И словно не было войны

Профессор тяжко вздохнул и снял со скользкой переносицы очки — протереть запотевшие стёкла. В последнее время его надежды часто не оправдывались. Вот, как сейчас, когда за закрытой дверью лаборатории ассистент проводили санобработку после вскрытия пришельца. Он смог разобраться в общем строении, в их анатомии, но некоторые моменты всё ещё вызывали вопросы. К примеру, что обеспечивает циркуляцию крови, если у них отсутствует сердце? И вообще какой-либо аналог этой мышцы! Температура тела низкая. Дыхание производится через кожу, поры впитывают и выделяют необходимые для жизнедеятельности газы. Так же, разумеется, вопросы вызывают хитиновые антенны-усики, через которые крэнг способен связываться с себе подобным телепатически. Это некие ультразвуковые волны? Особые низкие частоты? Может быть, значение имеет зрительный контакт и их колебание в воздухе? Так сложно и интересно! И слишком мало источников информации, чтобы прийти к какому угодно выводу, не говоря уже о «извлечение пользы» для клана, глава которого финансирует всю научную деятельность. Прискорбно. На самом деле трагично! Что здесь, в этом месте, где он мог бы создать лекарство от рака, вакцину от десятка различных изученных лишь отчасти вирусов и совершить невероятный для всего человечества скачок прогресса в освоении космического пространства… Он вынужден убивать своё время и потенциал на «хотелки» эксцентричного боготея. «Преврати крысу в человека!» Может быть, я мог бы поработать над строение кватового инопланетного переместителя, открывающего самопроизвольные порталы в разные миры? Нет. Зачем? Зачем, когда у мистера Саки есть гигантская антропоморфная животинка, которая непременно должна превратиться в человеческую женщину! И откуда он только берёт всех этих занимательных зверушек? Стеклышки водрузились обратно на нос и, проморгавшись сквозь тянущее ощущение под веками, доктор стрельнул взглядом в сторону гуманоида. Существо балансировало на задних лапах так естественно и грациозно, будто лисы несколько столетий эволюции назад перешагнули сей рубеж. И для них самоочевидно зваться «прямоходячими». А ещё «говорящими». И потенциально «мыслящими». Стройные лапы были лишь на вид тонкими, про себя учёный уже догадался, что сила сжатия мышц этого существа намного привышиет человеческую. Кости крепче. Выносливость выше. А гормоны, синтезируемые щитовидной железой способны обеспечить невероятный прорыв в области фармацевтики! Не скачок, а именно прорыв на десятки лет вперёд! Если бы можно было выводить этих созданий искусственно на специальных фермах, как тех же гусей-фуа гра… — Я не люблю, когда на меня так пристально смотрят, — пасть ржаво-рыжей морды приоткрылась и исторгла звуки английской речи с лёгким налётом азиатского акцента. И профессор вздрогнул, поспешив вернуть всё своё внимание к экранам многочисленных датчиков, сканирующих устройство партала из измерения Икс. Традиционно они заряжаются от батарей, наполненных мутагеном и пурпурной жидкостью неизвестного происхождения. К несчастью, ни того, ни другого, покинувшие планету вторженцы после себя не оставили. И доктору пришлось экспериментировать, синтезировав первое из мутантов, сохранивших в своей крови некий процент, запустившего реакцию реагента. А фиолетовая эссенция представляла собой некий жидкий аналог ядерного реактора, что было несомненно увлекательно… Но если бы хоть один житель Нью-Йорк сити имел хоть малейшее, одну сотую долю представление о том, что именно сейчас твориться в этой секретной лаборатории корпорации Фут, потом обливался бы не он один. Шестьдесят процентов загрузки. — Прошу прощения, мистер Такеши. Или вы предпочли бы Такеши-сан? Возможно, вы просто самый необычный из всех сотрудников вашей организации, с которыми мне доводилось работать, — дружелюбно-дежурно, как коллега коллеге на научной конференции улыбнулся Партисон. От уголков кристально-серых глаз разошлась сеточка мимических морщинок, но зверь в ответ лишь фыркнул. Совершенно по-животному. Глубокий, вопиюще-шумный звук! Желание вскрыть ему носоглотку зажглось фактически нестерпимым зудом! И нет, профессор вовсе не был садистом или там, «доктором Зло», но ему было до слёз восторга и дрожи на кончиках пальцев любопытно. Он хотел знать строение этого гибрида. И, получив добровольное согласие, подошёл бы к вопросу со всей присущей цивилизованному европейцу гуманной щипетильностью! Но как и всякое, не обремененное интеллектом прямоходящее создание, этот вояка не пойдёт на жертвы ради прогресса. И спрашивать здесь бессмысленно. Шестьдесят три процента. Орущий вой сигнализации раздался внезапно. Профессор встрепенулся, подскочил на месте и, суетливо одернув полы лабораторного халата, обернулся к клыкасто ухмыльнувшемуся футу. — Что здесь происходит?! Вы хоть представляете, какой бюджет у этого предприятия, не говоря обо всех сопутствующих рисках?! Мы имеем дело с ядерным реактором! Ядерным, понимаете?! — облепившие ладошки латексные перчатки намокли изнутри. Под насмешливым янтарным взором узких щелочек зрачков, Партисон заметил, что весь содрогается. Так часто, что нижний подбородок мелко, противно подрагивал. — Оставайтесь здесь, профессор. Поверьте мне на слово, вы не хотите, чтобы этот проект провалился и расстроил хозяина Шреддера. — Расстроил?! Расстроил?! Ды вы больной?! Я говорю о ядерной угрозе! Слова «Хиросима и Нагосаки» вам о чем-нибудь говорит?! Рыжее, с чёрной кисточкой ухо раздражённо дернулось — в динамик наушника пришло какое-то сообщение и лис выхватил из-за спины длинный японский меч. — Продолжайте исследование, с этим я разберусь лично, — и длинный шрам, рассекающий пол морды и левое веко, исказился, скривив выражение существа ещё больше. Мешковатые армейские штаны и трещащая по швам чёрная майка — под жёсткой щитиной шерсти на почти человеческих бицепцах бугрилась в предвкушении нелюдская мощь. Шестьдесят пять процентов.

