Criminal culture: Mystical Potentate

Чувство абсолютной власти, если оно длится продолжительно, способно сотворить из гениального человека самого настоящего поработителя. Желание держать контроль в своих руках и истреблять связываются тесными узами, порождая страшный геноцид. Жестокость становится единственным источником сил в бесконечном и почти бессмысленном пути к достижению неосязаемого пика человеческих возможностей. Мания величия рушит восприимчивую психику: начинается тотальный психоз. Мир сновидений безмерен. Чонгук видит красочные сны редко, намного реже, чем беспросветную тьму, в которую быстро погружается и из которой также быстро выбирается по утру. Зачастую эпизодические грезы туманны, неразборчивы и суматошны, их сюжет он не запоминает, просыпаясь с отвратительным чувством чего-то забытого. После долгого пребывания в необъятной темноте голова оказывается, на удивление, абсолютно пустой и легкой. С момента, как его подсадили на психотропные препараты - пробуждение ото сна казалось самым отвратительным мгновением в его жизни. Голова гудела, пустота выедала, а голоса, неустанно шелестящие на ухо своим бессвязным шепотом, отражались невыносимым звоном, оглушающим его каждый чертов раз. Потолок серый, с крошащейся отделкой, которую разъедает повышенная влажность. Чонгук свою одиночную камеру терпеть не может, она давящая, душная и пустая. Он ощущает себя неполноценным, ограниченным, пока перебывает в этом месте, бездействуя. Каждое новое пробуждение начинается с одного и того же - осознания того, как неприятно ломит ноющий позвоночник из-за неудобной пружинной кровати и ее провисающего матраса, твердость которого доставляет дискомфорт каждому его позвонку по отдельности. Однако не сегодня. Чонгук выбирается из глубин сумеречного сознания внезапно, распахивая ошалелые глаза, зрачки которых лихорадочно мерцают от критического состояния встревоженного припадком организма. Дыхание поверхностное и судорожное; руки расслабленные и неконтролируемые; взгляд мутный, размытый. Он чувствует себя собой, но все также отвратительно, словно вся та, пустота, в которой он откисал, была толщей воды, что его под собой беспощадно прессовала. Он не шевелится, глядя пустыми глазами в потолок над кроватью, пытаясь схватиться за отдельные моменты ускользающего сна и погрузиться заново в его смутные видения. Реальность ему осточертела. Там, в грезах, его Властелин, по присутствию которого в своей жизни он жутко изнывает. Чонгуку одиноко, впервые в жизни он потерял неотъемлемую часть самого себя, которая, если присмотреться, принадлежит вовсе-то и не ему. Одержимость Властелином неожиданно обернулась для него тяжелыми мучениями. Если это был мираж, созданный его больным воображением из-за тоски по повелителю, то он оказался безумно реалистичным. - Твой сон был беспокойным. - посторонний голос тревожит гулкую тишину, проникая в сознание Чонгука с неописуемой скоростью. Эта чувственная хрипотца, рокочущий баритон и щекотливые нотки протяжного шепота, - убийственное сочетание, заставляющее юношу благоговейно вздрогнуть, дабы следом растянуть разомкнутые губы в плотоядной усмешке. - Крошка, время пробуждаться, чтобы вершить правосудие. Чонгук подрывается с места, резко для себя самого принимая вертикальное положение на кровати, впиваясь исступленным взглядом в чертовски знакомую фигуру, восседающую в кресле рядом с прикроватной тумбой. На ее поверхности пепельница стоит, взятая невесть откуда, на ней подтеки кровавые, неизвестного происхождения. Но Чонгука это не заботит: он Властелину в глаза заглядывает с искренним упоением, подается неосознанно вперед, чтобы словить его проницательные зрачки в зрительном контакте, хватаясь за сомнительно благоприятную реальность. У Чонгука на лице улыбка до безобразия глупая, но безумно довольная. Его повелитель назло всем тем лживым псам пришел все же за ним, не бросил на растерзание, не отдал в жертву во имя своих блестящих идей и дальновидных целей, которые Чонгук своим беспечным поступком поставил под удар. Улыбка шальная сходит с лица моментально, гаснет под натиском распирающего беспокойства: он Властелина подставил, добровольно отдавшись в руки