Criminal culture: Mystical Potentate

Психи долго не живут. С полнейшей уверенностью в сказанном заверили его однажды. Намджун отчего-то склонен этому верить. Возможно потому что сказано это было главврачом психиатрической больницы близлежащего городка Кванджу, что имея впечатляющий многолетний опыт и сформированный долгими годами профессионализм, разбирается в этом вопросе лучше любого в его окружении. А возможно потому что сам не раз имел дело с отбитыми на голову фриками, на которых нет никакой управы помимо снайперской пули, в один миг завершающей их душевные страдания на этом свете. Он не может рассуждать на эту тему со всей присущей ему серьезностью, потому что признает: при столкновении лицом к лицу с чужой неадекватностью и больной отклоненностью, еле сдерживается от того, чтобы не достать из кобуры служебное оружие и не пристрелить несчастного, избавив его и общество от еще одной опасной проблемы, которую вопреки нравственной гуманности уже не исправить. Служба в секретных подразделениях государственной спецорганизации, само собой, оставила свой неизгладимый след на его расшатанной психике, которая на подсознательном уровне всячески отгораживается от внешнего воздействия титановым прочным панцирем в лице его стойкого духа. Однако Намджун, дослужившись до отныне ощутимо давящих на плечи погон генерал-майора, смог остаться при своем здравом рассудке, повидав всякую ужасающую и зрелищную всячину, пока внутри страны проводил зачистку вместе с отрядом специализированной группировки от опасных и вредоносных преступников и злодеев. На его счету серийные маньяки, наемные головорезы, целые общины криминального мира, так мастерски притаившегося в свете оживленных городов и обычных гражданских лиц. Он посвятил этому половину своей прожитой жизни, в своем немолодом возрасте не жалея ни об одной оперативно выпущенной пули. Они — убийцы, жаждущие удовлетворить свое кровожадное, звериное естество, а Ким Намджун — избавляет мир от этого дерьма, достаточно измазавшись в крови гнусного отребья. Работа требует грубости, бескомпромиссности и хладнокровия, но стоит этому всему отойти на второй план и уступить место семье, с искренней радостью встречающей его на пороге теплого и наполненного уютом дома, прочное самообладание тотчас затмевает собой все невзгоды, оставленные за входной дверью. Тяжело жить в двух мирах одновременно, надежно огражденных по собственной воле друг от друга: с одной стороны — кровь, убийства, страдания и слезы, с другой — заботливая жена и милые, смышленые детишки, знающие, что отец вынужден подолгу отлучаться, чтобы спасать мир от ничтожного зла. Опрометчиво думать о семье сейчас, двигаясь по мрачному, пугающе безлюдному коридору психиатрической больницы специализированного типа, но он почти на все сто уверен, что сознание играет с ним злую шутку, стараясь игнорировать звуки из глубины здания: чьи-то крики, вой, свист, копошения и лязги, дополнительно играющие на тонких струнах нервной системы. В коридорах приглушенный свет, нагоняющий атмосферного ужаса, под ногами скрипят прогнившие половицы, потому что заниматься реконструкцией гиблого места никто не хочет. Намджун и без того не рад тут систематически появляться, но долг этого требует, а, если быть точнее, одно незавершенное дело. Позади шагают бойцы из его отряда, последовавшие за ним для демонстративной убедительности в своих подлинных намерениях. Их небольшую процессию из пяти человек сопровождает молодой санитар Пак, которому доверили некоторых заключенных, помещенных в это место для интенсивного наблюдения. Он непривычно молчалив: хоть они и не знакомы так давно, но молодой человек имеет безобидную привычку скрашивать времяпровождение в пустоте и тишине давящих со всех сторон обшарпанных стен своим незамысловатым говором о трудностях лечения своих отчаявшихся пациентов. Намджун не придавал этому значения ранее, но сейчас он действительно ловит себя на абсолютно случайной мысли: с последнего его посещения энергетика этого места несколько видоизменилась, стала насыщеннее и мрачнее, тая в себе настоящее, кожей ощутимое зло. Психбольница славится своими жуткими историями, и Намджун, способный оценивать ситуацию трезво, считает эти написанные на коленке сказки вымышленными и абсурдными. Перед ним буквально живой пример — санитар Пак, который отбывает здесь целые круглосуточные смены, после которых отправляется на недельный отдых в поселение неподалеку от этого места. Нужно иметь поистине крепкие нервы, чтобы оставаться здесь на ночное дежурство, чтобы сохранять спокойствие при встрече с душевнобольными, чтобы испытывать сострадание и помогать тем, кто загубил не только свою, но и множество других невинных жизней. Намджун его за эту стойкость уважает, зная, что бороться с навязчивыми сомнениями в их положении весьма утомляюще. Санитар сворачивает на очередном повороте, что ведет прямиком в тупик с железной дверью в глухой стене, у которой поставлены местные смотрители, пристально бдящие за особенными пациентами, привезенными в Кванджу для изоляции от общества. Всех, кого здесь держат, нельзя поместить в одиночную камеру тюрьмы. Их не могут сдержать прутья и непробиваемые железные полотна, именно поэтому правительство распоряжается о помещении проблемных заключенных с характерными психическими отклонениями в эту глушь, чтобы травить их препаратами, под действиями которых шанс на побег значительно уменьшается. — Мы перевели пациента из его палаты сюда, чтобы Вы могли с ним пообщаться. — санитар Пак останавливается у двери, оборачиваясь к генералу и его спутникам лицом. На осунувшемся, округлом лице синяки из-за падающих глубоких теней от ужасного белого освещения. Кажется, он здесь отрабатывает свою последнюю смену, за которой следует недельный отдых, но Намджун старается на этом не зацикливаться, коротко кивая в ответ на сказанное утверждение. — Правда я сомневаюсь в том, что Вам это все же удастся… Молодой человек ведет головой в тягостном сомнении, что отчетливо прослеживается в его неаккуратном взгляде. Намджун не берет это замечание во внимание, потому что лучше кого бы то ни было знает, с кем имеет дело. Их от комнаты, в которой затаился поразительно опасный ужас, отделяет всего одно крепкое полотно проржавершей у петель двери. Желание отмыкать ее и шагать вовнутрь, навстречу неизвестности с каждой секундой нещадно никнет. Намджун несомненно взволнован, но внешне этого не показывает, ни осмотрительному санитару, ни своим людям, прибывшим сюда вместе с ним. — Он слишком буйный? — уточняет для себя Намджун, торопливо окидывая фигуру Пака косым взглядом, желая на данный момент сосредоточиться на своей основной задаче. Ким встречался со многими психами — людьми не способными контролировать себя и свои неукротимые потаенные желания. Он знает о их зависимостях и слабостях. Старался за время службы досконально изучить психологию их поступков, но, черт, они все абсолютно разные, их объединяет только не поддающаяся контролю агрессия и затаенная внутри необъяснимая злоба на мир, который они жаждут распотрошить. — Нет… — непринужденно тянет Пак, словно вопросы подобного характера для него приевшаяся обыденность. Санитары здесь долго не задерживаются, но Пак, служащий в коллективе психбольницы Кванджу последние пять лет, слишком спокойно относится к формальностям своей работы и слишком легкомысленен к своему собственному душевному состоянию, потому что в физическом плане изменения есть: усталость в блеклых глазах, сутулость и изнеможение (по большей части, моральное), но сам Пак никаких признаков своего недуга не подает, продолжая оставаться в числе действующего персонала. — Под действиями транквилизаторов он более спокоен, но, думаю, Вы наслышаны, о его аномальной палитре эмоциональности, с которой нам, буду с Вами предельно честен, трудно справляться. Мы сменили трех смотрителей, потому что те жаловались на назойливость пациента. — Мы первоначально договаривались, что о его присутствии в этом месте должны знать единицы. — Намджун озадачен подобного рода новостью. Можно найти тысячу причин, из-за которых возникает желание отсюда поскорее уйти, но ведь смотрители отрабатывают куда меньшую смену, чем тот же санитар, часто сменяя друг друга на посту. Какова вероятность того, что они слишком быстро устанут от объекта своего наблюдения? — Что он пытался сделать? — Свести их с ума. — санитар пожимает равнодушно плечами, выражая свою непричастность. Намджун жалеет о том, что поднял с илистого дна тему, о которой не стоит распространяться. Чем больше людей будет знать, тем велика вероятность утечки секретной информации в лишние руки. Этого допустить категорически нельзя. Мужчина окидывает санитара острым, укоризненным взглядом, оборачиваясь к четырем оснащенным под завязку бойцам, указывая им отойти обратно в коридор, чтобы контролировать территорию поворота. Следовало сразу оставить их там, потому что Ким по-прежнему планирует посетить заключенного в одиночестве, не сомневаясь в том, что это действительно необходимо. — Он им что-нибудь странное говорил? — Намджун понижает голос на полтона, процеживая слова в притворной незатейливости, пока блуждает бездумным взглядом по запертому снаружи полотну, боясь представить, как видоизменился тот, кто скрывается за нею, учитывая то, что поблажек в психбольнице никто не дает, обкалывание препаратами проводится систематически, чтобы опасный заключенный оставался в максимально беспомощном состоянии. Намджун лично арестовывал умалишенного в сопровождении спецотряда, и он все еще помнит о погибших при исполнении бойцах от рук этого психа. Один против целой обученной команды: они имели дело со слишком опасным рецидивистом. — Покидая свой пост, служащие все, как один, говорили мне об одном и том же: «Его смех я слышу по ночам. Мои кошмары участились.». — санитар Пак прячет руки в глубоких карманах своей профессиональной униформы, вскидывая вдумчивый взгляд на бетонный, нависающий над головами потолок, вызывающий призрачную иллюзию того, что он буквально сейчас обрушится на них, погребая под своими завалами их бездушные тела. Часто ли посещают голову Пака такие мысли? Да, но он с этим свыкся. — Стены у нас звукопроницаемые, каждый незначительный шорох уловить не составляет особого труда, потому не удивительно, что они слышали его беспамятные разговоры. Пациент назойливо повторял одно и то же, шептал, что… — …за ним придут. Я знаю. — спеша санитара перебить, Намджун чувствует, как дрогнули кончики пальцев, и ощутимо отяжелела кобура, закрепленная на поясе, потому что он был бы несказанно рад завершить страдания этого ублюдка одним точным выстрелом в голову, но начальство запретило, посоветовав отправить его сюда, на перевоспитание, как приманку. Потому что за спиной психопата стоит целая криминальная группировка, во главе которого числится именитый Властелин преступного мира. Пойманный жив, только потому что они поджидают момент, когда его сообщники явятся сюда, чтобы забрать у них своего товарища. — Будьте аккуратны, мы все еще не знаем, как он влияет на окружающих. — Пак вынимает ладонь из кармана, доставая из него истертый медный ключ. Намджун ограничивается выразительным хмыком, подбираясь ближе, когда санитар подходит вплотную к двери, отмыкая ее ключом. Смотрители стоят неподвижно в скрывающем их лица обмундировании с заброшенными на плечо автоматами. На них возложена ответственность за безопасность всего специализированного учреждения, за работающий в нем персонал и других, менее проблемных пациентов, потому что там, по ту сторону двери, его ждет дьявол во плоти, безжалостный, бездушный и совсем немного повернутый на своих пристрастиях и своем Властелине. Дверь со скрипом открывается наружу, представляя Киму открывшийся вид на небольшой помещение с единственным искусственным источником света под потолком и установленным ровно под ним приваренным к полу столом. Намджун не переступает порог, осматриваясь с беспристрастным хладнокровием: окон нет, иного выхода тоже, помимо двери, в которую он может войти. У стола установлены также крепко зафиксированные стулья, поставленные друг напротив друга. Один из них, по другую сторону от входа, занимает упомянутый ими человек. Язык не поворачивается назвать его таковым. Намджун теряет драгоценные секунды, оглядывая мельком пациента, избегая его пронизывающего, — он уверен — искрящегося дикостью взгляда, обращенного в их сторону. Так будто они жертвы, по глупости своей явившиеся на свою верную погибель, добровольно бросаясь в лапы кровожадного чудовища, который в реальности представляет собой абсолютно обычного, ничем не примечательного, молодого парня, коими переполнены оживленные улицы провинциальных городов. В этом и была загвоздка: они изначально искали не то, что нужно было искать, на протяжении всего упущенного времени из-за неосмотрительности следователей упуская самого опасного в их краях преступника, напрямую связанного с теми, кто движет всей криминальной частью Сеула и сетью нескольких крупных городов. Слишком