Schwagenwagens family

Тик. Тик. Тик. Каждый щелчок раздавался в голове, будто часы били прямо по вискам. Себастьян стоял перед зеркалом, снова пытаясь завязать бабочку. Пальцы дрожали — не сильно, но достаточно, чтобы изнутри поднялась злость. Чёртов тремор. — Прекрати… просто хватит… — выдохнул он. Наконец узел лёг ровно. Не идеально, но сойдёт. Если отец захочет — заметит. Он накинул пиджак, стараясь не смять ткань. Лацкан лёг чуть криво — дыхание перехватило. Миллиметр за миллиметром он выровнял складки и провёл ладонями по ткани, будто приглаживая собственное беспокойство. Только тогда он поднял взгляд. Бледное лицо с впалыми щеками, треснувшими губами и синяками под глазами — будто их кто-то аккуратно нарисовал. Он вгляделся, пытаясь узнать себя, но отражение смотрело в ответ чужими глазами. Комната — холодная и безличная: кровать, стол, шкаф — всё на своих местах. На подоконнике пусто, даже пыли нет. Решётка на окне бросала на пол тень, похожую на решётку камеры. За стеклом — серое утро и ветер, дёргающий ветки. Время ещё было, но задерживаться — глупо. Он открыл дверь. Щелчок замка — тихий, безупречный. В коридоре — безукоризненная чистота. Шаги глухие, почти бесшумные. На лестнице Себастьян машинально коснулся перил — одного падения хватило, чтобы теперь держаться всегда. Он спускался медленно, сосредоточенно. Он спускался медленно, сосредоточенно, не глядя по сторонам. Внизу — холл, идеальный, как всегда. Из него — в столовую. Свет из больших окон резал глаза. На столе — канделябр и одинокая роза. Мать сидела прямо, руки сложены, лицо неподвижное. Лидия — напротив, без бинтов. Чистые запястья. Значит, её не трогали. Себастьян отвёл взгляд. Густав сидел на своём месте — спокойный, почти довольный. В этом спокойствии было что-то настораживающее. — Присаживайся. Себастьян сел. Перед ним — еда, разложенная с идеальной симметрией. Он взял вилку: пальцы дрожали, но движения оставались выверенными. — Господи, Себастьян, ты сегодня ужасно выглядишь! — мать взглянула на него с испугом, ища одобрения у мужа. Он не ответил, продолжая есть, медленно, сосредоточенно. Густав молчал, лишь чуть дольше задержал на ней взгляд. Не вмешивайся. — Сегодня важный день, — произнёс он наконец. — Первый день второго курса. — Да, отец, — коротко ответил Себастьян, запихивая в себя ложку каши. Он не хотел есть, но тарелка должна быть пуста. — Надеюсь, в этом году ты не встрянешь в неприятности, — язвительно заметила Лидия. — Не встряну. Спасибо за заботу, — отозвался он спокойно. — Хочешь проводить меня в консерваторию? — Пожалуй, воздержусь. Пусть всё будет на твоей совести. Он перевёл взгляд на отца. На лице Густава мелькнула тень улыбки — едва заметная, но слишком довольная. Ему нравилось наблюдать за их словесной перепалкой. «Сукин ты сын», — мелькнуло у Себастьяна, но он тут же заглушил мысль. Не стоит так думать. Он достал из внутреннего кармана блистер, выдавил таблетку в ладонь и запил холодной водой. Горечь скользнула по языку. Помогает ли — он уже не знал. — Можешь идти, — сухо произнёс отец, когда тарелка опустела. Себастьян поднялся, взял футляр со скрипкой и направился к двери. Поправил ремень, проверил замок — пальцы уже почти не дрожали. Ещё шаг — и он окажется за порогом. — Себастьян, — окликнул Густав. Голос отца заставил его замереть и медленно обернуться. — Я понимаю, как ты меня воспринимаешь. Густав подошёл ближе, без спешки взялся за воротник пиджака сына, пальцами расправил ткань, выровнял узел бабочки до идеальной симметрии. — И не скрою, что в каких-то моментах мог... перегнуть палку. Однако я не считаю себя тираном, как, может быть, ты думаешь. Это всё было не просто так. Я всего лишь исполнял свой долг отца. И нёс груз ответственности, переданную от моих родителей. Определённому идеалу нужны свои тренировки. Непосредственная строгость и дисциплина... — Это часть наших