Излом тела

Бег не утомлял его — никогда в адреналиновой смеси жажды забыться и желания быть как можно дальше, дальше и безопаснее, Нил бы не почувствовал себя так, будто он изнурился, но на этот раз на него и в самом деле что-то нашло, и спустя час он сменил бег на ходьбу; он плёлся практически без ничего, даже не взял с собой сумку. В карманах у него было пусто. Низкие, прилипшие к небу, как бинт, наползли тучи, и всё вокруг окрасилось в глубокий, холодный оттенок графита; воздух наполнился влагой; Нил впился пальцами в куртку — завыл ветер, тоскливый и сильный, — и продолжил идти. Дурная погода была всю неделю. Казалось, это не закончится никогда: эта мокрая, обмякшая земля под ногами, сырые клюшки и приклеившиеся пряди волос, замедленный, слякотный ритм, превращающий его в сонного, измождённого человека. Мэри ненавидела такую погоду; она замедляла и её тоже, и он по-прежнему слышал, как она говорила: быстрее — собирайся быстрее; прекрати оборачиваться; если мы не уедем сейчас, он найдёт нас, а затем он искалечит тебя, а затем он убьёт тебя. Её голос был всюду, обливая его, словно капли дождя. Он прогонял её настойчивый шёпот. В конце концов она была просто паникой, которая поднималась в нём, когда он позволял себе поддаться течению: остановиться, задуматься, вглядеться в траву, подтаявшую после дождя, почувствовать мозглый, очищенный воздух. Тренировки и разговоры, усталые, преисполненные кошмарами ночи — всё утихало, всё делалось копотливым и вялым. Нилу казалось, что в такие моменты он погружался под воду; нырял с головой, вычленяя ненужные, бестолковые звуки. Больше всего ему нравилось, когда Эндрю подстраивался под эту медлительность вместе с ним. Эндрю шёл дождь: он превращал его в безмятежного, бестревожного человека, омывал его раны, и он спал, не видя ничего, кроме тьмы. Нил долго всматривался в его лицо; оно было таким нежным, таким гладким и мирным, и единственное, чего ему хотелось, — это поцеловать его в уголок века, а потом опуститься вниз, к кончику носа, и он засыпал, размышлял об этом: о коже Эндрю, о том, какая она шёлковая под его губами. Нил тряхнул головой; скоро должен был опять пойти дождь. Если бы у него были сигареты, он бы закурил, но у него закончилась последняя пачка. По привычке он всё равно опустил руки в карманы и нащупал там целую пустоту. В раздражении он повернул обратно; он прошёл несколько кварталов — с неба даже не успел повалить дождь, — как услышал подъезжающую Мазерати Эндрю. — Залезай, — коротко сказал Эндрю, опуская стекло машины, — ты промокнешь. Нил уселся на переднее сидение, захлопывая за собой дверцу, и не стал уточнять, как Эндрю нашёл его; у Эндрю была поразительная способность следовать за ним, как ищейка, — и при этом давать ему столько пространства, сколько потребуется. Нил едва ли не улыбнулся, но быстро подавил эту улыбку. Вместо того чтобы направиться к Лисам, туда, где, Нил уверен, его уже ждали, Эндрю задумчиво осмотрел его, а потом со вздохом отвёл глаза. Мазерати затихла. Не надо, вдруг подумалось Нилу, с каким-то жгучим, ужасным отчаянием, посмотри на меня. — Эта погода так вдохновляет тебя на бег? — сказал наконец Эндрю, и в ту же секунду рухнул дождь — Нил почувствовал, с каким грохотом, с какой яростью он обрушился, проминая асфальт. В окна заколотили капли. — Я бегаю вне зависимости от погоды. Мне нравится разгружать мысли. Эндрю посмотрел на него с жалостью, как на ребёнка, оправдывающегося перед родителями. — В самом деле? — Бег всегда подразумевает под собой ускорение. Если я буду это делать — если я буду двигаться, и двигаться очень быстро, — я перестану ощущать себя так, будто меня погрузили в болото, — Нил и сам не знал, что с ним сделалось: словно кто-то другой завладел его языком и губами и заставил произносить слова вслух. — Разве ты не чувствуешь это? Всё вокруг медленное. — Нил. Эндрю наклонился к нему, и они оказались в сантиметровой близости друг от друга; что бы он ни собирался сказать, какие бы короткие, убедительные предложения ни произнес, Нил бы их проглотил, с жадностью, которую до сегодняшнего дня не испытывал — по крайней мере, не в таком ощутимом количестве. Эндрю положил ладонь ему на шею, проведя большим пальцем вверх и вниз по выпирающему позвонку. Хорошо, подумалось Нилу, здесь я могу провести много времени. Я могу вообще отсюда не выходить; если он мне разрешит, я забуду все, что существует за пределами нашей машины. Пусть день растягивается — пусть часы останавливаются. — Тебе некуда торопиться, — Эндрю безболезненно сжал ладонь на его шее, — и не от кого убегать. Дай себе передышку, отдохни, набирайся сил. Если ты проведёшь жизнь в состоянии страха, ты ни к чему не придёшь, только истаскаешь свой организм. — Иногда я слышу, как она говорит со мной; она умоляет меня быть быстрее, — признал Нил. Между бровями Эндрю появилась еле заметная складка: он ненавидел её; нет, ненавидел — переспелая, слишком крепкая эмоция; наверное, он испытывал недовольство, что рядом с ними до сих пор бродяжничал её призрак. — Она не знает, что делать, если ты не бежишь, — пальцы Эндрю соскользнули с его шеи, и Нил ощутил, как потяжелело в желудке, как поднялась новая волна беспокойства, — и всё это тут же затихло, стоило Эндрю взять его лицо в свои руки. Это должно было напугать — то, с какой скоростью Нил заземлился, — но странным образом это его утешило. — А ты знаешь. Нил покачал головой. Эндрю впился пальцем — теперь указательным — в место за его ухом. — Знаешь. Что ещё ты здесь видишь, кроме меня? По машине барабанил бесперебойный ливень, и Эндрю постучал костяшками правой руки по окну. Здесь, в салоне машине, не было света, и серость улицы нагромоздила собой всё пространство. — Слышишь что-нибудь, кроме меня и дождя? Нил опять закачал головой. — Верно, — удовлетворительно сказал Эндрю — настолько, насколько он вообще мог звучать удовлетворительно; его эмоции были неразличимы друг от друга, но иногда они становились немного острее. — Чувствуешь что-нибудь, кроме меня? Нил прикрыл веки, отдавшись странной, гипнотической водополице, расплеснувшейся внутри него. — Нет, — сказал Нил. Эндрю задел его веко, пробежался по нему пальцами, и мир сделался тише — тише и мягче, и Нил подумал, что, возможно, это не так уж и плохо — топтаться на одном месте, пока вместе с ним топтался и Эндрю; под ропот дождя губы Эндрю накрыли его, и Нил прижался к нему, как прижимался к воде, когда его охватывала бесконечная жажда. Может быть, он был немножечко прав: что нужно было останавливаться, позволять себе подышать. В бесконечной пульсации своего ужаса он ни о чём не мог думать — всё, что он из себя представлял, это беспорядок и бегство, но Эндрю придавал ему какую-то другую, какую-то более значимую, весомую форму. В руках Эндрю у Нила не было возможности ускользнуть; мир застыл, и Нил разрешил ему это.