государственных спецслужб. Этого можно было избежать, если бы Чонгук устранил генерала, устроившего на него грязную облаву, также бездумно, как и его вшивых шавок, потрепанных в нечестном бою. Чонгук хотел веселья и разнообразия для своей довольно однообразной криминальной жизни. А что может быть более увлекательным, чем игра в поддавки с правительственными прихвостнями? Однако и он не способен предвидеть будущее, как и заведомо знать, что спровоцированная им игра немного затянется, а Властелин заставит его лишний раз подумать о своем вызывающем поведении. Если у него были намерения преподать юноше урок своей неторопливостью, то Чонгук его хорошенько понял и принял, на будущее отдавая предпочтение бою насмерть, нежели принудительному заключению в психушке. Разного рода сомнения уперто разъедали его на протяжении всего заточения, но нет заживляющего антидота лучше, чем видеть живого и невредимого Властелина перед собой, будучи твердо убежденным в том, что явился он сюда именно по его отнятую душу. - О чем думаешь? - этот проникновенный, внимающий взгляд на пару с басовитой хрипотцой его прокуренного голоса имеют чарующий эффект на сознании юноши. Чонгук поднятые на мужчину глаза, все такие же безумные и преданные, уводить не спешит: он Властелина никогда не боялся, лишь открыто им восхищался, не сопоставляя в сравнении их превосходство, а с охотой занимая свое место подле чужих ног. Властелин другого отношения к себе и не заслужил: его могущество, его расчетливость, его гениальность и маниакальная жажда к власти привели весь криминальный мир к подпольному господству. Чонгук ему в этом не ровня, зато он умело разбавляет удручающую атмосферу их бытия своим сардоническим смехом и предельно азартным темпераментом. Он, как и прежде, готов вслед за Властелином в адскую бездну без раздумий броситься, если потребуется, чтобы ему свою отчаянную преданность в очередной раз доказать. Мужчина однако весьма безмятежен и холоден, представительно восседая в угловатом металлическом кресле, которое приварено, как впрочем и вся мебель здесь, намертво к полу, предназначенное для удобного размещения дежурного санитара при длительной беседе с буйным пациентом. Чонгука, к слову, за все время его пребывания здесь никто не навещал, разве что только надзорщики, но и те, долго не мешкая, бесцеремонно заваливали пленника на первую попавшуюся поверхность, с неотесанной грубостью и жестокостью всаживая иглы с растворами эффективных в нейтрализации транквилизаторов в несопротивляющееся, беспомощное тело. Чонгук не сомневается: мужчина осведомлен о каждом истязании, которым его подвергали, и о каждом человеке, что как-либо причастен к этому, будь-то в малой или большей мере. Однако он сомневается, что повелитель, вопреки своим принципам, все же прибег к скорой справедливой расправе над провинившимися, тем самым, лишив самого Чонгука чудесной возможности лично упиваться муками его уже бывших мучителей. Властелин не вписывается в окружающую их мрачную тюремную обстановку: невзрачные и серые тона помещения тускнеют на фоне его запоминающегося экстравагантного облика. Мужчина любит мрак и все, что с ним связано, потому цветовая палитра его одежд достаточно скудна, но благородный аспидный оттенок безумно идет его обсидиановым глазам, подчеркивая их непостижимую глубину и концентрированную сознательность. Чонгук наиболее точно охарактеризовал бы его, как «призрак прошлого», потому что его существование действительно находится под большим вопросом у региональных разведывательных служб. Почему «прошлого»? Из-за любви Властелина к раритетному ширпотребу, по типу хорошо забытых карманных часов на золотой цепочке. Одни из таких, выставленных кстати на прошлогоднем благотворительном аукционе с назначенной стартовой ценой в десять миллионов вон, Чонгук украл специально для него, когда их банда обчищала ячейки хранилища национального банка, к сожалению, не добравшись до их первоначальной цели: государственных золотовалютных резервов. Беспрерывные провокации их группировки однозначно всколыхнули беспокойное правительство, потому что вслед за этим имя каждого известного властям рецидивиста довольно быстро переместились