***

Ту-дум. Ту-дум. Ту-дум. Ту-дум. Оно билось ровно. Размеренно. То, что стало неожиданным открытием для неё самой, когда тёплая струя чужой крови ударила в скулу, окрасив пол черепа, глаз, оскаленный в ухмылке рот. Он пошатнулся, выпустив калашников из рук и упал на колени, всё ещё зажимая рану под шеей, но тело уже агонизировало. Оно знало то, чего ещё не осознал мозг — оно мертво. И когда босые ступни убийцы, спрыгнувшей с потолка, коснулась пола, в складском помещении остались лишь трупы. Просторный, обитый металлическими листами бетонный склеп, ведущий в глубь секретной «военной» базы. На самом же деле здесь давно и прочно обосновался Саки, запустивший свои склизкие щупальца во все сферы жизнедеятельности этого города. Или уже страны? Неважно. Она отряхнула «когти» — чёрные, запыленные побелкой кручья ещё понадобятся. Лениво, пальцами ног вынула из мяса метко брошенный кунай и бездумно стряхнула алые брызги. Её мысли оставались пусты, а пульс ровным. Царящий вокруг полумрак, разбавленный красными вспышка и сигнальных огней казался родным, рев тревоги — чуточку забавным. Столько разных воспоминаний… Все они теперь остались в светлом, беззаботном детстве, толкающим в плечо и панцирь словно голова огромной, мягкой кошки. Настойчиво мурча и царапая коготками грудь. «Да, Рафи. Идём прямо.» И с каждым бесшумный шагом, разрезающим прохладу отсеков, коридоров и комнат, послушно распахивающих пуленепробиваемые двери перед мутантом с служебным ключом охранника, контраст становились ярче и глубокие вдохи чаще. «Сейчас, сейчас, сейчас», — отдавался в мыслях новый поворот. Два или три раза мимо бодро грохотали армейские ботинки. Поисковые отряды людей в чёрной форме, брони жилетах, шлемах с встроенным тепловизором. Они оперативно осматривали закутки и стены, но не один не запрокинул головы, а ести такое всё же случилось — Рафаэль, гибкая, словно ящирица, с едва различимым шорохом ускользала в сторону. С плотно зажмуренными веками, ориентируясь на инстинкты и предчувствия, отточенные сенсеем до совершенства. «Закрой глаза и прозреешь», — одна из так любимых ею бессмысленных истин. «Мама, а ты ещё жива?» — вопрос, который Раф отказывается задавать даже в такие моменты, даже про себя, но особенно… Особенно в слух, в тенях города, разбитых желтизной запыленной луны и рядами столь же тусклых фонарных огней. Окна спят. Жужжат лениво билборды, рекламируя колу, чипсы, часы и зубную пасту, и снова колу… А нет. Последнее — отражение первого в луже грязи у подъезда.

