Излом тела

Это была очаровательная ночь, подумалось Нилу, не было слышно ни Ники, ни Кевина. Не было слышно вообще ничего, кроме гудения фильтра бассейна. Над головой разверзлась звёздная пасть, и Нил облокотился о бортик спиной, пока не упёрся глазами в небо. Стеклянная крыша была прозрачная, как ручей. Эндрю не нравилось это место. Нил хорошо понимал: стены и потолок, изготовленные из стекла, предполагали открытость, покорную обнажённость, все уязвимые точки на теле, которые Эндрю носил под одеждой, как нож. Ники очень настаивал: давайте отправимся в загородный дом на каникулы. Давайте развлечёмся где-нибудь помимо Колумбии. Давайте проведём время, как его проводят нормальные люди. Нил выскользнул из машины, как только они доехали; дом, который сняли Кевин и Ники, был обставлен панорамными окнами, и практически всё, что он из себя представлял, — это чудовищно размашистый прямоугольник с разноуровневыми фасадом и крышей. Сплошная чистая линия, растягивающаяся от одного угла к другому. Нил прошёлся по комнатам: одна для Кевина, вторая для Ники и Аарона и третья — для них с Эндрю — и остановился в зоне для джакузи и спа. Там он и обнаружил бассейн. Когда Нил окунул в бассейн пальцы ноги, вода обняла его, как перчатку. Тёплая, подумалось Нилу, тёплая и пахнущая свежевымытым полом — пахнущая хлоркой, свежестью и колющей чистотой. Нил решил, что первым же делом опробует плавание в бассейне. К концу дня они разожгли костёр; Кевин доставал шампуры и пакет с маршмеллоу, и Нил, воспользовавшись заминкой, бросил любопытствующий взгляд на Эндрю: вечер полоснул по его плечам, сделав тоньше, — тоньше и как будто бы меньше, и все острые, неаккуратные края его челюсти, синяки под глазами и складка между бровями разгладились. Он выглядел младше. Нил из-под полуприкрытых век наблюдал за всполохами огня, которые очерчивали лицо Эндрю. — Перестань, — сказал Эндрю, не взглянув на него. Нил не послушался. — Вот, — Кевин ткнул его шампуром в предплечье, — знаешь, что делать? Нанизывай маршмеллоу и держи его на расстоянии от костра примерно в десяти сантиметрах. Нил насадил маршмеллоу на шампур. Костёр потрескивал, отливая золотом, — замечательные сочетания красного и оранжевого, втиснутые, вгрызшиеся в друг друга, как зубы. Все они дрожали на лице Эндрю, на бесконечной глубине его бледной, бесцветной кожи. Маршмеллоу покрылся тёмно-коричневой коркой, и Нил вопросительно посмотрел на Кевина. Кевин кивнул. Нил отвёл шампур в сторону и дал маршмеллоу остыть. Странно, подумалось Нилу, находиться тут, у костра. Огонь никогда не был нежным; ничего, что он помнил о нём, не было даже отдалённо приятным: он забирал, забирал, забирал — всё тонуло в нём, как прогнившая лодка, остывающая на дне. Всё погибло в нём — так ушла его мать, вогнутая в сиденье машины. Так ушла его жизнь, проведённая с Лисами. Нил коснулся кончиками пальцев щеки, натолкнулся на линии, образующие впалую сетку ожога, — и надавил, надавил, пока не почувствовал, что что-то накрыло ладонь. Эндрю разнял его пальцы — каждый по одному — и опустил его руку. — Перестань, — повторил Эндрю. На этот раз в его голосе появилась эмоция: всё ещё пустая и плоская, но она успокоила Нила. К счастью, никто не обратил на него внимание — никто, кроме Эндрю. Кевин молча жевал маршмеллоу; Ники и Аарон о чём-то переговаривались, и, хотя их голоса были тише обычного, до Нила всё равно доносилось каждое слово. Нил придвинулся к Эндрю поближе, к месту, где почти соединились их бёдра, — две косточки, выпирающие, словно когти. Эндрю, уставившись в пламя, положил свой маршмеллоу в рот. Нил последовал его примеру. Маршмеллоу растаял во рту: сладкий и карамельный, то, что могло бы понравиться Эндрю. — Ты видел бассейн? — спросил Нил. — Хочу искупаться. — Там слишком много стекла, — сказал Эндрю. Нил задумчиво хмыкнул. — Его видно только со стороны заднего