молод: в чертах его (на удивление) красивого лица еще прослеживается юношеская незрелость. Но поступки, которые он совершил, говорят об обратном: пойманному рецидивисту чуть более двадцати лет. Он из тех, кто связался с плохой компанией и стал толкать вместе с ними дурь, только этому психу удалось подняться гораздо выше по карьерной лестнице, если таковая имеется в кругу криминальных структур. Дело даже не в наркотиках и статистике их бешеного распространения по стране за последние годы, а в безнаказанности и неприкосновенности тех, кто отнял десятки душ в реалиях их обыденности. Черт возьми, для таких, как он, чокнутых на голову, убийство, как прием пищи, необходим, чтобы насытится. Не питательными веществами, а человеческой болью и страданиями, которыми, они, ублюдки, упиваются ради собственной забавы. Намджун прислушивается к скрежету закрывающейся позади двери, не предпринимая попыток подобраться ближе и занять уготованное ему место напротив пациента. Мужчина в сторону юноши не смотрит, но ощущает чужое внимание, с фантомной пристальностью скользящее по его возвышающейся фигуре. Внезапно выпущенный в тишине смешок заставляет его передумать: заключенному удается установить зрительный контакт, вот так просто, отстраненно посмеявшись над чем-то своим. Намджун окунается по-новой в его сумасшедшие глаза, в этот холодный штормящий океан, на дне которого виднеется загадочное голубоватое сияние, заставляющее радужки смоляных омутов лихорадочно сверкать в приглушенном свете небольшого помещения. Это, черт возьми, пугает. Сколько бы он не служил, сколько бы подобных ему психов не встречал, эти рандеву каждый раз откладываются в его памяти не самыми радужными воспоминаниями, которые хочется подчистую стереть, навсегда о них позабыв. Он крепок духом, и это объясняет его непоколебимость, потому что мужчина, вопреки множеству сомнений, не покидает свой пост, продолжая заниматься тем, что ему, по всей видимости, предначертано небесами. Он в глазах общественности — герой, очищающий землю от приевшейся падали. Этот раз не станет исключением. — Я ждал тебя, генерал. — слащавый звонкий голосок, окликающий его, моментально опустошает голову от неуместных мыслей. Он все еще при службе, у него есть задача, которую он обязан исполнить в совершенстве, а перед ним беспомощный парень, руки которого прикованы железными кандалами к столу, из-за чего он сильно ограничен в движениях, что обезопасят Кима от предполагаемого нападения. — После того случая, когда ты организовал на меня облаву, мы с тобой больше не виделись... я успел соскучиться. Юноша спокоен, действие ли это препаратов, которыми он обколен, либо же его естественная безмятежность — неизвестно. Но Намджун склоняется к первому, так как нездоровый блеск его глаз усилился с последней их встречи из-за действия психотропных веществ. Поведение, впрочем, не изменилось, уверенность и безрассудность кишат в его ошалевших зрачках тем самым пламенем чего-то запредельно опасного. — Кэп, перестань на меня таращиться. Мне неловко. — аккуратные брови изгибаются в досадной участливости, глаза смотрят проникновенно, наверняка изучают представший перед ним объект, чтобы в спешке оценить его возможности и слабости. Юноша показательно одергивает прикованные намертво руки, создавая неприятный скрежет железных кандалов, затянутых на узких запястьях. Намджун отчего-то дает волю полету сознания, вспоминая тонкую, почти ювелирную работу мастера тату на его запястье, переплетенное ажурной росписью выцарапанных иглой браслетов. — Чон Чонгук… — официальное обращение он смакует на собственном языке, ощущая терпкость и безвкусность. К этому имени и к человеку, которому оно принадлежит, у него сугубо отрицательные эмоции, вызывающие отвращение. Юноша, к слову, показательно супится в немой просьбе закончить этот цирк. Он начался еще тогда, когда его с ликованием всех государственных спецслужб арестовали, отправив сюда, в богом забытое место, только для того, чтобы держать его на виду у себя и у тех, кто захочет его вернуть. — Ты боишься меня? — вопрос слетает с губ так легко и непринужденно. Чонгук под действием препаратов действительно куда спокойнее, но зияющая на его лице, кривая ухмылочка перечеркивает нахрен предположение о его более-менее адекватном состоянии. Он — психопат, его стоит бояться за непредсказуемость и ненаказуемость, но в данном случае Намджун предпочитает отмолчаться, потому что — да — в общем-то опасается его искусственно притупленной безбашенности, — нет — сейчас юноша не представляет никакой опасности, обездвиженный и обезвреженный. — Ты перебил моих людей. — брошенный упрек служит скорее, как нападение для защиты, потому что Намджун действительно не знает, как себя с ним вести. Освобождать изворотливого мальца никто не собирается, ситуации с увольнением смотрителей навевает легкий оттенок ужаса. Он опасается оказаться следующим, на ком заключенный опробует свои гипнотизирующие способности, сводящие людей с ума. — Вы вдесятером напали на меня одного. Как, по-твоему, я должен был обороняться? — Чонгук змеей шипит, наваливаясь на поверхность стола, чтобы к мужчине ближе быть, в глаза его блеклые вблизи заглянув, жаждя увидеть там отголоски животного страха. Суровым генералам не свойственна слабость в ее банальных проявлениях, но Намджун другой, борющийся за справедливость, за мир во всем мире, выбирая способы не лучше тех, которыми руководствуется он сам. — Я не единожды предупреждал вас… но вы решили пренебречь этим. — юноша расплывается в плотоядной усмешке, являя Киму верхний ряд ровных зубов, по которым проходится юркий язык, толкаясь следом в щеку. — Ты отдавал приказы, их смерти на твоей совести, генерал… — Я бы убил тебя на месте, если бы не приказ сверху. Молись своему самопровозглашенному Властелину, потому что я не стану больше потакать идиотским прихотями своего руководства. Здесь я главный, и твоя ничтожная жизнь в моих руках. Клянусь, я позабочусь о том, чтобы ты пожалел о своих прежних кознях. — у мужчины на скулах желваки играют, но он себя безбожно подавляет. В отличии от заключенного он не закован в кандалы и руки его свободны, а на поясе все еще болтается применяемый в случае самообороны пистолет. Не стоит даже говорить о том, каких усилий ему стоит его титаническая выдержка. Юноша угрозу в словах с ликованием в глазах воспринимает, заливаясь грудным смехом с нотками отторгающей задорности. Она неуместна тогда, когда Намджун проводит, своего рода, профилактическую беседу с задержанным в стенах психиатрической больницы, пока юношу развезло под действием препаратов и он не так активен в агрессивном нападении, если, конечно, не поддается с намерениями обмануть его сознание. Никто достоверно не знает, как именно транквилизаторы влияют на больной рассудок. — Признай, что ты хуевый генерал… Ты отдал жизнь своих собратьев за то, чтобы я сидел сейчас здесь, перед тобой, беспомощный и жалкий, а ты упивался своим мимолетным триумфом. — юноша на шепот манящий, зазывающий переходит, подаваясь вперед к смирно восседающему напротив мужчине, с изощренным мастерством дергая за струны запятнанной совести. В его глазах пустота, выжженные угодья когда-то вполне здравого ума, который извратили и уничтожили, сотворив из независимой личности покладистого приспешника криминального мира, где главенствует один единственный владыка, которому такие, как Чон, фанатично поклоняются. — Он придет за мной… он убьет всех вас, и вернет меня себе… вы отобрали у него самое ценное, поэтому обязательно поплатитесь за это ценой своих жалких жизней. Будь в этом уверен, кэп… У Чонгука дрожь по телу благоговейная проходит от одного только косвенного упоминания своего Властелина, который в крови это место искупает и всех его обитателей разом, как только отыщет его, своего самого верного приспешника из всех ныне живущих. Юноша не собирается ничего предпринимать, будет покорно ждать, когда за ним явится его повелитель, пока что довольствуясь достаточно приятным расслабляющим эффектом узаконенных психотропных веществ, на которые его подсадили. Это может вызвать впоследствии зависимость, но Чонгук слишком беспечный, чтобы заботится о такой мелочи. Намджун своего отвращения не скрывает вовсе, смотрит с презрением на чужое аморфное состояние, от которого юноша, по всей видимости, кайфует, прикрывая в блаженстве веки и расплываясь в сытой улыбке. Ему здесь нравится, хоть и обращаются с ним, как с животным, зато кормят хорошо и заботятся о его жизнеспособности, не доводя до слишком поношенного вида. Властелин обезумеет, увидев его состояние, и Чонгуку мысли об этом приносят чувство трепетного волнения, кое-как отогревающего его отравленное ядом нутро. — Вся округа Кванджу переполнена моими людьми. Мы обезвредим его, как только он сунется сюда… — Намджун глотает возмущение, собирая в кулак всю свою волю, чтобы отвечать юноше невозмутимо и сдержанно, не давая ему поводов ухватится за хвосты своих опрометчивых опасений. Задержание Чона оказалось неожиданно трагическим событием. Мужчина, по правде говоря, боится, что это повторится: он потеряет еще энное количество людей в том случае, если его повелитель явится сюда за ним. — …за своей верной подстилкой. — Неправда. — озлобленно огрызается в ответ Чонгук, отворачивая голову, чтобы увести свой, по большей части, немигающий взгляд в сторону, вперив его в глухую смежную стену. Намджун, освобожденный от дополнительного фантомного давления, в свою очередь, продолжает за ним наблюдать, скользя взором от расслабленных вытянутых перед собой рук, вверх к расправленным плечам и исхудавшему профилю. Юноша истощен, но мужчина не сомневается: освободи его сейчас, у них не останется ни единого малейшего шанса удержать проныру здесь. Намджун подмечает для себя, что необходимо напомнить санитару Паку о повышении дозы препарата, чтобы убить в юноше его злонамеренное «я». Если они не могут справиться с ним по-хорошему, тогда стоит начинать ломать его изнутри, не жалея так же, как Чон не жалел своих жертв. — Он часто балует меня похвалой, говорит, что я его муза… Чонгук своими ошалелыми глазами по помещению ведет, осматриваясь так, словно впервые здесь очутился. Все еще не оставляет попыток отыскать лазейку к своему побегу или все же мастерски отвлекает его внимание от чего-то более важного. Юноша, вопреки всему случившемуся, остается с гордо поднятой головой, чересчур уверенный в способностях своего мстительного Властелина, будто досконально знает, как тот себя поведет, если вздумает его вызволить. — Я — воплощение его мечтаний. Я — его идеальная пассия. Мы созданы друг для друга. Он ради меня пусанскую банду вырезал… представляешь? — у Чонгука в глазах созвездия в водах мрачного фанатичного счастья тонут. Юноша роняет томный вздох, в который всю свою одержимость и приверженность вкладывает, убеждая Намджуна лишь в одном: это не излечимо, но истребимо. — Сука их предводителя не хотела просить у меня прощения за свое хамство, за что и поплатилась своей жизнью… — Чонгук хохочет игриво, узкими плечами, на которых потертая ткань ночной робы едва держится, передергивая от щекотливых ощущений, переполняющих его отравленное безумием нутро. — Это было чертовски романтично… — Так это вы устроили резню клана южной мафии. — скорее утверждение, чем вопрос. Это и без уточнений становится ясно. Изуродованные тела, ювелирная работа мясника и ни одной зацепки от орудующего в Пусане маньяка, посеявшего хаос не только среди правительственных спецслужб, но и среди всего преступного мира. Свои напали на своих же — такое в истории было впервые. Стоило сразу догадаться, кто стоит за всем этим, да вот только Властелин изменил почерк своего злодеяния и, тем самым, повел их по ложному пути. — Ага… — раззадоренный юноша вновь бездумно одергивает свои руки, вызывая лязг, остро режущий по ушам. В стенах крошечного помещения эти оглушающие звуки вызывают неприятные и болезненные ощущения. Кандалы хоть и встроены в поверхность стола, но их скрипящие цепи издают невыносимый скрежет. — Пупсик, боюсь, вы закончите не лучше тех, кто осмеливался переходить ему дорогу задолго до вас… Юноша вновь подается вперед, на стол наваливаясь, чтобы генералу донести сказанное со всей присущей ему удручающей убежденностью. У него нет ни единого сомнения в том, что Властелин погребет эту психбольницу вместе с ее персоналом в ужасающих последствиях своего праведного гнева, отомстив абсолютно каждому, кто хоть как-то причастен к исчезновению его бесценной музы. Они прогадали, решив ловить повелителя на живца, вздумав таким образом заманить его в ловушку. Капкан захлопнется и вспорет брюхо тех, кто его для них установил. Намджун на дразнительные речи предпочитает не реагировать, все еще помня о способности юноши заговаривать людей до сумасшествия. Можно ли считать резко возникнувшее с порога желание прикончить его на месте этим самым влиянием на его сознание? Что такого Чонгук шептал своим смотрителям, раз те с поразительной скоростью поспешили покинуть свой пост, на