И словно не было войны

В этот раз реальность включалась хуже. — Твою ж мать, Пит! Оно шевелится! Сквозь звон во внутреннем ухе. Такой гнусавый, манерный годосочек маменькиного сынка, который упростил её за пятерку в школе купить ему коженку, как у настоящих мачо, а после стащил вместе с папиным пивком из значки перочинный ножик. И вышел на улицы, а ля «гангста» — самый крутой перец на районе. «Да, Пити, иди сюда, малыш. Иди, перетрем, что «оно» ещё может сделать. С тобой, с дружком твоим, и с мамашей, раз эта клуша вырастила таких… — прошебуршало между извилин, но и без того шаткий процесс бесцеремонно прервал я ощутимым тычком под ребра, прицельно в печень, — засранцев! Вот же, мелкие..!» Из груди вырвался низкий рокочущий звук — инстинкты, чтоб их. Так тигрица рычит на неразумного детёныша, цапнувшего её за хвост. «Ещё раз так сделаешь, и засуну тебе эту ножку так глубоко в зад, что ты себе пальчикими глотку чесать будешь, падаль!» — будь у неё силы, она бы это озвучила. — Блять, оно дернулось! Дернулось и зарычало, мать твою, ты это слышал?! Ты слышал, Пити?! — Да, нет же… Было дохлым, Джеф. Я проверял… — неуверенно проблеял второй ягненок, пованивающий чем-то сопливым, вроде аптечного крема от прыщей и дешёвым «самцовым» адиколоном, разбодяженым пополам со спиртом где-то под забором у соседней лавочки. Раф героически напряглась, пытаясь встать. Под пластроном всё захрустело и вспыхнуло яркой рождественской радугой, не оставив сомнений: «Да, сученок, и впрям, проверял!» — Аааа! Дернулось, дёрнулось! — Да, ты брешишь, дай гляну… И тут, наконец, удалось продрать веки, закупоренные сонным крошивом, как начинка в варенниках — тестом. «Мука» просыпалась на восполенную слизимтую и Рафи раздражённо сморгнула поступившие слезы. Как раз вовремя, чтобы увидеть, похожую на хорька мордочку конопатого мальчишки, лет пятнадцати-шестнадцати, не старше. «А, не, кожанку тоже стащил у бати. Тьфу, блин! Развелось спиногрызов…» — хорёк пискнул, будто ему отдавили хвост и подскачил, брызнув вонючей сточной водой из лужи во все стороны. «Ну, вот и умылись.» — Оно живое! Оно тебя сожрё-о-от! А-а-а!!! — Валим, валим, мать твою!!! «Да, вашу мамашу, — встать, даже тихонько по стегочке, опираясь на мусорный бак, получилось с трудом, — хорошо бы.» Мир расплывался, подернутый маревом, болела каждая клеточка тела, будто его уже перемололи в фарш. И собственное отражение в луже тоже смотрелось на диво выразительно, Рафи бы тоже испугалась, наткнувшись на такую образину в тёмном переулке в предрассветный час. «В берлогу. В берлогу, а дальше трава не расти», — до зубного скрежета хотелось домой, в заботливые, мягкие и милосердно-беспощадные ручки Ди. Чтоб доползти, рухнуть бесформенной кучей у порога и дальше ни о чём не думать, тихонько постановая, да подвывая высокими нотами в особенно болезненных моментах, чтобы урвать поцелуйчик в лоб и обещание нежного голоса: «Ну, потерпи, потерпи, принцесса, сейчас всё, уже почти всё, милая», — и можно хлюпать носом, и ни одна живая душа об этом не узнает. Особенно Лео. Особенно про «принцессу». Больно. Больно, но это даже хорошо. Мёртвым больно не бывает, а раз она всё ещё каким-то диснеевским чудом что-то там чувствует, значит, справляется. Справляется с приказом лидера. С последним. Последний — какое мерзкое, окончательное слово. С самого детства. Раф ещё помнит, как судорогой сводило живот, а в коробке оставалась только одна печенюшка, последняя. И напротив, свернувшись клубочком, поджав хвост и притянув коленки к подбородку, сидела она, их маленькая Анджи и ни разу не ангельски завывала, пуская гигантские сопливые пузыри себе на пластрон из распухшего от вечного рёва зеленого пяточка: «Кусать хотю! Хотю, хотю, хотю куса-ать, Лафи! Позявуста, ну, позявуста!» И «Лафи» тогда, отдавая мелкотне свою порцию, до привкуса картона, которым привыкла закусывать голод, хотела, чтобы хоть раз, хоть единожды в жизни! Последняя печенька досталась ей! «Ну, что понравилось? Смотри не подавись.» Так. Нужно собраться. Постоять немного, подышать свежим утренним Нью-Йорком, прижавшись взмокшим виском к шершавтму холоду кирпича и подумать: «Что же дальше?» Пальцы соскальзывали с рифленой крышки люка, всё никак не способные подцепить, влажные, липкие и дрожащие, как у заядлого пьяницы. Использовать сай, как открывашку — верх неуважения к клинику, но кудахтать о воинской чести было некому, а Раф