обычаев... – продолжил за отца юноша. — Верно. Такова традиция, – с холодным спокойствием ответил патриарх. – Помни, к какому роду ты принадлежишь. Ты — Швагенвагенс. Он кивнул, не поднимая глаз. Вышел, тихо прикрыв дверь. Повернул направо. На мгновение уловил в окне неподвижный, следящий силуэт отца. Спина сама выпрямилась, шаг стал ровным. Он шёл, уставившись в серый асфальт. Мимо проскользнула тёмная подворотня — запах сырости, глухой звон чего-то разбитого. На миг перед глазами вспыхнуло: осколки лампы, тень знакомой фигуры, чей голос он помнил слишком хорошо. Себастьян заставил себя отвернуться и идти дальше. Ради его же блага. Подходя к белому зданию, Себастьян отметил, как утренний свет скользит по гладким колоннам. Фасад украшали медальоны с лицами композиторов, а над массивными дверями мерцал витраж. Высокие окна отражали блеклое небо, делая здание ещё более холодным и отстранённым. Как и он сам. У входа толпились студенты: кто-то смеялся, перекидывался фразами, жестикулировал с футлярами; кто-то спешно допивал кофе, пока другой наигрывал что-то на скрипке. Голоса, смех, обрывки слов сливались в единый гул. Себастьян шёл сквозь этот шум, как призрак, стараясь не ловить ни одного взгляда. Эти стены помнили каждого Швагенвагенса. И он не станет исключением — не потому, что хотел, а потому что иначе нельзя. Ещё одно имя, выгравированное в мраморе семейной истории. Мысль давила на грудь, как бетонная плита. Где-то в стороне, сквозь гул толпы, прорезался крик: — Глэм! Он не поднял головы. Не замедлил шаг. Лишь на миг дрогнули пальцы на ремне футляра. Галлюцинации? Память? Неважно. Он не станет оборачиваться. У дверей охранник молча принял пропуск, сверил фото и вернул. Короткий кивок — и Себастьян шагнул внутрь. Двери за спиной закрылись, отрезав гул, будто резанули ножом. Коридор встретил тишиной. После улицы звуки шагов казались слишком громкими. Воздух пах полировкой, лаком и пылью старых струн. Он прошёл мимо стенда с фотографиями выпускников. Под стеклом — выцветшие лица, в каждой улыбке отражение одной и той же маски. Подписи внизу — фамилии, от которых веяло холодом. В центре — герб семьи. Себастьян провёл пальцем по стеклу. Все они когда-то тоже не хотели оглядываться. Первое занятие проходило в старом классе № 3. Аудитория пахла канифолью и осенним воздухом. На кафедре — профессор Ливингстон, седой, с идеально подстриженной бородой. Говорил негромко, будто обращался не к студентам, а к зеркалу. — Дорогие студенты, рад приветствовать вас в новом учебном году, — произнёс преподаватель, неторопливо оглядывая аудиторию. — Вы стоите на пороге великого искусства. Здесь, в нашей консерватории, нет места посредственности. Мы стремимся к совершенству — и вы должны быть готовы отдать все силы, чтобы его достичь. — Талант — это лишь начало. Настоящее мастерство рождается из труда, дисциплины и следования высоким стандартам. Наши выпускники — гордость музыкального мира, и от вас требуется то же. — Каждый ваш шаг, каждое действие должны соответствовать уровню этого учреждения. Прогулы, халатность, равнодушие — недопустимы. Впереди вас ждут испытания, и лишь самые достойные преодолеют их. Он сделал паузу, холодно улыбнувшись: — За каждым вашим успехом будет стоять требовательное, но справедливое руководство. Добро пожаловать в новый учебный год. Аплодисменты прозвучали ровно, почти синхронно — как отмеренный такт. Преподаватель кивнул, собирая бумаги, и студенты задвигались, зашуршали, выходя в коридор. Шум голосов постепенно рос, смешиваясь с эхом шагов. Себастьян встал одним из последних. Взгляд скользнул по блестящей поверхности кафедры — отражение тусклого света, его лица, лацканов, ровных линий. Он вышел в коридор. Поток студентов заполнил пространство: смех, гул, кто-то спорил о расписании, кто-то обсуждал новые предметы. И вдруг — вспышка чужого шума. Сначала будто просто