котором прежде работали достаточно продолжительное время? Но смех его, источающий дикость и одержимость, действительно жуткий, взывающий к первобытным, животным инстинктам, вроде заложенного природой инстинкта самосохранения, из-за чего далеко не сразу нащупывается четкое понимание того, что им пытаются манипулировать, пускай и очень изощренно. — Конченный псих… — сокрушенно выдыхает Намджун, давно отпустив себя в проявлении подлой эмоциональности. Лишь сухая констатация всеми известного факта. Юноша владеет искусством рукопашной борьбы, мастерски полосует противников любым попавшимся под руку холодным оружием (чего только стоят его нычки в карманах, из которых они изъяли несколько лезвий и заточенных клинков). С огнестрельным у Чонгука чересчур доверительные и зависимые отношения: он ни разу не моргнул, опустошив обойму, когда вывел из строя половину его людей, не дав им ни единого шанса на спасение. — Я знаю… — с инородным наслаждением тянет Чонгук, опираясь на спинку своего скрипучего стула, взирая на генерала с широкой улыбкой. Она чем-то напоминает чеширскую: хитрую, загадочную и деспотичную. Есть в юноше что-то необъяснимое, что вызывает дикий подсознательный испуг, но в то же время играет обманкой, которая приковывает к себе основную часть чуткого к деталям внимания. Чонгук дурманит не хуже транквилизаторов, под которыми предельно трезво, в меру сознательно, мыслит. Он псих по поведению и по поступкам, но так ли это на самом деле не знает никто, наверное даже он сам, давно потерявший связь с собой настоящим. — Однажды ты ответишь за все, что сделал, перед законом и лично передо мной. — Намджун под столом сложенные на коленях руки в кулаках сжимает, внешне не показывая своего яро бурлящего в крови негодования. — Ублюдки, вроде тебя, долго не живут. — Пусть так… я смерти не боюсь… — беззаботно парирует юноша, оперативно возражая абсолютно любой попытке его запугать. Препарат начинает себя проявлять в полной мере с небольшой задержкой. Таинственное сияние в глубине чужих глаз мерно меркнет, оставляя их опустошенными, болезненно сверкающими на поверхности от падающего на их головы тусклого света. Чонгук теряет связь с реальностью постепенно, ощущая прилив мерклого забвения, настойчиво зазывающего его, не приспособившегося давать достойный отпор, в свои смертоносные объятия, однако он хватается за последнюю возможность донести до генерала незыблемую истину, когда подается вперед, прикованный к месту шумными цепями, не обращая внимание на постепенно охватывающий все его тело ломкий припадок, что как сильная лихорадка, окатывает его с ног до головы одновременно липким теплом и зубодробящим ознобом. Из его уст наружу рвется жуткий, заполошный бред, что в моменте невозможно было принять за какого-либо рода правду. Пусть такой, нещадной и мерзкой в понимании психа, она и была. — Он придет за вами… придет по ваши головы… он обрушит на вас свой гнев. Это государство обречено. Это место, эти люди и все вы, чертовы псы, обречены! И, будь я проклят, если люди Властелина сжалятся над кем-либо из вас. Пусть каждого предателя постигнет справедливая расплата, все трусы падут ниц и склонят свои головы перед ним. Да здравствует наш Властелин! Юноша заливается звонким раскатистым смехом, закидывая голову в глубоком беспамятстве. Намджун, оглушенный его визгом и возобновившимся лязгом потревоженных цепей, наблюдает за ним до последнего невозмутимо, замечая фигуры ворвавшихся в помещение санитаров. Чонгука колотит, он бьется, намертво прикованный к месту, дергается в истерике отличающейся от тех, что мужчина когда-либо видел. Ни страданий, ни боли, ни угнетающих чувств, только чистое и неосязаемое безумие, руководящее безвольным телом. Лицо Пака белее окружающих их стен, когда он с трудом, не без помощи коллег, вводит иглу под кожу на шее умалишенного, в вынужденной мере накачивая пациента сильнодействующим успокоительным. Это на его практике далеко не первый случай, но громогласный смех и истошные вопли заставили его вздрогнуть от накатывающей волнами паники, выбив Пака из колеи душевного равновесия. К этому невозможно привыкнуть. Пациент, тем временем, расслабляется, медленно погружаясь в пучину своего помутненного сознания, по которому будет дрейфовать ближайшие часы. Намджун проводит взглядом его осевшее тело, которое санитары по указу Пака отпускают. Юноша валится, никем не подстрахованный, на поверхность стола с глухим ударом, в тот же миг устанавливая в пределах комнаты звенящую, давящую на ушные перепонки тишину. Угнетенность никуда не делась, отразившись напряжением в зажатых мышцах. Намджуна гложет неприятное послевкусие, вызывающее покалывания на кончике прикушенного языка. Юноша в бессознательном состоянии угрозы никакой не представляет, с ним бы в любом случае так рано или поздно поступили, чтобы транспортировать обратно в охраняемую смотрителями палату. — С Вами все в порядке? — обеспокоенный голос Пака долетает будто бы издалека. Намджун безотрывно взирает на умиротворенного пациента, которого вывели из строя львиной дозой успокоительного, смешанного вместе с действующими в своем порядке транквилизаторами. Как поразителен тот факт, что вспыхнувшее без причины негодование Намджуна тотчас исчерпалось. Наверное в силу того, что у мужчины особенная непереносимость умалишенности проявляется именно тогда, когда безумец открывает свой рот, ведая о совершенном, как о чем-то прекрасном и стоящем, не тревожащем его сгинувшую совесть. — Предупредите начальство о моем намерении внедрить сюда своих людей. — Намджун игнорирует ранее озвученный вопрос санитара, провожая его исчезнувших за дверью коллег пристальным вниманием. Нельзя более терять ни минуты, чрезмерная самоуверенность не бывает попусту напрасной, особенно, если Ким на своем опыте повидал уникальные умения выловленной чокнутой пассии самого Властелина. Маловероятно, что повелитель преступного мира окажется на йоту более адекватным, хотя бы потому что до этих пор держал подле себя сумасшествие в своем исконном виде. — Распорядитесь тем, чтобы всех безобидных пациентов перевели в другие учреждения к моменту, когда мы начнем устраивать засаду. Санитар Пак отвечает рассеянным кивком головы, украдкой озираясь на усыпленного пациента, в чертах которого читается полная безмятежность. Его еще предстоит проверить, чтобы удостовериться, что он полностью в отключке прежде, чем отомкнуть его оковы. Никому лишние смерти не нужны, а от непредсказуемого психа можно ожидать выкидов подобного характера. Намджун покидает свое место, удаляясь в сторону выхода без оглядки. Пусть он выглядит, как трус, желающий поскорее отсюда уйти, черт с ним, мужчина все еще не слаб духом, но встречи с этим до чертиков странным типом его опустошают. Юноша говорит, и его хочется заткнуть, чтобы избавить себя от досаждающего чувства неосязамого влияния, проникающего в здравое сознание, устраивая в нем суматошные беспорядки. Психи долго не живут. И Чон Чонгук долго не протянет. Он будет жить до тех пор, пока не приведет в их ловушку своего Властелина, оступившегося в тот самый момент, когда дал им знать о своей главной уязвимости. Культ преступного мира рухнет, как только Властелин потеряет свою голову от захлестывающего гнева, бросаясь на поиски своей утерянной музы.

Двумя неделями ранее

Чего боятся все, кто знаком со сумрачной стороной преступного мира? Очутиться в заброшенном помещении оставленного на растерзание вандалам, некогда известного торгового центра на окраине города. Почему? Здесь могут воплотиться наяву самые потаенные и жуткие страхи, о которых никто никогда не говорит, но о которых знает чокнутая пассия всеми известного Властелина. Каким образом Чонгук узнает о них никто даже близко предположить не может, но то, что жертвы юноши впоследствии сами умоляют его о скорой кончине, — достоверный факт, о котором шепчутся все, кто хотя бы раз слыхал о прирученном покровителем безумце. Чонгуку довольно-таки скучно в кругу своих людей, среди знакомых физиономий покладистых подхалимов, что готовы к его ногам бесстыдно пасть, лишь бы жизнь жалкую до максимума продлить, избежав его ужасающей злопамятности. Иронично, юноша сам таким когда-то был, но с тех неблагоприятных времен прошло достаточно времени: он взобрался на вершину, чтобы сидеть в ногах только одного конкретного человека, ради которого готов на все. Властелин был к нему благосклонен, ценил его с самого начала, когда Чонгук только пополнил ряды криминальных структур. Он был неопытным, потерянным и слабым, но удивительно проницательным. У него всегда было хорошее предчувствие насчет того, кому в сложившейся, необратимо накаляющейся обстановке стоило доверять, и юноша не прогадал, когда делал ставку на своего повелителя, что вскоре захватил пьедестал всевластия, оккупировав место убитых его руками предшественников, чтобы стать полноправным владыкой их подпольного, вполне реального и жутко опасного мира. С тех пор многое изменилось: все подлые лизоблюды отправились один за другим на тот свет так же, как и те, кто был против смены власти, уйдя вслед за лживыми прихвостнями, орошая землю своей не менее гнусной кровью. Ряды мрачного мира поредели за считанные дни, но ненадолго, потому что Властелин взял под свое крыло новых, амбициозных и преданных, установив тотальный контроль над всеми более мелкими преступными группировками в пределах страны. Чонов собственный звездный час не заставил себя долго ждать. Властелин за покорность и преданность поощряет своей безграничной милостью. Чонгук был с ним с самого его начала, и он продолжает выбирать его сторону, даже на мгновение не подпуская к себе ни единой иной мысли, что могла бы убедить его в обратном. Он от своего повелителя не откажется даже под угрозой смерти, которая настырно преследует его последние годы. Чон ее призрачную тень в отражении зеркал видит, ее холодные руки, обвивающие его тело, чувствует, но из окружения, погубившего его, не выбирается осознанно. Он смерти не боится. Это она опасается к нему приближаться, беспомощно следуя за ним по пятам. Чонгук самый близкий и ценный приспешник Властелина, и все свои об этом осведомлены. Они в его сторону боятся смотреть, чтобы из-за косого взгляда, который может юношей неправильно истолковаться, не обрести скромный статус обреченного не жильца. Они его имени не произносят, табу, установленное Властелином, опасаясь нарушать. Они к нему не приближаются, боясь иметь дело с до чертиков странным психопатом. Чонгук свою особенность в лице нездоровой неуравновешенности и не скрывает вовсе. Он чужим бессознательным страхом и мучительными сомнениями упивается себе в радость. Завоеванный авторитет заставляет всех, особенно робких, уклончиво отступать: никто не знает, что может прийти в голову обиженному юноше и как скоро тот организует им публичную зрелищную казнь. Другое дело: будет ли в этом участвовать сам Властелин — неизвестно. Покровительственная защита освободила руки Чонгука, позволив ему наводить суматоху среди всего криминального мира, жутко опасающегося его малейшего проявления внимания в свою сторону. Сам юноша, как черная метка у пиратов, сулит скоропостижную смерть. У Чонгука в голове беспечная пустота и в душе ликование, когда он пальцем на провинившихся указывает, на ушко Властелину о своей выдуманной печали нашептывая, с восторгом наблюдая за тем, как восстает из глубины чужих омутов морок пылающего гнева, обжигающего языками своего безумного пламени всех, кто посмел его музу обидеть. Повелитель ему доверяет, как самому себе, никого ближе Чонгука не подпуская, довольствуясь единственной добровольно отданной ему в жертву покорной душой. У них идиллия полная и взаимопонимание, которое никто не смеет нарушать, чтобы не ответить за свою дерзость перед дулом упирающегося в висок пистолета. Люди они серьезные, и разборки у них соответствующие. Хотя нередко Чонгук застает своего Властелина в окружении одноразовых кукол, это никогда более одной ночи не длится, потому что юноша от попадающегося на его пути отродья спешит незамедлительно избавиться. У него нет конкурентов и никогда не будет до тех пор, пока Чонгук жив, а потому способен контролировать дистанцию между распутными шлюхами и его мужчиной. — Ты, Джухван, с первого раза мое предупреждение не понял? — Чонгук с притворной улыбкой на лице склоняется над скулящим парнем, заглядывая в его зареванное лицо через плечо. Джухвану не повезло, либо потому что он тупой, как пробка, либо потому что осознанно позарился на то, что ему не принадлежит. Теперь пожинает плоды своей глупости, крепко привязанный к стулу крупно волокнистой веревкой, против которой у него нет ни единого малейшего шанса. Парнишка угодил в ловушку, которую Чонгук ему с особым удовольствием подстроил, чтобы на деле показать, чего могут стоить плохой слух и неизлечимая тугодумность. — Эй, ну ты чего? Рыдаешь, как девчонка! Джухван мелко вздрагивает, содрогаясь от безотчетного страха, когда чоновы пальцы небрежно смахивают с его мягких щек стекающую по ним