***

Он шёл на звуки выстрелов. Короткая очередь, протяжный вскрик, тишина. — Оно где-то здесь! — вскоре уже стали различмы слова. И Такеши криво усмехнулся, кивнув самому себе. Он подождёт, прямо здесь, за этой стальной дверью в сверкающей чистоте узкого коридочика — двоим мутантам здесь уже не разойтись. — Что за?.. — Ты это слышал? — Там! Там!!! Вакханалия паники, беспорядочная пальба, отчаянный мат, сиплый вой, хлюпающий звуки надорванной плоти, скрип, скрежет стекла… — Пожалуйста, нет-нет, не надо! Не-е-ет! — затихает под «хрум» плавно свернутой шеи. «Даже так, черепаха? С каких пор клан Хамато упивается страданием и смертью противника?» Он сжимает когтистую лапу на рукояти катаны, когда электронный замок справой стороны подсвечивается зелёным. Но затем, хватка его слабеет всё больше и больше, пока пальцы сами собой не разжимаются. «Это жалкое зрелище», — думает он, сглатывая иррациональный страх. Едкий ужас, вцепившийся в холку с хриплым хохотом, пробирающим до костей. Так смеяться умела только она, Дьяволица. Алая Дьяволица. Широкой ухмылкой распахнутая пасть, гибкий багровый язык жадно лакающий свежую, сладковато-соленую медь прямо с острого штыка сая, и скверкающая боевым куражом, людсмким безумием и животным бешенством радость в зелёных искрах-радужках, всколыхнувших ночную темень и растворившихся за белесой пеленой защитной плёнки. Так оно было когда-то. Кожа рептилии казалась нездорово серой, блестела от пота там, где не была заляпана спекшейся кровью и не прикрыта подраной тканью неясного цвета, в чём только не изгвазданной толстовки. Она лоснилась, будто бы в линьку и топорщилась — пара крупных чешуек отслаивались из-под наколенников, ещё выглядывали из-за ворота, там же, где чуть ниже, на ключице, сочилась гноем и сукровицей колотая рана, которой точно было пару дней. Плоть облепила череп, точно натянутая неумелым таксидермистом — черепаха совсем исхудала. Передвигаясь всё так же, как истинный мастер беззвучно, она тем неимения мелко подрагивала и шаталась… Но хуже всего были глаза в чёрных порвалась под надбровными дугами. Яркие, блестящие, с больной поволокой и красными прожилками, злобные и пустые, как окна сгоревшего не до тла дома. Так выглядят живые мертвецы. Но даже за такой, за убийцей стелился шлейф смерти. И вместе с ним — запах опасности, боли, ярости и безумия. Он учуял его без труда, густо разлитый в воздухе, почти ощутимый на кончиках пальцев туман. Будь он милосердным и жалостливым — добил бы. Наконец, минуту безмолвия спустя, лис спросил: — Твоя сестра? Раф ухмыльнулась широкой, надтреснутой лыбой, из-за чего от щеки отклеился налипшей человеческий ноготь, и хмыкнула. — Мертва. Про кого бы ты там ни спрашивал. Такеши кивнул. Да, он так и подумал. — Пропустишь? — Да, кто ж тебя держит, хвостатый. Лис, клацнув челюстью, оскалился, но больше по привычке. И силой воли подавил недостойный великого воина порыв припустить со всех четырёх лап. Он прошёл мимо галанто отступившей к стенке воительницы неспешно и уверенно, шагая в оставленный за её панцирем Ад, в кровавую баню, где на липком полу было проще подскальзнуться, чем удержать равновесие. «Вот так всё кончилось, Хамато Леонардо.» Душу охватила неясная горечь, уши поникли. Последний рубеж — замок от лаборатории профессора, гостерипиимно раскрылся.

