золото (и свет)

— У нас есть все время мира, а мы стараемся взять ровно столько, сколько нужно. — Мы оставляем что-то другим. — Времени хватит на всех. Пользуйся.

Уже 10:22, а дождь все еще не прекращается. Только 10:22, а Тина уже звонит ему, потому что у нее совсем ничего не получается. Дан, разумеется, знает, что это неправда, потому что Тина — человек-прогресс. Каждый ее шаг улучшается относительно предыдущего хоть на йоту. Дан считает, что все существующее на планете имеет ежесекундное развитие. — У меня на коленях живого места не осталось, — Дан слышит, как Тина пинает что-то, что отлетает и с глухим стуком ударяется об другой предмет. — Еще и погода ужасная. Но Дан смотрит прогноз погоды. Вечером солнце. И закат будет потрясающим. А, значит, они будут сидеть у моря на мокром песке. И все вокруг будет будто бы приглушено фильтром под розовым небом. Это стоит того, чтобы пережить пару часов ливня. Он говорит об этом Тине, но она зависит от погоды не меньше, чем от кофеина, поэтому Дан слышит щелчки выключателей и шум кофемашины. — Посмотрим фильм вечером? — Я думал, мы прогуляемся до моря. Последние дни все-таки здесь. — Съездим еще. Они планируют так много. И еще больше делают. Пока машина заливает чашку кофе, Тина говорит, что если танцору мешают ноги, то ей стоит выбросить свое тело в топку, потому что она потратила уже так много времени на танец, но она падает на одних и тех же местах. — Ты справишься. Ты работаешь достаточно, чтобы твое тело было способно на это. Отдохни. Поговори со мной еще. Тина не злится, хотя ненавидит, когда план ее репетиции нарушается болтовней. Если она чему-то и научилась в этой жизни, так это распределять время. Оно было в ее руках — разбитое на фрагменты. Составление расписания с учетом мельчайших деталей было искусством. Но когда в ее руках остаются несчастные остатки времени, потраченного незапланированно, Тина теряется. Она не любит, когда погода вмешивается в процесс. Она не любит задвигать шторы, чтобы не отвлекаться на дождь, и включать лампы внутри зала, потому что не видит полной картины в этом суррогате света. Тина светится сама, но никогда этого не видит. Ей кажется, что обнаженной души недостаточно, чтобы лучиться на чьем-то пути. Часть ее уверена, что в ней никогда не будет достаточно того, что сделает ее светом. Какое-то время назад ей казалось, что Дана она вообразила. Что ее одинокая фантазия разыгралась настолько, что ощущение его рук преследует даже на расстоянии. Но Дан что-то говорит ей о музыке, разговаривает со своими музыкантами и передает привет Паше, а, значит, он действительно существует. Ему не нужно быть рядом, чтобы перевернуть ее жизнь, наполнить ее мысли, мечты, прошлое и будущее. Он полностью поглощает ее, и она не может даже закрыть глаза, прежде чем его лицо появится в ее сознании. — Ты слушаешь меня, красавица? — Я сейчас совсем не красавица, — зарубать его нежные комплименты — ее стиль. — И я слушаю, — не признавать свою рассеянность — тоже. — Отлично, тогда я передам маме, что мы приедем в следующем месяце. — Что? Нет! — она клянется себе, что больше никогда не будет пропускать мимо ушей его слова, а сейчас она всего лишь хочет, чтобы это было шуткой. И Дан смеется. — Я пошутил, лучик. Не пугайся. Поедем, когда будешь готова. Никогда, проще говоря. — Да съездим. Но не сейчас. Я до сих не отошла от нашей первой встречи. Их обоих ждут, и они возвращаются к работе. Дан заглушает дробь дождя гитарой, выключает свет, потому что естественный мрак всегда будет лучше, чем размытые краски под лампой. Дан вслепую перебирает струны, теряется в нотах, чтобы сократить ожидание встречи, и музыка льется через край в его душе.