влагу. Чонгук морщится в мимолетном отвращении к проявлению чужой слабости, выпуская следом милозвучный смешок, который обездвиженного юношу чертовски пугает. Глубина пустого пространства позволяет звонкому звуку отразиться от стен, вернувшись к испуганному парню и нагло навалившемуся на него сзади Чонгуку с троекратно усиленным эхом. В радиусе нескольких сотен метров никого нет, а значит ждать какого-либо спасения бесполезно. — Твои слезы такие горькие, будто знаешь, что я собираюсь с тобой сделать. — на лице похитителя мнимая озадаченность проявляется в полной ее красе, окрашивая черные омуты в еще более глубокую смоль, в которой черти хороводы водят. Джухван ему не ответит, потому что болезненно натирающий скотч надежно заглушает его отчаянный вой. Чонгук его бы за одно только нытье пристрелил, если бы не был более терпеливым: хочется объяснить суке в чем ее вина и за что она получит свою роковую пулю в лоб. — Джухван, милый, ты меня бесишь. Чистая правда, хотя юноша известен среди своих товарищей патологической ложью, которой кормит своего Властелина, в реальности воссоздав основной принцип игры во всеми известную мафию. Муза указывает — повелитель наказывает. Под покровом ночи погибают невинные люди, но Чонгуку забавно осознавать, что одно лишь его слово может решить судьбу множества жизней. Это чертовски затягивает, куда сильнее чем азартные игры. — Ты так жалок. Взгляни на себя. — Чонгук отстраняется, позволив мальчишке свободно вздохнуть впервые за все время с того момента, как он пришел в себя. Похититель нашел самый легкий способ привезти его сюда в бессознательном состоянии, чтобы уменьшить шансы на его спасение. Так забавно видеть человека, что доселе позволял себе слишком многое, а теперь с мольбой в заплаканных глазах смотрит на тебя с неугасающей надеждой, умоляя дать последний шанс. Только Чонгук жизнью научен, зная, что тварь, предавшая однажды, найдет удачно подвернувшийся случай провернуть свою подлость заново. Джухван стал активнее барахтаться, затрепетав, как бабочка, запутавшаяся в паутине, пытаясь вырваться от сковывающих ее пут. Чонгук лишь лукаво улыбается, проследив за его взором, в котором дикий ужас пеленой застыл, опуская свой собственный взгляд на револьвер в своей руке, на который с восторгом заглядывается, пытливо высматривая незначительные потертости на изношенном корпусе. Оружие не новое, но Чонгук с ним не расстается, порой коря себя за слишком трепетную привязанность к неодушевленным вещам. — Джухван, детка, ну не плачь… — жалостливо просит Чонгук, подбираясь ближе к насторожившемуся парню, что застывает в немом оцепенении, когда похититель вальяжно присаживается на его сведенные дрожащие колени. Парня трясет от холода в заброшенном помещении; от страха перед человеком, которому свойственно доводить своих жертв до пугающего исступления; от неизвестности, которая его ожидает в компании непредсказуемого безумца. — Я давал тебе шанс оставить Властелина в покое, но ты, тупое создание, предпочел меня ослушаться… Джухван неразборчиво бормочет что-то в ответ, прикрывая дрогнувшие веки, уклоняясь от унизительный толчка в лоб, к которому прилипла взмокнувшая челка. Чонгук пробудил его весьма примитивным способом для своего извращенного ума, опрокинув на голову бутылку студеной воды. Она до сих пор стекает с намокнувших волос, смешиваясь со слезами, которые текут вниз к подбородку, игнорируя непромокаемую поверхность плотно прилегающего к коже скотча. Стоит отдать должное, его не бьют и не терзают мученичениями, ограничиваясь моральным уничтожением — в этом весь он, чокнутый Чон Чонгук. — Что мне сделать с тобой?.. Убить или отпустить? — Чонгук ведет искрящимся взглядом по высокому потолку в напускной задумчивости, не реагируя на усилившееся мычание парня, беззастенчиво закидывая руку на его плечо, удобно устроившись на крепких бедрах, обтянутых дорогой джинсой. Игра с сознанием только начинается, Джухван не успеет осознать, когда станет молить о том, чтобы Чонгук поскорее его прикончил. — Заслуживаешь ли ты моего снисхождения, маленькая безмозглая блядь? Томно вздыхающему Чонгуку тошно от этих пустых слез, которые парнишка проливает из-за своей, между прочим, глупости. Охраняемая им дистанция была нарушена. Чонгуку посчастливилось явиться в самый разгар их интимного времяпровождения, застав своего повелителя в горячих объятиях этой жалкой шкуры. Нужно было хорошенько подумать о последствиях прежде, чем прыгать в чужую койку, зная кому она, и Властелин вместе с ней, принадлежит. — Хочешь мне что-то сказать? — юноша выгибает брови в непонятливой участливости, склоняясь над визжащим Джухваном, что в таком темпе быстро надорвет свои голосовые связки, если не прекратит голосить. Чонгук незатейливо ведет дулом вверх, по кромке застегнутой рубашки, от напряженных мышц живота до вытянутой шеи, с больным интересом наблюдая за тем, как накрывает жертву волна бессильного отчаяния, затмевая собой лихорадочное мерцание животного страха в его больших, отчасти тупых, глазах, когда холодный металл упирается в подбородок, заставляя плененного опрокинуть свою голову назад. Жить хочет, но все равно лезет на рожон. Проигнорированный им Чонгук не может оставить это без своего чуткого внимания. Юноша, на самом деле, в восторге от того, что происходит сейчас. Джухван напуган до чертиков, только потому что позарился на необъятное, решив, что сможет Властелина приворожить, затмив собой Чонгука. Разве такое прощается? Предать музу это одно и то же, что предать самого повелителя. За такое в их правилах прописана незамедлительная казнь. У Чонгука привилегий больше, чем у остальных, он ее и сам может, по желанию, устроить, без ведома Властелина. Все знают, что ничего ему за это не будет. Чонгук вслушивается в его поверхностное дыхание, замечая, что Джухван едва задыхается от накатившей на него истерики. Похититель растягивает губы в очаровательной улыбке, в которой обездвиженный парень видит оскал кровожадного чудовища, вскрикивая из-за неожиданности, когда Чон в меру небрежно отрывает скотч от его губ, не беспокоясь о причинении вреда чужому миловидному лицу. — Пожалуйста, отпусти меня… я оставлю тебя и Властелина в покое… умоляю тебя… — Джухван суматошно озирается на сковывающие его движения веревки, шепчет дрожащим голосом хриплые мольбы и дергается безрезультатно, придавленный к стулу весом вольготно восседающего на нем Чонгука, что с мнимым удручением смотрит на попытки своей жертвы дозваться до его помутненного рассудка. — Я понял свою ошибку… обещаю тебе, я никому ничего не скажу… — Айщ, ты такой невыносимый, когда болтаешь без умолку. — досадливо шикает Чонгук, спеша залепить его рот обратно прежде, чем тот выведет его из себя раньше положенного. Джухван отчаянно уворачивается, но едко хихикающему Чонгуку эта мимолетная отвага никак не препятствует. Юноша сжимает пальцами влажные щеки, разглаживая серую ленту скотча, стягивающего нежную кожу вокруг губ. — Вот так… видишь? Теперь стало гораздо тише… Джухван хнычет жалобно, жмурясь до белых пятен во тьме перед глазами, наплевав на гордость, проявляет свою слабость, потому что ожидание неизвестного, растянутое до бесконечности, сводит медленно с ума. Было бы легче, если бы Чонгук не церемонился с ним, не разговаривал о пустом и не растягивал во имя своего удовольствия минуты томного ожидания, а сразу, в тот же миг, когда пробудил, завершил бы его существование, пощадив медленно сдающие нервы. — У меня к тебе всего одна просьба, Джу… — парень вздрагивает от слащавого обращения, наблюдая за чужим предельно спокойным профилем вблизи. Чонгук ведет себя беззаботно, но вместе с тем жутко подозрительно, заставляя дрожать от каждого чересчур резкого движения. Только мысли об этом в тот же миг испаряются под влиянием опустошающей паники. Метнув взгляд в сторону, откуда раздался знакомый звук, Джухван возобновляет задушенный вопль, наплевав на сохранность голосовых связок. Чонгук поджимает губы в безразличном недовольстве, но вниманием парнишку не одаривает, вращая барабан револьвера, заряженного единственным роковым патроном. Забавно, но на скрежет металла Джухван реагирует слишком яро, содрогаясь всем телом в тревожном мандраже. Сидеть на его дрожащих коленях стало некомфортно, поэтому юноша плавно поднимается с чужих бедер, отступая петляющей походкой от привязанного сверстника на несколько шагов вперед, продолжая игнорировать чужой надрывный плач. У Чона удивительная способность вести себя трезво, осмысленно и рассудительно, и одновременно с этим так, словно он под веществами: толком не соображает, что творит. — …поинтересуйся тем, как поживают твои предшественники, если встретишь их… в аду, например? — эхо разлетающегося по помещению голоса перебивает оглушающий щелчок. Чонгук внезапно оборачивается к нему лицом, и выбившийся из сил Джухван замирает вместе с ним, поднимая заплаканные глаза на дуло направленного в его сторону револьвера. — Передай им мои слова: я о своих решениях не жалею. Они понапрасну являются в мои сны, раздражая своими мерзкими образами. Вся прежняя игривость уступает место хладнокровной решительности, благодаря которой Чонгук твердо держит оружие на весу вытянутой руки, целясь в тупоголовую черепушку, что так и не осознала своей ошибки. В состоянии аффекта можно выпалить все, что вздумается разгоряченной голове, но так ли это на самом деле никто не узнает, потому что Чонгук предпочитает хоронить людей вместе с их пустыми обещаниями. У Джухвана был шанс, он им не воспользовался. Бессердечная муза больше не станет никого щадить, во имя своей нашумевшей репутации. Обреченный дрожит, но искра крошечной, ничтожной надежды, оставшаяся в его теплых, карих глазах никуда не делась. Чонгук не возражает, пусть так, если Джухвану легче верить в призрачное лучшее в свою последнюю минуту, то так тому и быть. Миг, когда чужое спертое дыхание затихает одновременно с нажатием спускового крючка, кажется самым напряженным на памяти Чонгука, однако это никак не отражается на его руке, не дрогнувшей в момент долгожданного выстрела. Чонгук, помедлив, растягивает губы в злорадной усмешке, вслушиваясь в нависшую над их головами тишину, которую обрывают возобновившиеся истерические рыдания накренившегося и сжавшегося в страхе бедняги. Джухван, живой и невредимый, смотрит оробело на довольного его жутким испугом мучителя, следом опуская ошалелый взгляд на свое нетронутое тело в суматошных непонятках. Чонгук палец со спускового крючка не отпускает, выжимая его до упора: он не посмел бы передумать. — Черт… везение на твоей стороне, маленькая блядь. — Чонгук выдыхает сокрушенно, показательно выжимая спусковик еще несколько раз, но ничего не происходит, помимо тревожащих затишье тихих щелчков, потому что патрон в барабане один, и он несчастному парню по воле судьбы не достался. — Мой черед. У Джухвана глаза широко распахнутые и остекленевшие от скопившейся в них влаги, с красными полосами выступивших из-за напряжения капилляров. Ему воздуха не хватает, чтобы учащенно вздымающуюся грудную клетку от давления изнутри избавить. Запястья, заведенные за спину, натерты жестким волокном веревки. Его мучает жажда и головокружение, перед глазами давно все мерно покачивается из-за изрядного волнения, но он четко видит фигуру возвышающегося над ним Чонгука и его неторопливые движения, благодаря которым дуло револьвера теперь направлено в его висок. — Поиграем? — у юноши оскал на лице ликующий и взгляд сумасшедший, в котором тьма беспросветная кишит, растекаясь мороком до краев потемневших радужек. Джухван от страха, переполняющего его нутро, дуреет, потому что непредсказуемость этого психа пугает. Он не убивать любит, а смотреть на то, как ломаются люди, подверженные колоссальному стрессу, как они отчаиваются, как крошится в его руках их воля к жизни, как медленно и мучительно они погибают, глядя в его горящие глаза, в которых под давлением галлюцинаций возникают очертания адского пламени, восставшего из мрачных глубин. Черти насмехаются, у них такие же широкие улыбки и безумные бездонные глаза, они мифическими образами в этом пламени проявляются, чтобы следующей волной огненных языков, захлестывающих их, раствориться в океане чрезмерного сумасшествия. Чонгук непоколебим, с решительным хладнокровием целясь в свою голову, будто знает, что вселенная, покровительствующая ему, не позволит ему в любом случае здесь, на глазах своего пленника, погибнуть. У этого ублюдка все в этой жизни складывается по его желанию. Чонгук создатель своих игр, неудивительно, почему он постоянно выигрывает, тасуя роковые карты так, как ему заблагорассудится. Погибают другие, беспомощные и слабые, а он продолжает оставаться в выигрыше, убирая с пути неугодных. Выстрела не происходит, как и ожидалось, потому что было бы слишком странно, если бы удача улыбнулась Джухвану дважды и его мучитель расшиб бы себе голову, избавив этот мир от своего досаждающего существования. Нет никаких сомнений в том, что Чонгук с огромной вероятностью не догадывается, какая