считала их такой же частью самой себя, как ноги или кулаки. И если не зазорно макать штыки в чьи-то грязные кишки, то и на люк от канализации они не обидятся. — Раф, прояви уважение! Он от такого может затупиться! Ну, сколько раз вам повторять?! Оружие, данное матерью, — не игрушка! Андж, тебя особенно касается! И не палка, которой удобно доставать вещи с верхней полки, Ди! — Но, если так и впрямь удобней, Лео? — Не спорь со мной. А ты, Рафаэль, не закатывай глаза, когда разговариваешь со старшими! — У нас уже есть мамочка, Лео. Заведи себе других черепашек, и строй кого как хочешь. Ты колу-то свою будешь, или зря без сахара брали? Ржавая лесенка натужно скрипнула, но оказалась крепче, чем виделось со стороны. Кромешная темнота и всплеск. Обычно неощутимый, сейчас поток сточной воды бился в ступни, путая шаг, а холодные склизкие стены всё никак не хотели стать надёжной опорой. Но вот, метр за метром, она брела вперёд, целиком положившись на своё полузвериное чутье. Их умница часто повторяла, что львиная доля мутагена из них всех досталось именно ей, не старшей, не младшей, не самой умной, зато самой везучей черепашке. Кому его теперь отсыпать, этого крапленого везения? Ноги подкосились у очередной развилки и панцирь заскрежетал о мокрую кладку, стесав податливый верхний слой. «Всё. Это финиш. Я больше не могу. Что, госпожа Фортуна, нечего добавить?» Сквозь решётку над головой, через пару метров левее, пробивался тусклый, белый утренний свет пасмурного Большого Яблока. О чём-то шебуршала жизнь, колёсами машин о слякотный асфальт, и проносилась мимо. Раз, другой, третий. Она никогда не была к ним, своим нелепым ошибкам, ни справедлива, ни снисходительна. Немного блуждания по тёмным провалам коллектора, дребезжаший звук, всплеск, тишина — с этого началась их реальность, такой и закончится. «Я уже скоро, девочки. Анджи, Ди, Лео…» Дребезжащий звук повторился. На самом деле, он и не затихал вовсе, просто раздавался то глуше, то громче и будто бы, будто бы всё ближе и ближе, эхом, едва ощутимой вибрацией отдаваясь в земле. Что за хрень? Какой придурок будет гонять на скейте по канализации?! Пред полуприкрытыми веками, как живой, вспыхнул образ сияющих мультяшными звездочками голубых глазищ в обрамлении цвета заводного апельсина и кучи повязанных ни к месту пестрых ленточек. А ещё летящие во все стороны фантики. «Еху, Рафи!!! Праздничное конфетти! Из мармеладного мира выбросили кучу конфет! Там и твои любые ириски были, только уже кончились! Ай! Ай-ай-ай! Воспитанные леди так не де-о--о.! Лео!!!» Жесткий удар затылка о стенку отогнал непрошеных призраков, но… Ладно, допустим. Хорошо. Кто ещё, кроме неё, будет гонять на скейте по вонючей канализации средь бела дня?! — Кто король канализации?! Мике-еланджело!!! И, исполнив головокружительный кульбит с двойным вращением, едва не размозжив надсадно крякнувшую деревяшку о пологую стенку, оно грохнулось наколено прямо ей под нос, под пятно сумрачного света с поверхности и солнечно разулыбалось ему в ответ, бросая вызов всем синоптикам, их прогнозам и всему недружелюбному миру разом. Бросая вызов покореженным, зыбким мозгам под грязно-багровой, сползшей на лоб банданой. Улыбка была широкой, как экватор и рассекала густо усыпанные изумрудными крапиками светло-зеленые щеки черепахи-мутанта. Высокой, лишь на пол головы ниже, чем сама Раф. Массивной, с огромным панцирем — край карапакса доходил аж до середины затылка, прикрывая уязвимую шею и топорщась над широчеными плечами — один бицепс был, почти как её бедро, пластрон закрывал грудную клетку, от ключиц и ниже, до самого паха, но в остальном — облик привычен и хорошо знаком, едваль не лучше собственного отражения. «Что ты ещё за тварь?! Что за издевательство?!» У любой выдержки есть предел, даже у нечеловеческой, даже у настолько изношенного, ороговевшего сердца. Боль в груди была материальна, казалось, что всё. Здесь и сейчас остановиться, отказавшись смириться с реальностью. «Лучше бы это были мои глаза, — в который раз мелькает в сознании, — Лучше бы меня всю на запчасти разобрали, чем так.» Но вот, зажмуренные веки вновь распахнуты. Организм темпераментной черепашки привык выживать, перемалывать боль в гнев, неподъемно давящую глыбу скорби в ненависть и красные пятна боевого безумного транса. Бешенство, жажда крови, адреналин. Ей не нужен был сон, еда или отдых. Только месть. А теперь ещё и ответы.