золото (и свет)

— В это время все уже толпятся у метро или стоят в пробках, а я наблюдаю, как на листьях просвечивает каждая жилка. Солнце — особый рентген. Ты ведь тоже видишь меня насквозь?

В 8:48 Дан смотрит на почти прозрачные листья через окно. Воздух разогревается еще больше. Душно. Это тот самый свет, от которого ему стоит прятаться, потому что даже если пресса уже давно молчит о его глупом прозвище, то голос Тины в голосовых сообщениях перманентно зовет его Дракулой. В конце концов, это то нарушение правил, которое они любят совершать. Притягиваться к запретному — их путь. В это время у них уже достаточно работы, чтобы не кидать друг другу глупые стикеры, но они делают это. А еще хранят самодельные подарки друг друга, как дети. У него на руках — браслеты из бусин (она достала их из набора, который планировала отдать племяннице, но сдерживаться перед цветными пластиковыми ракушками — не в стиле Тины). А в кошельке он хранит маленькую открытку, где они навсегда будут молодыми и влюбленными. Возможно, это все слишком хорошо, чтобы быть правдой, они верят друг другу, потому что, кроме этой веры и любви, у них только солнечный свет и море. И если последнее реально, то и чувства останутся в этом мире. Тина — художник. Она пишет сюжеты о своей жизни в блокноте, который все больше превращается в семейный фотоальбом с рисунками вместо фотографий. Или на комикс о ком-то, кто вечно теряет кольца в море, а потом находит что-то поважнее. Дан опускает пальцы на клавиши синтезатора. Он не делал этого давно. Он делает это сейчас, в попытке подобрать мелодию света. Перебирает инструменты, сдвигая репетицию с командой, потому что это будет только их мелодия. И никто другой не знает, какими нотами озвучить солнечный свет. Он точно знает, как звучит море ее глаз. Это тянущиеся долго-долго звуки саксофона. Это выразительный шум. Это глубина. Это самые низкие звуки, что может издать инструмент. И Дан добавит клавишных, чтобы солнце отразилось в этом море. И, возможно, где-то ее смехом задребезжит треугольник. Солнце слепит глаза. Дан щурится, отмечая, что Тина — единственный свет, на который не больно смотреть. И Дан готов делать это вечно, если только он не погаснет. Сквозь полуприкрытые глаза он чувствует, как облака меняют освещение. Настолько, что через пару минут включаются их лампы (вообще-то это неприкрытые ничем лампочки, свисающие с потолка на проводах). Комнату заполняют голоса. Шум улицы размывается. Краски вокруг него — тоже. Его сознание взрывается поразительной ясностью, что этот мир он уже ни за что не променяет на выдуманный.