в конечном счете выстрелит, но в его глазах такая пришлая самоуверенность плещется, что в гудящей голове неизбежно возникают разного рода сомнения. Можно ли судьбоносную рулетку подстроить по своему желанию? — Попытка не пытка… — Чонгук самозабвенно насмехается, вращая барабан, чтобы следом направить револьвер на вздрогнувшего парня, которого новая волна истерики на слезы молебные пробивает. Джухван слаб перед правилами его игры, так на кой хер вообще к нему лез, если не способен достойно принимать свою неизбежную участь? Чонгук первым нападает очень редко, зачастую расправляясь со своими обидчиками, и его вовсе не волнует серьезность провинности, потому что осмеянная подлыми лизоблюдами безбашенность позволяет ему творить все, что он только пожелает, послав к черту все моральные принципы и допущения. Они знают, на что идут, бросая ему вызов, который с позором в конечном счете все равно проигрывают. — Дуракам везет… это про тебя. — разочарованно тянет Чонгук, с медленно пробуждающимся раздражением дергая спусковой крючок, который вновь не произвел желанного выстрела. Взмокнувший Джухван доведен до своего максимума, из-за которого бурная истерика подбирается все ближе к гландам, не имеющая возможности выбраться наружу истошным криком. Чонгук, блять, знает, что он огнестрельного оружия до чертиков боится, знает, что парень неосознанно вздрагивает, каждый раз, когда в их компании незатейливые шутки про русскую рулетку невзначай проскакивают. И Чонгук воспользовался этим, чтобы довести его до истерического припадка, злонамеренно уничтожая самым сокровенным страхом, который нельзя было при чокнутой музе ни в коем разе проявлять. После пика эмоционального всплеска наступает апатия, и это самое худшее, что могло с ним произойти. После еще одного раунда револьвер так и не выстрелил, а хохочущий Чонгук продолжает издеваться, поочередно целясь сначала в него, а после в себя. У Джухвана в памяти засел этот противный скрежет вращающегося барабана и щелчок холостого выстрела. Он истощен морально, и это прямое доказательство его фатального конца. — Ой, прости, я кажется забыл зарядить его патроном. — шутливое настроение сменяется притворным недоумением, когда Чонгук заглядывает в барабан, не обнаружив там ничего. Эта его уловка стоила полного уничтожения чужого душевного покоя в момент искусственно созданного напряжения. Невнимательность Джухвана сыграла с ним злую шутку, за которую он поплатился своей изломанной психикой. — Сейчас мы это исправим. Чонгук разговоры с самим собой ведет, словно живого Джухвана здесь нет. Он — полый муляж, с которым весело играть в русскую рулетку, не иначе. Обездвиженного парня пугает собственная опустошенность, потому что в момент, когда Чон достает из кармана кожаной куртки патрон, он чувствует, ровным счетом, ничего. Чонгук усмехается уголком губ, заряжая, наконец, револьвер, чтобы завершить страдания пленника, у которого земля из-под ног уходит в момент обратно обращенного в его сторону дула. У Чонгука в чертах его холеного лица прежний уровень удивительного спокойствия преобладает: в его руках чужая жизнь, которую он с удовольствием отберет, как и все предыдущие, бездумно и бессердечно. Вот только резко вспыхнувший огонь на дне блеклых омутов мальчишки спешит его разуверить, как и внезапный оглушающий звон битого стекла фасадной витрины. Джухван надеждой новой загорается, с немым чаянием за окружающими их людьми в военном камуфляже наблюдая, следом в сторону неподвижного Чонгука озираясь. Его непроницаемые глаза не дали трещину внутреннему колебанию. Чонгук все так же решительно целится револьвером во всполохнувшегося Джухвана, вслушиваясь в грузный топот вооруженного спецназа; в искаженный связью голос из их раций, докладывающий об одном живом заложнике; в шорох собственных кишащих мыслей, что освобождают больную голову с поразительной скоростью, оставляя лишь животные инстинкты. — Чон Чонгук, опустите оружие, иначе мы будем вынуждены стрелять на поражение. — у Джухвана дрожь по всему телу проходит от суровости незнакомого тона. Мужчину, чей голос потревожил повисшую над их головами хрупкую тишину, он не видит: тот позади Чона затаился, так же как и остальные держа психа на мушке. Чонгук не торопится повиноваться, на его губах улыбка не менее яркая, чем была до этого, а в глазах тьма по-новой клубится, застилая собой любое возможное сомнение. Ни нервозности, ни тем более волнения или паники, только неописуемое желание закончить со своим делом прежде, чем его арестуют. Он с большими испуганными глазами Джухвана вновь в зрительном контакте сталкивается, торжествующе улыбаясь ему напоследок. Громкий выстрел сотрясает спертый воздух широкого пространства, после которого затишье секундное повисает, обрываясь выразительным хмыком скромного довольства. Чонгук увлеченно склоняет голову вбок, чтобы с голодной жадностью наблюдать за тем, как оседает бездыханное тело Джухвана, которому не суждено было сегодня спастись. В его остекляневших глазах слезы, не успевшие просохнуть, мерцающей пеленой застыли. На вытянутом в изумлении лице навек испуг запечатлен и страх, которым его мучали до последнего его вздоха. — Хах… ты ведь хотел спасти его, генерал? Прости, не в этот раз. — сокрушенно выдыхает Чонгук с мнимым прискорбием, опуская расслабленную руку с зажатым в ней пустым револьвером. Он обращается к одному конкретному человеку, что позади безмолвно на скоропостижные итоги его развлечений с отвращением смотрит. Точное попадание ровно в центр лба, меж бровей несчастного, лицо которого умыто кровавыми подтеками. Плевать на то, как оценил его мастерство опытный военнослужащий, сам Чонгук считает, что стоило взять патрон большего калибра, тогда бы было куда более впечатляющее грязное зрелище. — Почему не обезвредил меня? Чонгук безмятежен до безумия, отбрасывая на бетонный пол бесполезный револьвер, чтобы обернуться к зачинщику этого организованного мероприятия с зияющей на лице очаровательной улыбкой и поднятыми над головой руками, чтобы продемонстрировать им свою беспомощность. От бойцов веет нарастающим напряжением, они до сих пор направляют на него свое начищенное до блеска оружие. Только Чонгук угрозы как таковой не ощущает, потому что знает, за чем именно они сюда явились. — До сих пор повинуешься начальству? — юноша выгибает брови в жалостливом удручении, заглядывая в пытливые глаза давнего знакомого. Он Ким Намджуна знает в лицо после одного случая, когда они столкнулись в примерно такой же неблагоприятной обстановке. Чонгук был не один, с людьми Властелина, но выбрался из засады живим только он, ловко избежав своей трагической участи вместе со своими погибшими собратьями. Генерал давно на них, в частности на него и его покровителя, зуб точит, выискивает и вылавливает их приспешников. Чонгук его ловушки стороной обходит, потому что достаточно изворотлив и неуловим. Ким оказался куда напористее в своем упрямом стремлении, раз продолжает гоняться за ним, не догадываясь, что помогает ему не умереть от скуки в покоренном преступном мире, что охвачен страхом перед одним конкретным человеком и его вечно шатающейся поблизости чертовски опасной пассией. — Я нужен тебе живым. — Им — да, мне — нет. Не будешь повиноваться, я спущу курок. — Намджун ровным рядом зубов друг о друга скребет, эмаль в порошок стирая. Рука без сомнений твердая, когда в очередного ублюдка пистолет перезаряженный направляет. Он в действительности не желает с выскочкой церемонится, но неоспоримый указ сверху ограничивает его полномочия. Психа велено брать живым. Чонгук на месте не стоит, медленно на пару шагов вперед навстречу неподвижному Намуджуну движется, не обращая внимания на волнения среди бойцов, которым действовать без указания генерала запрещено. Юноша их с прирученными псами ассоциирует, потому что те кидаются в бой только после команды своего хозяина, чтобы не пойти под трибунал за превышение своих полномочий. Их руки скованы служебным долгом и незыблемыми законами, у Чонгука они свободны, а еще необычайно проворны. — Как поживает твоя жена? Она знает, что ты сейчас… на задании? — Чонгук тему щекотливую поднимает, потому что выбраться отсюда в любом случае желает. Выбить генерала из колеи может только упоминание иной стороны его жизни, которую он тщательно скрывает. У Намджуна за годы службы недоброжелателей достаточно накопилось среди отшельников криминального мира: не то чтобы Чонгук входит в их число, — ему откровенно плевать — но он наслышан о том, как печется генерал о своей любимой семье, всячески ее от возможной угрозы оберегая. — Руки за голову, я не буду повторяться дважды. — красноречивый игнор мужчины Чонгук воспринимает с привычным наплевательством, выпуская выразительный смешок, который в накаленной обстановке более чем неуместен. Намджуну удалось скрыть оторопелость за непроницаемостью своих глаз, сосредоточенных на каждом его действии, но юноша может только догадываться, какой переполох гложет генерала изнутри, потому что без сомнений надавил на его слабое место, что запускает необратимый процесс. Устранить командующего равно устранить команду целиком. — Учти, Властелин не любит, когда меня лапают чужие руки. — Чонгук поджимает губы в мнимой любезности, повинуясь указу, заводя собранные в замок ладони за голову, чтобы успокоить окружающих его псов, готовых в любой момент наброситься на него, сорвавшись с цепи, если получат соответствующий приказ. У Намджуна в отряде найдутся индивиды, намного шизанутее него, с не меньшим ликованием расправляющиеся с отловленными преступниками, которые, в отличие от него, живыми никому в будущем не нужны. — Ты ему больше не понадобишься. — с презрением выплевывает Намджун, кивая первому справа от себя, чтобы провел обыск на месте. Чонгук выпячивает губы в деланном унынии в ответ на сказанное, будто это в действительности может его задеть, встречая пристальным вниманием приближающегося к нему бойца, что предусмотрительно прячет оружие в кобуру на поясе, рискнув приблизиться к нему с голыми руками. — Он будет нуждаться во мне до последнего своего вздоха. — в его голосе нотки ехидной насмешки и твердого убеждения в одно целое смешиваются, рассудок своей слащавостью затмевая и внимание от нужного свистящим шипением отвлекая. Обыскивающий Чонгука боец, лицо которого он не видит, из-за скрывающей его маски, смело, в меру грубо шарит своими руками по телу юноши, ощупывая пояс джинс, забираясь руками под кожаную куртку, в поисках огнестрельного оружия либо припрятанных колющих и режущих предметов. Его нарочная неторопливость Чонгука жутко раздражает: псы дома редко бывают из-за службы, голодают по податливым телам, потому не отказывают себе в удовольствии облапать одно невозражающее, стройное и рельефное. Чужие руки замирают на бедрах, в районе передних карманов, что-то в них нащупав. Глупая заминка солдата позволяет Чонгуку выждать самый подходящий момент, чтобы расплыться в ослепительно коварной усмешке, на которую тот опрометчиво отвлекается. Юноша не мешкает, перекидывая сомкнутые в замке руки на затылок бойца, чтобы в следующее мгновение познакомить непозволительно рассеянного рядового со своим коленом, что с поразительной точностью попадает сквозь обмундирование в уязвимое солнечное сплетение. Слабенький солдат давится воздухом, скорчившись от неожиданной боли, пока Чонгук резво расстегивает кобуру на его поясе, вынимая огнестрел, не дав ни ему, ни страхующим его собратьям опомниться, чтобы остановить себя. Чонгук отталкивает его, заставляя неуклюже попятиться на несколько шагов назад, и, демонстративно стрельнув мимолетным, триумфальным взглядом из-под ресниц в сторону опешевшего генерала, выжимает спусковой крючок до предела. Голые стены обширного помещение сотрясает еще один выстрел. Намджун, встрепенувшись, выставляет руку в немом приказе, чтобы остановить своих порывающихся в бой людей, опуская ошалелый взгляд на распластавшееся на полу тело мертвого рядового, под которым растеклась лужа его собственной крови, пачкая холодный бетон в алую, вязкую жидкость. Вторая выпущенная пуля прошла по такой же намеченной траектории, пробив голову бойца, увы, не успевшего опомниться, потому что рука психа мастерски набита на поспешное устранение бесполезного объекта со своего пути. Чонгук ведет головой в бесстрастном недовольстве, обронив наглый беззвучный хмык. Словно перед ним вполне привычное его глазу зрелище, так сильно приевшееся его излишне равнодушному взору. Поймать отголоски ужаса в чужих обозленных глазах, в которых его быть не должно, намного приятнее тупого лицезрения бездыханного тела. Чонгук лишь ради этого произведенного эффекта старался. — Следующий, кто осмелится подойти ко мне, незамедлительно отправится вслед за ним. — Чонгук кивает показательно на теплый труп у своих ног, ведя вытянутой рукой с перехваченным в спешке оружием вдоль окружающего юношу оцепления, мысленно просчитывая, кто из них осмелится сорваться к нему первым, чтобы заранее продумать, как дать девятерым выдрессированным амбалам