. На его левом плече бликнула серебряная нашивка — ПГП. Почетный гражданский патруль — отважные добровольцы среди мирного населения, откликнувшиеся на призыв родины: «Помочь в охоте на опасных монстров, скрывающихся в тени и пожирающих наших детей.» Рафи, конечно, не питалась младенцами. Но это было не важно — её кожа была зелёной, плотной с редкими чешуйками. А грубые кисти воина с самого дня мутации имели лишь три пальца, и с тех пор на них добавилось разве что белых и розовых шрамов, да не раз сбитые костяшки кулаков стали крепче, обмотанные расхлябанными, с бурыми разводами бинтами. — Что такое?! Ты это слышал? — взвизгнул мальчишка, схватившись за блестящую, золоченную пушку у себя на боку. Старший напарник ничего не ответил, мягко прижав приклад дробовика к плечу. «Ну, что ты, дедуля, не надо так нервнячить», — метко брошенный сюрекен возился в шею. Мужчина задушенно, захлебываясь вскрикнул, выпустив оружие из рук и схватился за смертельную рану, тщетно и бестолково пытаясь остановить отравленную кровь. У него есть в районе десяти минут, чтобы побарахтаться, но он мог бы расслабиться, никто кроме неё не успел бы сварганить противоядие на коленке за это время. Ди… «Тшш, тише, Рафи, сейчас пройдёт. Всё будет хорошо, дыши, давай. Я вправлю её на счёт три, хорошо? Три.» Рука легла на бедро и сжала. Прошло больше четырёх лет, но нога всё ещё ныла на погоду и помнила прикосновение этих исцеляющих, но далеко не всегда ласковых рук. Они снимали боль, они успокаивали гнев, они пахли горечью таблеток и едкой химией, но принадлежали самому доброму и человечному существу на планете. Те руки, которые Шреддер отсек от её тела. Донни, моя милая, моя бедная, моя родная и мёртвая младшая сестрёнка. — Джон?! Джон, что с тобой?! Джооон!!! — мелкий щенок впал в панику и стал палить, бестолково зажимая курок, во всё подряд, озарая чёрноту складского помещания яркими, слепящими вспышками. Очень глупо терять своё единственное преимущество в виде зрения, лишать себя слуха и рисовать у себя на спине мишень для того, кто затаился во мраке. «Глупо, но спасибо», — она подошла к нему вплотную, так близко, чтобы учаять запах мяты, смешавшийся с кислой вонью животного страха и одним едва уловим движением оборвать его страдания. Сай вошёл через ухо в мозг. Он даже не успел ничего почувствовать. На поясе старика зашуршала рация. — Честер, Дикей, приём. Это Уолтер и Шерри, как у вас там? Она подошла ближе. — Честер, всё чисто? Приём. В карманах нашлись всего пара центов, шоколадный батончик и бумажник с двадцатью долларами и фотографией. Две рыжие девочки-близняшки лет семи. Малютки счастливо улыбались в объектив, играя и брызгаясь друг в друга водой из фонтана. У них были голубые глаза. Яркие, но не настолько… «Рафи-герл, хей! Отбитая! Ты когда-нибудь слышала что-то про женственность?! От слова женщина! От слова изящно! Изящно — это не как танк, крошка! Порхай как бабочка и жаль… Аааааа!!! Лео, спаси меня!!!» Анджела… Их маленький, поцелованный солнцем ангел. С самой яркой улыбкой на свете и шилом в одном месте. Ни секунды покоя, ни мига тишины и сладкий, ванильный аромат духов, который сотни раз выдавал их присутствие во время миссий, но разве что запретишь их маленькой звёздочке? На глаза навернулись слёзы. Горькие, каждая весом с килограмовую гирю. И потекли беспрепятственно по пыльным щекам, огрубевшим от ветра и бесконечных скитаний с места на место, облепившим скулы от этих полуголодных месяцев жизни. Она была самой сильной из них. И у неё была алая, в цвет свежепролитой крови бандана с белым, японским иероглифом «два» на всю макушку. Теперь нет. Больше нет. Ничего нет. Никого нет. И смысла нет. «Лео, я не хочу. Я не могу. Пожалуйста.» Ты должна. Ты обещала, Раф. Мой последний приказ: «Живи». — Да, лидер. Хотелось упасть в песок и глотать с горя землю, сырую, мёртвую, с битым стеклом и грязным дорожным гравием, с бензином и пылью, с чужой харчой. Хотелось орать до хрипа и в мясо разбить кулаки, разодрать предплечья и локти — до голых нервов, до белых костей. Хотелось прижать к краю пластрона, меж двух грудей, заточенный штык. И надавить, по рукоять, по гарду. Чтобы все они обнялись в последний раз — она, старшая и обе младшие сестры. «Я всегда знала, что умру первой. Так какого же черта?! Зачем?!» «Живи. Найди детей. Научи. Возроди клан», — таков был последний приказ. И смысла в нём не больше, чем всегда, не больше, чем во всех словах и мягких, кошачьих улыбках, в хитром лисьем прищуре местических, синих глаз. «Всё ради семьи. Я защищу вас, чего бы то мне ни стоило», — дивиз с котором жила и на устах с которым она умерла. Бесстрашная. «Нет, нет, Лео рядом. Лео рядом. Она не могла меня бросить, она рядом. Она не могла, только не она!» И нос глубже закрылся в грязный, пропахший потом неделями немытого тела, горьким, дешёвым табаком и пролитым, не раз выблеванным алкоголем, так глубоко, в самый подранный у горловины капюшон, чтобы учуять аромат лемонника и пряных, дурманящих благовоний. Почти увидеть плетение циновки и стройные, тонкие ножки, сложенные в позу лотоса. Лео самая красивая, самая гибкая и грациозная. Не миниатюрная серая мышка, не перекаченная пацанка и не фигуристая пухляшка, а скромное совершенство. Она могла бы взять «Мисс Мира», если бы не панцирь. Но и с ним её ката завораживали, словно сказочный танец. Ожившая к полночи нимфа, снявшая с неба звёзды для своих очей и острием катаны укравшая лунный свет. Бесстрашная не могла умереть. Нет. Не на этих ломких руках. Не кашляя кровью в плечо. Не распахнув широко и открыто пустые, прижженные глазницы, нет. Наконец, заткнутый в джинсы нашёлся и он. Ключ-карта, зелёный, испещренный золотистыми змейками узоров, похожий на компьютерную плату. — Вот и всё профессор. Вот и встретимся. Лео приказала ей жить, найти учеников и возродить клан Хамато, и да, Рафаэль этим займётся. Непременно, сразу же, как только последний из этих подонков испустит дух, потратив его на мольбы о пощаде.

Но пощады не будет. Никакой пощады.