возня, а потом — резкий глухой удар. Толпа сдвинулась, кто-то вскрикнул: — Смотрите, драка! — Охрану сюда!! Себастьян поднял голову. В конце коридора, среди мельтешащих фигур, выделялась зелёная куртка. На секунду мир сжался до этого пятна цвета. Он сразу понял. Чес. «Он больше не побеспокоит ни тебя, ни нашу семью. Мы со Смит & Вессон это гарантировали», — сказал голос отца в его голове. Себастьян резко обернулся и пошёл прочь. Он старался не вслушиваться в разговоры, что там начались. — Глэм! Глэм! – дорывалось до него. Нет! Не оборачивайся. Не показывай, что слышишь. — Глэм! Стой! Подожди! — всё тело отозвалось, но он остался неподвижен. Голос начал отдаляться. Себастьян зашёл в пустой кабинет и закрыл за собой дверь. Не в силах держаться на ногах, он облокотился и скатился на пол. Дыхание участилось. Если бы он повернулся — всё началось бы снова. Через несколько минут коридор снова обрёл привычное лицо. Следы драки быстро исчезли: охранники забрали нарушителей, уборщица протёрла плитку, а преподаватель, проходя мимо, лишь тихо заметил кому-то из студентов: — Возвращайтесь в аудитории. Здесь всё под контролем. И действительно — всё будто вошло в прежний ритм. Гул голосов, щелчки футляров, стук каблуков. Сама консерватория не могла позволить себе запомнить подобное. Себастьян уже был в другом крыле. Куратор объяснял расписание, раздавал листы с предметами, произносил слова о дисциплине и гордости. Он слушал — не слыша. В висках всё ещё звенело. За стеной кто-то снова настраивал рояль, повторяя одно и то же «ля». Через двадцать минут всё закончилось. Первый день всегда короткий — и всегда одинаковый. Себастьян собрал бумаги, взял футляр и направился к выходу. Выйдя на улицу, Себастьян сразу свернул к дому. Многие студенты стояли перед входом и общались, но не он. Задерживаться было незачем. — Глэм! – внезапно он вновь услышал знакомый голос. Тело напряглось рефлекторно, будто от удара током. Он обернулся и увидел Чеса. Бродяга похудел, и на лице виднелись старые ссадины и новые синяки. Куртка выглядела ещё более потрёпанной. Но чёрт... Он здесь. — Ты? Что ты тут делаешь? – Себастьян начал осматриваться, лишь бы отец, Рофт или Лидия их не увидели… — Мы должны поговорить, — начал Чес, решительно глядя ему в глаза. «Нет. Нет-нет-нет. Мы не должны. Ты должен уйти. Ты должен бежать отсюда. Я должен сделать что-то, чтобы его обезопасить. Сейчас. Сразу. Пока я ещё могу это сделать.» — Оставь меня в покое! – сказал он грубее, чем ему на самом деле хотелось. – Мне нужно к семье. — Воу-воу, полегче, чувак, — сказал Чес в своей привычной манере. – Давай просто поговорим, я здесь, чтобы помочь тебе. «Какой же ты наивный идиот,» пронеслось в голове юноши. «Он должен оградить его от Густава.» — Ты не понимаешь, — выпалил он. – Мне нужно к семье. Меня уже ждут! — Глэм, это не то, что ты хочешь на самом деле! Ты не должен идти туда, где тебя ни во что не ставят, унижают и бьют! Слова Чеса вонзились острее любого отцовского удара. Потому что в них была правда. Себастьян закрыл глаза. Он вспомнил отца, безумную радость при виде револьвера и слова о том, что Густав "позаботился" о Чесе вместе со «Смит&Вессон». «Он здесь. Если отец вновь его увидит… Нет! Я не должен рисковать жизнью друга ради своих эгоистичных желаний!» — Тебе всё равно не понять! – в гневе крикнул он, в надежде что Чес отстанет. — Глэм, послушай меня. Хотя бы услышь! Разве это твоя жизнь? А может, кто-то её тебе просто навязывает. Тебе нужно заглянуть внутрь себя и задать себе пару серьёзных вопросов! Кто ты? И чего ты хочешь на самом деле? «Какая разница, чего я хочу, если это будет стоить чьей-то жизни!» — Я знаю, кто я, – стараясь выглядеть уверенно, произнёс Себастьян. — А ты должен оставить меня в покое. Я не просил тебя вмешиваться в мою жизнь. Прислушайся хоть сейчас! — Глэм, я отказался от возможности уехать с Лорди и Бобом