достойный отпор. Его бездонные омуты до краев выжженны безумными языками неконтролируемого пламени, на губах усмешка, довольная, бесстыжая. Пальцы с брезгливостью отряхивают несколько капель свежей крови с щеки, пока ему любезно предоставлена свободная минутка, чтобы привести себя в относительный порядок. Юноша гримасничает в отвращении, издевательски фырчит, обтирая испачканные пальцы о штанины черных джинс. — Эй, красавчики, я весь ваш… Юноша хихикает язвительно, поднимая ладонь, чтобы изящно покачать пальцами в приветливом жесте, не переставая дразниться. Псы щетинятся, клыками острыми клацая с полнейшей готовностью при первой же возможности его глотку перегрызть. Чонгук наслышан о их братском духе, они друг за друга порвать готовы, потому смерть их собрата несомненно спровоцировала их общую ненависть в его сторону, что вылилась в неукротимую жажду мести. Юноша чувствует себя едва неловко, прохлаждаясь под уничижительными взглядами суровых ребят, которым предется постараться, чтобы случайно не ослушаться приказа своего начальства и не переусердствовать. — Он не сопротивлялся… вы это видели. — ощущая нарастающий с каждой новой секундой осязаемый в воздухе накал, вкрадчиво тянет Чонгук, абсолютно напрасно пытаясь в игривой форме убедить их в своей невиновности. Неизбежное уже произошло, хрупкое равновесие пошатнулось, Чонгук убил их сослуживца, за что с огромной вероятностью отхватит нескольких грубых пинков носками массивных армейских ботинков — и то, как презент снисходительной судьбы. — Кэп, предлагаю решить все мировой… — Взять его живым. — Намджун цедит слова с отборным презрением, отчеканив озвученный приказ по слогам. Перебитый на полуслове Чонгук хмурит брови в притворном удручении, пряча своих чертей под пеленой фальшивого разочарования в выразительных помутневших глазах. Ким сомнительную игру юноши с усилием игнорирует, держа его под давлением своего пристального внимания и прицелом своего перезаряженного пистолета. Однако Чон из-за повышенной вовлеченности генерала дуреет, расплываясь в плотоядной улыбке. Чонгук не делает резких движений, зная, что любое из них может стать фатальным, что запустит необратимый хаос в пределах этого заброшенного помещения. Чонгук оценивает ситуацию, как критически отвратную. Один против девятерых рядовых с впечатляющей экипировкой — у него нет не единого шанса, однако в руке его еще болтается огнестрельное, магазин которого набит битком. Положить одновременно нескольких — довольно легко, но что делать с остальными, которые к этому моменту успеют его повалить — неизвестно. Ситуации бывали разные, но эта, пожалуй, самая скверная. — Я весь в предвкушении. — показательно разминая шейные позвонки с глухим хрустом суставов, Чонгук передергивает плечами в безотчетном непринуждении, шустро вращая огнестрел в умелых пальцах за счет спусковой скобы прежде, чем перехватывает его крепче, направляя на бойцов, окруживших его медленно уплотняющимся кольцом. — Ну же, я устал ждать… спускай своих псов, генерал. Чонгук предпочитает смотреть смертельной угрозе прямо в глаза: если понадобится, собственную свободу будет зубами выгрызать. Он своего Властелина не подведет и собственную репутацию не замарает по одному лишь велению охамевшего правительства. Юноша их желанная цель: его погибель может поспособствовать краху преступного мира, что держится на влиянии Властелина, а тот, в свою очередь, питается бешеной энергетикой своей музы. У Чонгука отличный чуткий слух, что множество раз спасал ему жизнь, которая, так уж довелось, вечно витает над краем смертельно опасной пропасти. У бойцов шаги тяжелые, а бетон под их ногами ломкий, создавая отличные условия для предугадывания их последующих действий. Их ошибка в том, что сплоченной командной работы в их коллективе, как таковой, нет, по большей части, из-за их импульсивной агрессии, на которую юноша их предусмотрительно вывел, что теперь дает проворному Чонгуку огромное преимущество. Оба поочередных выстрела, сопровождаются болезненными вздохами. Сразу два поверженных противника, которые осмелились податься вперед, отступают на несколько шагов назад: одному прострелило плечо, второму — ногу. Тратить ограниченный запас патронов — их осталось всего пять — нужно с умом, а защитная экипировка у солдат отличная. Где-то на фоне звучит басовитый окрик Намджуна, подгоняющего непростительно робких ребят, вызывая очередную волну визгливого смеха у хлопающего в ладоши Чонгука. От его восторженно крика уши закладывает, что само собой выводит бойцов из себя. От них и без того дикой злостью прет, обезумевшего юношу этой мощной энергетикой насыщая. Нападением со спины занимаются либо трусливые псы, либо, как оказалось, люди генерала. К счастью, чересчур суетливый Чонгук не пропускает это мимо своего рассредоточенного внимания, успевая обернуться, моментально вскинув руку с щелкнувшим в мгновение курком изъятого пистолета. — Надеюсь, ты обучишься манерам в следующей жизни, сукин ты сын. — эхо звонкого голоса юноши звучит в унисон с очередным громыханием оглушительного выстрела. Минус еще один. Чонгук хохочет заливисто, пнув ступней в живот подоспевшего другого рядового, выбив из его разомкнувшихся рук пистолет, и, не мешкая, отправляет его следом в нокаут сокрушительным ударом с верткого оборота. — Эй, какого черта вы бездельничаете, придурки? — Чонгук в дикое недовольство вслед за генералом впадает из-за жутко разочаровывающей реальности. Он надеялся хорошенько повеселиться, отхватив в процессе несколько размашистых хуков по своей без преувеличения красивой мордашке, но увы, получается пока что только наоборот. Боец отшатывается назад, хватаясь за выбитую челюсть, дезориентированный на некоторое время, чем находчивый Чонгук без промедления пользуется, перехватывая вытянутую из кармана заточку, уворачиваясь от еще одного некстати возникнувшего рядового, шикая на гудящую боль в плече, по которому прошелся неправильно поставленный удар. Заточка с животной остервенелостью полосует открытую шею безымянной псины, которой Чонгук смотрит в медленно угасающие глаза, заставляя его в последнее мгновение погрузиться на глубину своего восставшего сумасшествия. Юноша отталкивает обмякнувшее тело на пол, закатывая в раздражении глаза, блокируя удар следующего смельчака. Препятствуя новому удару, давит локтем на его шею, заставляя подавиться воздухом, пока той же заточкой наносит точечные удары по уязвимым местам, с особой жестокостью вонзая острие в области, где плоть менее всего защищена обмундированием. — Свободен. — милозвучно пропевает юноша, отталкивая обезвреженного, но живого бойца на пол, оставляя его истекать кровью, что уже просочилась бурыми пятнами в материал его формы. Кому-то в этой стычке повезет, и он может остаться живым, но однозначно не целым. Это бой не на жизнь, а на смерть, и Чонгук не планирует поддаваться правительственным щенкам. — Очередь освободилась… всем желающим советую приобрести вип билет, потому что вас ожидает незабываемое зрелище! Юноша глумится, оборачивается к остальным, не осмелившимся подойти, распахивая руки в побудительном приветствии. В его глазах мерцание торжествующих огней, шальное ликование и неестественная эйфория. Его с этим миром в этот самый момент мало что связывает. Витающий в воздухе аромат свежей человеческой крови, словно дурман, окрашивает смоляные омуты в свой беспросветный морок; проявляет оскал мистического безумия в его лучезарной улыбке; наполняет своим будоражащим туманом нездоровый рассудок. Сумасшествие — вторая сторона его личности, которая время от времени пробуждается, сея в округе хаос. Чонгук без него себя теперешнего не представляет, но под его контролем беспутно теряет крохи собственной адекватности, хотя он очень сомневается в том, что имеет хоть что-то общее с этим понятием. Оставшиеся четверо прихвостней, повинуются окрику недовольного ситуацией Намджуна, наступая одновременно, заставляя юношу идти на попятную. Бойцы рассвирепели не без помощи Чонгука, запредельная самоуверенность которого на пару с колоссальной патетичностью взбесит любого на их месте. Очень кстати приходятся оставшиеся в обойме патроны, благодаря которым ряды правительственных прихвостней стремительно редеют. Пуль хватило на двоих, один из которых испустил свой последний дух, как и некоторые его уже мертвые собратья мгновением ранее. Чонгук цокает в удручении языком, встряхивая опустошенное огнестрельное, но почти сразу находит ему применение, размашисто огревая раненного рядового, осевшего у его ног, по виску, отправляя его в мир дивных сновидений. — Какой позор, генерал. — Чонгук вскидывает шальной взгляд на Намджуна, что предпочел остаться в стороне, с хладнокровием наблюдая за тем, как гибнут один за другим его люди. Отряд либо бракованный попался, либо обучение спецслужб в целом потерпело фиаско из-за прогнившей системы. — Ты их лично этому обучал? Чонгук насмехается с издевкой, губы в едкой усмешке изгибая. Резкая перемена в его настроении оправдана: веселье закончилось, потому что соперники оказались неинтересными. Юноша должен отдать должное: немного устал, но лишь потому что давать отпор девятерым сразу — это чертовски сложный процесс, требущий колоссальных усилий. Сбоку мелькает силуэт, нападающий со спины, и Чонгук, закатив демонстративно глаза, возвращается к защите, перехватывая занесенный для удара кулак, потянув придурка на себя, сбивая его с ног, опрокидывая на грязный, выпачканный в крови пол. — Никогда не нападайте со спины, ублюдки. — Чонгук цедит грозный упрек по слогам, подчистую стирая улыбку, и, для пущего эффекта заламывает схваченную руку, надавливая на плечевой сустав ступней. Боец вскрикивает от боли, но Чонгук это уперто игнорирует, так же, как беспечно проигнорировали его предупреждение, бросившись на него целой сворой пугливых псов. В чужих мутных глазах эта невыносимая боль отражается лихорадочным мерцанием, восставшим из самых сокровенных глубин, что для склонившегося над поверженным солдатом Чонгука служит его единственным вознаграждением. Хуже физической боли, только моральная, фантомная, но мучительная, принесенная съедающим заживо страхом, с которыми юноша развязно играется в угоду своей неутомимой жажды. — Они все же у тебя этому научились. — констатирует очевидное Чонгук, ослабляя давление на вывернутую руку стенающего рядового, ощущая пронизывающий до костей холод на затылке, к которому самым подлым образом приставили дуло заряженного огнестрела. Он ведь даже не успел обратить внимание на затишье со стороны исчезнувшего с поля его зрения генерала. — Не двигайся, если не хочешь сдохнуть раньше времени. Я найду способ объяснить начальству твою незапланированную смерть. — Намджун на расстоянии вытянутой руки от него держится, с очевидной угрозой вдавливая дуло ствола в его затылок. Юноша издает выразительный смешок, отпуская обмякшую руку бойца, отчего-то не впечатленный тем, что шестерки государства — гнусные крысы, действующие исподтишка. Чонгук осторожно озирается, покосившись на еще двух уцелевших рядовых, что, вовремя подоспев, направили на него свое перезаряженное оружие. Они вернулись к истокам, теперь юноше вновь нечем обороняться против трех вооруженных. Если, конечно, исключить припрятанные в карманах заточенные клинки, но, если быть предельно откровенным, максимально глупо выступать с ними против чуваков с огнестрельным. В свою очередь, угроза генерала звучит слишком убедительно. Мужчина явно на взводе, терпит его из последних сил. — Обернись… ну же, псих, деваться тебе некуда, теперь я разрешаю им тебя пристрелить. — Намджун впервые проявляет свои иные, более агрессивные эмоции помимо тех, что сковывают черты его лица суровой серьезностью. Генерал обращается к нему с пренебрежением, едва уловимой издевкой, чтобы наглядно продемонстрировать, как в мгновение обратилась ситуация не в пользу чокнутого рецидивиста. — Черт… и как мне понять: блефуешь ты или нет? — Чонгук выдыхает шумно в неукротимой игривой манере, но лицом к мужчине и его псам оборачивается, поднимая пустые руки. Ответом на насмешку служит характерный щелчок снятия оружия с предохранителя, что заставляет Чонгука примиримо стушеваться и безмолвно развести руками в понятливом согласии. Из рации, закрепленной на поясе генерала, вместе со скрипящим шумом долетают обрывками фразы о прибытии подкрепления. Чон, так уж и быть, принимает свое поражение. Правительственные шавки душат своим преимущественным количеством, увы не у всех есть возможность этому противостоять. Намджун оружие опускает, передавая его бойцу справа, наученный горьким опытом, взамен забирая у него наручники. Рядовые с прицела юношу не снимают, позволяя генералу подобраться к безмятежному психу ближе. Чонгук одергивающему его руки влиянию поддается, позволяя мужчине с небрежностью в умелых движениях закрепить метал на сведенных запястьях. — Я договорюсь о смертной казни. Ты расплатишься за каждую унесенную тобой жизнь. — Намджун говорит едва слышно, переходя на тихий говор, чтоб только Чон смысл