***

— Охрана!!! Охрана сюда! — он визжит истерично, обливаясь потом и потрясая двойным подбородком. Порасячьи глазки ошалело таращаться, на широком лбу, над интеллигентными прямоугольными очками — крупные капли и налипшая на складки морщин русая чёлка, выпавшая из зализанного начеса. — Нет! Не подходи ко мне чудовище!!! — верещит свинья, кутаясь в белый докторский халатик и упираясь задницей в мягкое компьютерное кресло на колёсиках так плотно, словно желала прорыть ягодицами путь наружу. Ухмылка стала шире, заострив её хищные черты ещё больше. И Рафи скользнула по трещинкам на губах важным, склизким языком, прекрасно зная какой это производит эффект. Запахло мочой. — Я просто исполнял приказы! Это всё Шреддер, Шреддер меня заставил! Он меня шантажировал! Я не хотел! — чем ближе подступала убийца, плавно и неслышно, словно перебинтованные ступни парили над металлическим полом лаборатории, ловко избегая кабелей и проводов, тем отчаяний и неправдоподобней становился лепет. — Я был максимально гуманен! Они не страдали! Пожалуйста! Пожалуйста! — взвизгнул хряк, когда штык вплотную прижался к ходящему ходоном жирку на шее. — Не страдали? — тихо, вдумчиво повторила «отбитая». Два полыхающих бешеной зелёнью огня легонько прищурились, так чтобы у век разбежались мелкие, смешливые морщинки. Почти добрые. Если бы не кровожадный оскал. — Да-да! — Освальд ошибочно полагал, что пред ним замаячил белый свет спасительной надежды. И вцепился в него бульдожьей хваткой человека, защитившего две научные диссертации, — Я действовал хирургически точно и заботился о их ранах в пределах моих полномочий! Я не участвовал… В тех аморальных… Вещах, ничего подобного! Никак! Я почти не причинил им никакого вреда, образцы были извлечены… Договорить он не успел. Как и уловить, что же именно произошло. Просто левый глаз пронзило непереносимой остротой и заволокло красным, а секунду спустя по щеке потекло что-то жидкое. Партисон не мог понять… Что не так? Откуда это ужасная боль, будто ему в мозг ввинчивается раскаленная игла?! Но когда его мягкие пухлые пальчики в латексных перчатках S-размера нащупали пустоту в пульсирующей, закрытой веком глазнице — до него дошло. И он заверещал, тараща оставшееся зрячее яблоко на мучительницу. Попытка побега не увенчались успехом. В плечо до чавка сустава вонзился трезубец, пришпилив учёного гения к стулу, точно мошку к пробковой доске. — Глаза, поджелудочная, матка и последний… Что же там последний, а?.. Точно. Мозг. Ты вскрыл моей младшей сестре череп. И изучал её мозг. Заживо. — Я… Она… Это не было больно… — Да. Расскажи мне на что это похоже. Знать, что в твоих мозгах кто-то ковыряется и быть при этом в сознании. Давай, профессор, просвяти меня, что она чувствовала?! — голос сорвался, внезапно сев, споткнувшись о судорожный, горестный всхлип. Потому что сама мысль, эти слова углями жгли гортань. Неостывшим пеплом, руками, которые касались… Того, что стало с затылком Ми, после «гуманного хирургического вмешательства», чтобы завернуть в оранжевую, цвета сочного апельсина, бандану. И закрыть стеклянные, лазурно-голубые глазки, омытые потекшей тушью стрелок. Яркая, наивная, невинная девочка. — Я не… Не знаю, но, вероятно, было щекотно и ощущение инородного тела… — Не тужся, профессор. Всё родишь. Всё родишь и сам расскажешь, пока я буду делать с тобой тоже самое. Итак, на чём мы остановились? Лео. Глаза. Игры в сумасшедшего доктора изрядно отвлекли обоих, за подмигивающими красным мониторами и пиликающими показателями приборов больше никто не следил.