ради тебя, — с болью и разочарованием сказал Чес. — Я остался здесь, чтобы помочь тебе. Ты мой друг. «На мгновение что-то треснуло внутри него. Неужели он пожертвовал возможностью на нормальную жизнь ради меня? Теперь я точно должен его отдалить от себя! Ради его же безопасности!» — Я об этом не просил. Я справлюсь сам, — ответил Себастьян с холодным тоном. — Уезжай отсюда. Найди себе другое место. Что угодно, только оставь меня. А я вернусь к семье. И проживу достойную для себя жизнь. — Глэм, это не ты говоришь. Это твой старик вложил тебе в голову. Ты не такой! Помнишь, как мы играли на улицах, как мечтали создать свою группу? Это был ты, настоящий ты! «Какой же ты упёртый!» Чес продолжил. — Глэм, ты помнишь, как мы бежали от полиции, как играли до поздней ночи? Мы всегда были вместе. Помнишь, как мы мечтали о том, чтобы сбежать и жить своей музыкой? Это еще возможно! Ты больше не гладиолус в клумбе! Ты сорняк, вырванный из грядки! Последняя фраза улыбнула Себастьяна. Глупый, дворовый стиль. Он уже и отвык от таких высказываний. Но в реальной жизни так не работает. — Это детские мечты, Чес. Они не имеют значения в реальной жизни. Моя реальная жизнь здесь, в семье. — А что насчет нашей мечты? Твоей мечты! Мы могли бы вместе добиться всего, о чем мечтали! — Мечты — это для детей. А я вырос, – жестоко, он это понимал, но нужно дать понять, что Чесу он не нужен. Он уже собрался идти. — Нет, это не так! Ты просто сдаешься! Ты становишься таким же, как твой отец! Слова прозвучали ударом ниже пояса, который пришелся точно в незажившую рану. Он посмел сравнить меня с ним. Себастьян резко развернулся и сделал шаг к Чесу. В висках застучало. «Я не он. Я не стану как он. Я должен! Пойми же, ради всего святого, уйди!» Но Чес, не видя или не желая видеть этой бури в его глазах, продолжил давить. — И ты действительно считаешь, что твой отец думает о тебе как о личности? Он видит в тебе только инструмент для своих амбиций! — Ты ничего не знаешь о моей жизни. Ты не понимаешь, что значит быть частью этой семьи. Просто уйди, — сдавленно произнес Себастьян, чувствуя, как сжимается горло. «Он не понимает. Никогда не поймет.» — Глэм, ты не видишь, что это всё неправильно? Ты должен выбрать свою судьбу, а не следовать за тем, что тебе навязывают, — с отчаянием сказал Чес. «Неправильно? Да вся моя жизнь — это сплошное "неправильно"! Но это единственная жизнь, которая у меня есть. И цена за бунт — не моя, а его шкура.» — Я сказал, убирайся, — прошипел Себастьян, резко поворачиваясь, чтобы скрыть дрожь в руках. «Пусть ненавидит. Ненависть — лучшая броня. Она защитит его лучше, чем моя дружба.» — Глэм, послушай меня! — пальцы Чеса впились в его плечо, обжигая сквозь ткань пиджака. Прикосновение обожгло. Себастьян резко обернулся. «Всё кончено. Теперь только так…» — Не трогай меня! Что ты себе позволяешь! Удар вышел сдавленным, коротким — не от злости, а от ужаса. Костяшки пальцев отдались тупой болью. Чес осел на землю, из носа текла кровь. Себастьян смотрел на него, вживляя в лицо ледяную маску безразличия. — Меня зовут Себастьян Швагенвагенс. И даже не думай ко мне подходить. Иначе будет хуже. — We're not gonna take it! — вдруг выкрикнул Чес, поднимаясь. — No, we ain't gonna take it! Oh we're not gonna take it anymore! Эта песня... Twisted Sister… То, с чего началась его свобода. Но она закончилась. И пускай это единственное, что закончится по его вине. Что-то дико рванулось внутри, требуя выйти — смехом, рыданием, ещё одним ударом. Он шагнул вперёд, и кулак обрушился на Чеса с новой силой, заглушая всё — и боль, и память, и его собственное предательство. — Я выбрал семью, а не хлам, — прозвучало над упавшим телом. Голос был ровным, чужим. — Прощай, бродяга. Он развернулся и пошёл, не оглядываясь. С каждым шагом внутри что-то каменело. «Так и должно быть. Я — Себастьян Швагенвагенс. Иного пути нет.»