его слов уловил. Тот усмехается беззаботно в ответ на сказанное, с мутным блеском в одичалом взгляде на отталкивающе сурового мужчину из-под трепещущих ресниц глядя. — Ты совершаешь самую глупую ошибку в своей жизни, отбирая меня у Властелина. — на лице юноши нет места волнению, вместо этого Намджун выхватывает среди океана поразительного спокойствия едва уловимую искру чего-то по-настоящему пугающего, дикого и свирепого, скалящегося сквозь мглу черных, как смоль, зрачков. — Он этого вам не простит… — Не думаю, что он одержим тобой так же сильно, как ты им. — Намджун поджимает губы в сухом заключении своего утверждения, держа зрительный контакт с его обезумевшими глазами, на дне которых сияние загадочное полыхает, чтобы не дать юноше уловить движение своей руки, погрузившейся в глубокий карман под затянутым на талии поясом. — Предлагаю, это проверить… Намджун, в отличии от своих зеленых бойцов, научен проворности из опыта зная, что медлить с чудиками нельзя. Мужчина не позволяет юноше осознать суть происходящего, крепко хватая его за затылок, внезапно потянув на себя. Чонгук заметался, подловленный неожиданностью, но Намджун, имеющий превосходство в силе и свободе движений, непреклонен, вводя иглу под кожу у основания шеи рецидивиста, перехватывая его поперек содрогнувшегося в панике тела. — Отдыхай, выродок. — Намджун, сиплым шепотом на чужое ухо обрушившись, вводит переданный ему препарат, чтобы заведомо вывести пронырливого парня из строя, в тишине и спокойствии доставив его в место, отныне предназначенное ему тюрьмой. Чонгук дергается, болезненно шикая, когда Намджун закованные в наручники кисти рук мертвой хваткой сжимает, доставляя неприятную колющую боль в местах, где металл врезается в тонкую кожу. Генерал действует аккуратно настолько, насколько это возможно в суматохе, которую доставляет буйный юноша, потому что убить его сейчас, пойманного ценой напрасных жертв, слишком безрассудно. — Блять, что это? Что ты вколол? — из последних сил злобно огрызается Чонгук, обращая омуты, в которых безумие по дну беспроводному отчаянно мечется, на охваченное стойким безразличием лицо мужчины, находящееся в доступной вблизи. Тело без его воли расслабляется, обмякает и ослабевает, точку опоры теряя. Бранящийся юноша в объятия генерала валится на покосившихся ногах, помутненным сознанием за реальность уперто цепляясь, слишком быстро теряя размеры пространства обширного помещения. Намджун его, полуживого и едва устойчивого, от себя отстраняет, подзывая одного из оставшихся ребят. — Оставляю его на тебя. Возьми кого-нибудь в помощь из тех, кто цел, и езжай немедленно в Кванджу. Они знают, что с ним делать. — мужчина помогает водрузить лениво сопротивляющееся тело на крепкое плечо рядового. Чонгук бормочет что-то бессвязное, отключившись от очередной волны головокружения, оказавшись обессиленно повиснувшим в неудобном положении вниз головой. Подчиненный послушно кивает, подзывая второго уцелевшего, чтобы тот помог донести нелегкую ношу до одного из припаркованных неподалеку от этого здания минивэнов. Намджун провожает их пристальным вниманием, вплоть до полного исчезновения парней в свободном проходе некогда сплошной панорамной витрины, теперь неприятно хрустящей под подошвой увесистого ботинка. Здание в аварийном состоянии, вокруг битое стекло и грязь медленно осыпающегося потолка. Теперь это все залито кровью, свежей, человеческой, невинной. К горлу подступает тошнота, потому что рецепторы привлекает терпкий резкий аромат. Намджун озирается по сторонам, с беззвучным сожалением оглядывая место развернувшейся бойни. Привязанный к стулу заложник несомненно мертв. Его побелевшая кожа, открытые неживые глаза и испачканное в кровавых подтеках лицо не подвергают никакому оспорению этот ужасный факт. Личные счеты псих успел свести, а за что именно расправились с беднягой, будут выяснять уже позже, когда подоспеет оперативная группа. Намджун присаживается у одного из тел своего бойца, поджимая губы в холодной досаде, прощупывая безжизненную сонную артерию. Семь поверженных людей, половина из которых просто в отключке. Киму непременно горько из-за потери каждого своего подчиненного, но вместе с тем служба никогда не гарантировала им долгую и счастливую жизнь: они все ясно осознают, что каждое новое задание может стать последним. Мужчина тянется к рации, закрепленной на поясе, нажимая кнопку, чтобы оборвать бессвязную речь диспетчера, заглушенную гудящим в голове шипением. Подкрепление вскоре прибудет, поэтому не имеет смысла вызывать кого-то другого для зачистки этого места от следов произведенного задержания. В помещении тишина звенящая царит в то время, как генерал осматривает раненые тела парней, предоставляя им первую помощь, перевязывая раны тем, кому удалось избежать смерти от руки пойманного психопата.

###

— Расскажите мне о нем все, что Вам известно. Чужой вкрадчивый голос долетает издалека, приглушенный вакуумным гулом и низкочастотным писком, что действуют на каждую нервную клетку по отдельности, заставляя страдать его целиком. Расслабляющий эффект препаратов притупился, теперь они доставляют боль, как физическую, так и фантомную, нестерпимую и утомляющую. Чонгук тело свое, обмякшее и тяжелое, не чувствует, свистящие голоса в своей голове, к которым привык, не слышит, из-за слепящего глаза света ничего не видит. Кажется, это очередной допрос, у него что-то спрашивают, чем-то настойчиво интересуются, пытаются вытянуть из него какую-то информацию, но что спрашивают, чем интересуются и какую информацию хотят — он не знает. Время остановилось, нахождение в стенах этого проклятого места теперь кажется бесконечностью. В него запихивают таблетки, колят какими-то препаратами, связывают, развязывают, переносят, замыкают, оставляют в полном одиночестве, вновь беспокоят и вновь что-то спрашивают. Он это видит, он за этим наблюдает, но будто бы из стороны, ни черта не чувствуя ко всему, что с ним происходит. Иногда сознание светлеет, из беспросветного мрака выныривая; голоса в голове возвращаются, шепча о своих опасениях; очертания его тюремной камеры проясняются, позволяя различить серость и однотонность окружающих со всех сторон стен, но здешние мучители это быстро пресекают, ловят, валят и накачивают очередной дозой, превышающей рекомендуемую, опрокидывая в пучину бессознательного бреда. Чонгук больше половины из всего происходящего здесь не помнит: моменты размываются, смешиваются воедино и путаются в беспорядке в голове, подвергая его еще большему сумасшествию. Терпеть это довольно трудно. Юноша бессилен, тонет добровольно, на глубину погружаясь, где ничего не видно и ничего не слышно, помимо пустоты. Он существует в ее эпицентре, объятый тишиной и темнотой. Изредка до него все же долетают обрывками чьи-то голоса, их много, они разные: грубые и жестокие, равнодушные и вкрадчивые, мягкие и манящие. Они спрашивают одно и то же, но с разной интонацией, в разных местах, с разными побуждениями. Чонгук их игнорирует, плавится и млеет от шума раскаленной крови, циркулирующей по его собственным жилам, порой мысленно ловя себя на том, что хочет их вскрыть и ощутить завораживающий запах, по которому безумно скучает до покалывания в кончиках дрожащих пальцев. Голоса настаивают, зовут с гневом и раздражением, в ушах звенят, пытаясь достучаться. Чонгук не обращает на них внимания, в блаженной улыбке расплываясь, зная, что вслед за этим получит сокрушительный удар, от которого вздрогнет и рассмеется, слыша возникающий аккомпанемент звенящего хохота в прояснившейся голове, осознавая, что из мрачной пустоты благодаря этому выбрался, правда ненадолго, уже в следующее мгновение падая в эту бездну обратно, приземляясь с еще более разрушительной силой. Тело ломит, оно слабое и ни на что не способное, тем не менее, он чувствует боль от натирающих оков, которые с него не снимают. Его чутко охраняют, люди везде, их много, они грубые и злые, а еще слабые, бегущие от него с пугливо поджатыми хвостами. Чонгук над ними смеется, когда темнота отступает, подбирается к прутьям своей душной камеры ближе, пытается с ними заговорить, но они озверели, воодушевленные вседозволенностью, за малейшее поползновение в их сторону огревая разрядом мощного шокера. Тогда пустота возвращается, но в ней он видит окутанные мраком грезы, а в них его. Ничто не способно Властелина из его головы подчистую стереть. Пускай он не помнит прошлые дни, лица людей, их имена и самого себя, но повелителя он не забыл. Его образ отпечатался на корке его подсознания, там навечно и останется, пока он не сдохнет в этих животных условиях. Когда Властелин решает почтить его своим появлением в беспамятной дреме, Чонгук обрывками припоминает, что у него спрашивали, какой вопрос ему задавали и чем у него так яро интересовались. Они хотят Властелина поймать, но он исчез, за такое безмерное количество времени так и не явившись сюда, за своим единственным преданным приспешником, чтобы вернуть его себе. Чонгук не винит его. Все прекрасно понимает. Опасно. Все тайные правительственные службы сосредоточились здесь, чтобы отловить Властелина, если тот покажется вблизи Кванджу. Они, хорошо подготовленные, поймают его, как только он сунется сюда за своей музой. Нельзя, чтобы это произошло. Даже если Чон погибнет в этом месте, обрадовав всех своей долгожданной смертью, то она не окажется столь напрасной, как другие. Его Властелин останется в безопасности, будет продолжать расширять рамки своего влияния на преступный мир, назло всем тем, кто жаждет его свергнуть. Он рассвирепеет, станет еще жестче и бессердечнее, отомстит, но позже, за него и за всех тех, кого убили таким же подлым образом значительно раньше. Снова эти голоса. Они приближаются, хотя находятся так далеко, едва различимые. Чонгук наверное улыбается, он старается чаще это делать, чтоб всех вокруг злить, зная, как они желают его растоптать, не понимая, что это бесполезно. Он накачан препаратами, но их действие быстротечно, они отпускают, теряют свой сокрушительный эффект, и он восстает из пепла, словно огненный феникс. В нем фитиль безумия зажжен, надежно спрятанный глубоко внутри, и губительный яд до него не добирается, теряя свою мощь. Тупые псы понятия не имеют, и Чонгук это от них тщательно скрывает, разрушаясь и восстанавливаясь с нуля, умирая и воскресая заново, падая и взлетая ввысь. Его преследует боль. Ее он ощущает довольно часто. Препарат, растекающийся по венам, проникает в каждую клетку его тела по отдельности, сначала согревая, даря расслабляющее тепло и безосновательный комфорт, но с каждой новой минутой, каждая просочившаяся в него капля начинает жечь, накаляясь до немыслимых температур, заставляя его гореть изнутри, больно и невыносимо. Он свои истошные крики сквозь посторонний шум слышит, заставляя себя на раскатистый смех переходить, чтобы не только он мучился, а все, кто к нему приставлен вместе с ним с ума сходили, от каждого вскрика испуганно вздрагивая, умоляя кого-нибудь другого себя на посту заменить. В ушах звон дикий стоит, он раздражает. Чонгук чувствует как напряжено каждое его нервное окончание, забивая до боли напряженные мускулы. Сил в нем все меньше, но прихвостни предусмотрительно заковывают его в кандалы, все еще опасаясь его, беспомощного и разбитого, не способного дать годный отпор. В глазах засветы мерцают, слепя неестественно расширенные зрачки, потому что чертова лампа светит ему в лицо, дезориентируя в добавок ко всему прочему. Лица напротив сидящего человека он не видит, но и всмотреться не пытается, вместо этого отворачивая голову, чтобы от тошнотворных бликов перед глазами избавиться, уменьшив давление на разгоряченную голову. — Вам известно, как долго Вы здесь находитесь? — вновь этот голос, вкрадчивый, осторожный, завораживающий. Он умело проникает в подсознание, тянет свои липкие ручонки к тому, что Чонгук лихорадочно прячет, уничтожая любые связные воспоминания, которые могут помочь этим людям отыскать лазейки к могущественному Властелину. От него они до сих пор ничего не получили ни одного полезного слова, потому что Чонгук поклялся себе до последнего молчать, изумив своих мучителей своим продолжительным затишьем. Чонгук понятия не имеет, как долго его здесь держат, но он знает, что ничуть не изменился с момента своего задержания, не потерял себя в этой холодной пучине для отчаянных, не разломился под избыточным давлением для слабых, не образумился наперекор всем тем, кто на это когда-то надеялся. Такие, как он, не меняются. Все эти люди пытаются его убить, не зная, что он уже мертв и опустошен. Они добьются своего, если избавятся от его тела, вместо того, чтобы тянуть свои грязные руки к душе, от которой он благополучно отделался, когда вручил ее своему повелителю. — Прошло четыре месяца с вашего ареста. — санитар Пак выдыхает тягостно, с печалью в блеклых глазах смотря на отсутствующего юношу перед собой. Ему эти беседы жуткий душевный дискомфорт приносят, но он бессилен перед решением начальства. Оккупировавшие психиатрическую