двора. — Там по-прежнему слишком много стекла. Значит, Эндрю не собирался составить ему компанию. Нил покрутил шампур, насадил на него второй маршмеллоу и постарался не казаться особо расстроенным. Может быть, Эндрю не любил бассейны. Может быть, Эндрю вообще не любил плавать — оставалось столько всего, чего Нил о нём не знал, столько спрятанной территории, до которой он не успел добраться. Столько слоёв, которые он мог неправильно расковырять. Иногда это ужасало его: то, сколько ошибок его ждало впереди. — В последний раз я плавал в школе, — сказал Нил, чтобы заполнить паузу. — У меня не очень хорошо получалось. Глаза Эндрю опустились с его рук, держащих шампур, на колени. — Ты бегун, — сказал он. — Бегун — и нападающий в экси. — Разумеется, — бровь Эндрю дёрнулась, но это было всё, чем он его удостоил. Он отвернулся обратно к костру. Вечер плавно перетёк в ночь; сытый, Нил направился к дому, в комнату, отведённую им с Эндрю, достал из рюкзака плавки и переоделся. В бассейне было так же тепло, как и днём, когда он проверял температуру, — он окунулся, навалившись на воду всем телом, блажённо прикрыл веки и впустил в лёгкие запах хлорки. Задний двор пустовал: никто не искал его, никто не изучал его шрамы. Это было одинокое, безгласное соглашение со своей наготой — ужасы, что представляла собой его кожа, все её царапины, следы от пули и утюга и ранения, растворялись под покровом хрустальной воды. Над головой заблестела луна. Глянцевый рубец неба, со всех сторон окутанный звёздами, гаснувшими и загорающимися вновь. Нил смотрел и смотрел, пока не услышал шаги. Если это был Кевин, подумалось Нилу, то я прогоню его. Если это был Ники — я накричу на него. Если это был Аарон — тогда я убью его. Поступь была твёрдая: один шаг, второй. Над его макушкой остановились бледные босые ноги. Нил выдохнул. Улыбнулся. Эндрю. — Ты же говорил, что не будешь купаться, — сказал Нил, уткнувшись локтями в бортик бассейна. Он ничего не мог сделать с улыбкой, растянувшейся от щеки до щеки. Эндрю опустил ноги в воду, молча оглядывая окружение: мягкая подсветка бассейна, декоративные лампы, свечи, которые Нил не зажёг. Повсюду был свет, и тем не менее ночь прокралась в каждый угол, сглаживая все его резкие, выразительные отпечатки. — Я такого не говорил, — наконец сказал Эндрю, и, когда он посмотрел на него — по-настоящему посмотрел, не отводя взгляда спустя пару секунд, — в груди у Нила поднялось что-то, какое-то чувство, похожее на желание. Рука Эндрю легла на его щёку. Большим пальцем он обрисовал контур его нижней губы, медленно, осторожно. Нил прильнул к нему. — Здесь, — сказал Нил шёпотом, — когда ты оголённый, кажется, что ты беззащитный. Что где-то прячется человек, который хочет причинить тебе боль. Палец Эндрю замер всего на мгновение — потом вжался в место у края губы, там, где образовывалась неглубокая впадина. Ямочка. — Этого не произойдёт, — на всякий случай предупредил Нил. — Я не позволю. — Замолчи, — лицо Эндрю было непроницаемым. Он вошёл в воду, и их тела приникли друг к другу, как делали это всегда, когда находились в незыблемой близости, — надёжная, крепкая грудь Эндрю, прислонившаяся к уродливым очертаниям его шрамов, к изгибам его талии, его живота. На этот раз рука Эндрю была мокрой, стоило ему положить её на щёку Нила. — Никто не наблюдает за тобой, — сказал Эндрю, — никто не наблюдает за нами. Перестань беспокоиться. — Я не беспокоился. Эндрю приблизился, и Нилу подумалось: вот оно. Вот оно, поцелуй меня. Поцелуй, чтобы я больше никогда ни о чём не тревожился. Он знал, что у него подскочил пульс, — слышал собственный стук сердца в ушах, и, едва он подумал об этом, едва успел вцепиться в эту мысль, Эндрю опустил его подбородок, и глаза его заполонил зрачок, чернильный, как небо, отяжелевшее от гнёта ночи. — Да или нет? — спросил Эндрю. У Нила был на это только один ответ.