больницу сотрудники разных спецподразделений опробовали всех желающих, кто решился выведать у заключенного информацию, касательно находящегося в бегах Властелина, но тот, к огромному сожалению, замкнулся в себе под действием психотропных веществ, перестав издавать какие-либо звуки. Чимин жестокость не приемлет даже к непростительно оступившимся людям, как этот парень, но никто из рядовых смотрителей церемонится с ним не желал. У санитара подход другой, говорить ненавязчиво, проникновенно и полушепотом, и однажды это сработало. Чон заговорил, правда не совсем о том, о чем его спрашивали, но это однозначно считалось прогрессом. С тех пор, раз в три дня его сажают в эту серую, душную комнату за один стол с замученным пациентом, доступ к которому ограничен всему действующему персоналу с того момента, как в психбольнице появились люди генерала, взявшие на себя ответственность за содержание заключенного в их учреждении. Чимину неловко, страшно и больно, хотя он достаточно многого повидал за все пять с половиной лет работы в подобном пугающем для многих месте. Все же случай с Чонгуком выбивается из общей картины омраченной обстановки. Здесь уже несколько месяцев подряд царит эфемерная атмосфера ощутимого напряжения. Персонал, оставшийся в этих стенах для подстраховки; пациенты, не переведенные в другие, забитые до отказа учреждения; солдаты, наполняющие собой некогда безлюдные коридоры психиатрической больницы — все без исключения напряжены и утомлены. Чонгук смотрит впереди себя, в его глазах нет осознанности, ясности либо мимолетного понимая того, где и с кем он находится. Тем не менее на его бледном лице зияет вымученная улыбка, противоречащая его стремительно ухудшаещемуся состоянию: юноша осунулся до болезненной худобы, его глаза поблекли, в них полная беспросветная мгла царит, и вид измученный, дряблый и неухоженный. Он смотрит в никуда; молчит, не отзываясь на слова; не двигается, чтобы не беспокоить израненные запястья, на которых рубцы от тугих стяжек оков образовались. Его в таком состоянии сюда принесли, скорее всего обколов преждевременно. По крайней мере Чимин надеется, что это не так. Передозировка препаратами вызывает жуткие побочки, Чон непременно мучается, видит галлюцинации, находится в прострации, теряет самого себя, ныряя в пустоту. Злоупотреблять этим нельзя: пациент не умрет, но окажется недееспособной, полуживой оболочкой без эмоций, чувств и восприимчивости к внешнему миру. — Вы не хотите отвечать на мои вопросы? — санитар делает очередную попытку разговорить отрешенного юношу, стараясь не смотреть в его опустошенные глаза, лишенные какой-либо осмысленности. Черные зрачки заполнили собой всю радужку глаз, растекаясь до краев, оставив тонкую окаймляющую полосу голубоватого свечения. В них нет прежнего безумия, в них ничего, по сути, нет: пустая, безликая тьма. Дозваться до того, кто не горит желанием с кем-либо говорить, — бессмысленная трата времени. Чон осознанно ушел в себя или, если быть точнее, погрузился в свое сознание, чтобы лишить их возможности вытянуть из него хоть какую-то полезную информацию, что могла бы помочь людям генерала отыскать неуловимого Властелина. Чимину ничего об этом подробного не рассказали, посадили здесь, напротив принесенного солдатами заключенного, пребывающего в глубоком забытье, приказав расспрашивать юношу о безымянном повелителе, о его местонахождении или личной информации. У спецслужб на неуловимого владыку нет ничего, даже его реестрового имени, что могло бы числиться в базе их данных. Либо преступник хорошо скрывается, тщательно подчищая за собой, либо он является кем-то, о ком еще не доложила мировая разведывательная служба, не дав никаких стоящих наводок на загадочного проходимца. — Чонгук-ши, я не желаю Вам зла. Вы можете говорить со мной на абсолютно любые темы. — Чимин решает поменять тактику, разводя руками в непринужденном добродушии. Возможно излишняя грубость бойцов спугнула юношу, заставив его отгородиться от людей, причиняющих ему вред, психологической броней, чтобы не сломаться под их жестоким давлением. К сожалению, психика человека — самое загадочное явление, которое подлежит скрупулезному изучению в далеком будущем. Сломать и уничтожить личность — достаточно легко, но вывести его из этого аморфного состояния — почти невозможно, особенно если имеются задатки пострадавшего рассудка. — Я наслышан о Вашей привязанности к Властелину, и, признаться честно, поражен вашей преданностью. Он значит для Вас слишком многое? Чонгук слышит этот приятный, снисходительный голос из-под толщи воды, что закладывает уши, не вникая в саму их суть. Его это не интересует, общение с местными санитарами — гиблое дело, у них получается проникать в голову более умело и тонко, чем у нетерпеливых и агрессивных генераловых псов, которых его умышленная немота выбешивает по умолчанию. Чонгук своей позиции будет придерживаться до конца: безопасность Властелина в его обессиленных руках. Юноша не подведет его дважды: за то, что сдался, не боровшись до победного конца, уже наказан. Если Чонгук заставил его испытывать жгучее разочарование своим поступком, он самого себя за это казнит. Сознание проясняется, время неумолимо идет, и действие препарата, медленно проходит, рассасываясь в стынущей в жилах крови. Его кололи относительно давно, после чего он долго парил в безмерном пространстве, разглядывая медленно покачивающийся потолок, хихикая над причудливыми образами. Он часто видит людей, в убийстве которых принимал активное участие. Они являются ему во снах, чудятся призрачными силуэтами в разных местах в абсолютно неожиданное время, они преследуют его после смерти, наблюдают за тем, как пополняются их ряды, шепчутся между собой, желая забрать его с собой. Чонгук их не боится, редко вздрагивает, но скорее из-за неожиданности, чем от страха. Он ведь знает, что это вымысел его помутненного воображения, что это игры усыпленной совести, которая пытается его таким образом проучить и надоумить. Юноша игнорирует эти безуспешные попытки, часто огрызаясь на тех, кто глумится над его участившимися подвисаниями, пока он наблюдает за кружащимися силуэтами, что не показываются другим. Его из-за этого сумасшедшим прозвали, в своем кругу еще более яро опасаясь. Но только не он. Властелин в его пламенные речи вникал, также свято веря в то, что чужие неупокоенные души будут преследовать их до самой кончины. Чонгук ощущал его поддержку, и ему это льстило. Повелитель никого более так чутко не слушал, никого более в безумных домыслах не защищал, никого более в собственные мысли не посвящал. Чонгук находил в них много общего, в чужих опасных бездонных глазах видел отражение своего собственного безумия. Властелин научил его быть таким, показал, как обезопасить себя от людской слабости, от страхов и сомнений. Он забрал его покоренную душу, но отдал взамен часть своих умений, обучив бесконтрольному помешательству. Чонгук лишен чувства страха, способности сочувствовать и страдать. Заполнил пустоту фанатизмом и приверженностью, зная, что это единственное правильное решение в пользу собственного могущества. Вера в Властелина наполняет его силой, он живет одними лишь сладостными грезами о том, что вскоре это все прекратится. Повелитель найдет способ вытащить его отсюда, хоть живым, хоть мертвым, ему просто нужно больше времени, чтобы собрать своих людей, еще немного времени. Чонгук не поддается сомнениям, суматошно гонит их от себя, не вслушивается в едкие слова прихвостней. Они шепчут о том, что Властелин его предал, пытаются убедить в том, что юношу никто не спасет, убивая веру, а он закрывает руками уши, без остановок повторяя, как мантру, что это ложь, что его хотят обмануть, свести с ума, разуверить. Властелин был вынужден отдать его в жертву во имя собственной безопасности. Чонгук будет убежден в этом до конца. Вкрадчивый голос что-то говорит на фоне, опять что-то спрашивает, а после резко замолкает. Связь с внешним миром оборвалась. Чонгук погружается еще глубже, зарывается в ил, чтобы затаиться на дне. До него не доберутся, он не позволит никому проникнуть в свое сознание, не отдаст им то, что они жаждут получить. Тело пробивает мелкая дрожь: кто-то впустил холод в душное помещение. Он окутывает липкими языками, забирается под кожу, пробирая до костей, наполняя собой опустошенное нутро. Эти ощущения отчего-то вызывают упоительную улыбку. Чонгук чувствует что-то приятное, родное и теплое оседающее на языке и дразнящее чуткие рецепторы, но не может понять, что это, слыша свой собственный визгливый восторженный смех в своей голове. На смену холоду приходит тепло, а перед глазами возникает неразборчивая мгла. В голове беспорядок и смех, высокий, заливистый, радостный. Чонгука колотит, он не контролирует себя, его подбрасывает на месте от осторожного прикосновения к щеке, от которого кожа адски горит. Но ему приятно, впервые за долгое время чувство чужого прикосновения дарит ему неописуемое счастье. Его бросает в жар, а следом в дрожь от холода, скользящего вниз по изгибу его открытой шеи. По нему ведут, чем-то граненым, щекочущим и безумно знакомым, вызывая давние забытые ощущения, которыми он насыщается всего за мгновение, в том время, как мучительно умирал огромный промежуток времени до этого момента. Звон оков бьет обухом по голове, а еще кошмарный шум извне, не достигающий его медленно убывающего сознания. Чонгук возвращается на глубину, в ее непроницаемую тишину и ряблую тьму. Инородные вибрации беспокоят окутывающую его гладь, которая начинает давить на ушные перепонки, вызывая дополнительную боль. Юноша парит в невесомости, не ощущая отягчающих оков и стула, на котором распласталось его тело. Головокружительное ощущение отражается приливом тошноты, но Чонгук не обращает на это внимание, вслушиваясь в свой смех, чередующийся с довольным мурлыканьем, с которым хочется прижаться к чьей-то груди. И он жмется, ластится ближе, ощущая кровное и незабытое, тянется непослушными руками, хватаясь за это, как за свою последнюю надежду. Ему отвечают, к себе ближе подтягивают, теплом накрывая. Чонгук млеет, сомневаясь, что из-за очередного эффекта чертового препарата, потому что транквилизаторы заставляли его мучаться, а эти ощущения вызывают трепет внутри, пробуждая от долгого беспамятства. Зажженный фитиль безумия вспыхивает алым пламенем, перебравшись на легковоспламеняемые стенки его нутра, языками заалевшего пламени поднимаясь вверх, окутывая собой все выжженное пространство. Новый глоток свежего воздуха вызывает приятное удушение. Чонгук барахтается в пустоте, хватая губами поток чужого живительного дыхания, которым хочется упиться до беспамятства. Мгла расступается, сознание проясняется, шепот в голове восторженно визжит. Чонгук приоткрывает тяжелые веки, едва различая очертания склоняющейся над ним тени, расплываясь в сардонической улыбке, от которой челюсть неприятно сводит. В чужих омутах необъятная бездна дикого неистовства простирается, с кишащим в них ужасом, от которого приятный холодок по позвоночнику вверх скользит. — Мой Властелин… — Чонгук свой слабый голос все так же издалека слышит, сомневаясь в том, что онемевший от долгого молчания язык способен связать его беззвучный вздох в более-менее внятную речь. Повелитель его и без слов поймет, по одним лишь разомкнувшимся губам прочитав его немую мольбу. В его смоляных невменяемых глазах загадочно мерцающие полумесяцы отражаются, за ними оскал звериный таится. Властелин в неописуемом бешенстве. — Крошка, я безумно сильно скучал… — Чонгук прикрывает веки в слепом наслаждении, впитывая в себя шелестящий шепот со срывающимися на рокочущий утробный рык нотками томной ласки. Властелин себя едва сдерживает, рядом с ним свой необузданный гнев безбожно подавляя. Дурманящий запах, который юноша уловил буквально сразу, дает ответ на все его неозвученные вопросы. Руки повелителя в крови всех тех, кто посмел отнять у него бесценную музу, заточив ее в стенах этой психбольницы. Чонгук так хотел, чтобы все они расплатились перед повелителем за свою дерзость, чтобы понесли свое наказание от его безжалостных рук, чтобы ответили за свою грубость и жестокость, что расцвела бурыми пятнами гематом и кровоподтеков на его коже под одеждой, рубцами на его татуированных красивыми узорами запястьях и незаживающими ранами от инъекционных игл на сгибе локтя. Шальной взгляд повелителя с особой пристальностью отмечает для себя все эти детали, пока его пальцы аккуратно проходятся по тонко рассеченной скуле, залечивая рану своими мягкими теплыми касаниями. — Одно лишь твое слово… — Чонгук дрожит, но теперь от щекотливого бархата глубокого голоса, беспрепятственно проникающего в затуманенный разум, отмыкая все его затворы. Властелин без промедления дотягивается до самых сокровенных умыслов, чтобы знать, чего на самом деле желает его муза. Повелитель сделает для него все, что он захочет, чтобы отблагодарить за свою отчаянную преданность, за свое беспредельное терпение и идейную стойкость. — Прикончи их всех…