в графу «особо опасные преступники», когда к их поиску подключился сам Интерпол. Мужчина необычайно педантичен, и это, пожалуй, единственный его недостаток, нежели достоинство. Параноидальная аккуратность и точность не раз спасала их преступный альянс от подстерегающих на каждом шагу препятствий, однако Чонгук не из тех, кто любит обдумывать наперед, скорее из тех, кто сначала делает, а потом осознает последствия. Нет ничего, о чем бы он сожалел настолько сильно, чтобы изменять своим принципам, но он готов терпеть и подавлять свою беспечность, когда Властелин взирает на него с осязаемой грузностью в пытливом пронзительном взгляде. В глазах мужчины прежний блик жуткой опасности лихорадочно мерцает, и лишь это выдает его скрытый подвох: только со стороны, не знакомясь с Властелином лично, можно считать его довольно сдержанным и рассудительным лидером. Однако Чонгук знает его, как самого себя: там внутри орудует чудовищный смерч из необузданных эмоций, Властелин может быть неистовым и свирепым, если захочет, но зачастую он искусно скрывает это от посторонних глаз. Его сумасшествие ему подвластно, в отличие от юноши, которому сносит крышу в любых нерегулируемых ситуациях. Чонгук любит этот вид: Властелин с тонкой женской сигаретой, зажатой между длинных, необычайно изящных для потенциального убийцы пальцев, смотрится очень даже гармонично. Она медленно тлеет, осыпаясь в пепельницу, над которой ее держит расслабленная рука, опертая на железный изржавевший подлокотник кресла. Еще одна особенность: мужчина вопреки своей помешанности на безупречности своего внешнего вида, не обладает нездоровой брезгливостью, скорее наоборот, он совсем не выказывает недовольство насчет россыпи алых разводов, что впитались в ткань его расстегнутого жакета. Чонгук окидывает суматошным взглядом неподвижного предводителя, не находя явственных увечий на открытых участках его смуглой кожи, потому приходит к быстрому выводу, что орошающая его одежду кровь принадлежит не ему, кому-то другому. Никотин действует на повелителя, как нейролептик, усиленно подавляя его эмоциональность в любом ее проявлении. Он расслаблен, разнеженно откидывая голову на угловатую металлическую балку высокой спинки, глядя на юношу под образованным острым углом, заметно смещающим их должностной разрыв к максимальному его показателю: Властелин - величественная фигура, криминальный авторитет, а Чонгук - его верный приспешник, источник его порочного вдохновения. - Крошка, я скучал… - мужчина растягивает гласные в ленивом утверждении, выпущенном сквозь приоткрытые губы вместе с легкой дымкой, закрывающей обзор на его любопытный взгляд. - …хотя ты доставил мне уйму проблем, которых мы могли бы избежать, если бы ты не затеял сумасбродные игры с легавыми, рискуя многим ради краткосрочной забавы. Чонгука в момент пробирает эфемерным холодком: один лишь его тон, обжигающий своей исполинской безэмоциональностью, способен заставить его нутро пламенно алеть, сполна насыщая давно забытым чувством всепоглощающего благоговения. Властелин не выражает упрек, не осуждает, в конце концов, не обвиняет Чонгука в том, что из-за его выходки дела подпольного мира могли стремительно пойти по пизде, потому что ждать от юноши раскаяния - бессмысленно. Повелитель не добьется от него извинений, Чонгук - не даст топтаться по своей гордости, которая задолго до этого уже опала мелкой пористой крошкой под ноги его покровителя: тому остается сделать всего один шаг вперед, чтобы надорвать единственную связующую их нить - чонгуково слепое доверие. - Тебе было скучно. - мужчина озвучивает единственное пришедшее на ум убедительное оправдание без каких-либо сомнений, кивая головой в знак понимания: у Чонгука пустыня во рту и отек на языке, мешающий говорить, - побочки после легкой передозировки препаратами. Властелин проявляет редкий вид заботы, именуемый «предумышленностью», с зловещей ухмылкой на лице протягивая ему свою сигарету. Чонгук отказывать не привык, перечить - да, однако само проявление столь мнительных знаков чужого внимания ценнее его потрепанного чувства собственного достоинства. - Четыре месяца… Чонгук вздрагивает, когда процесс передачи сигареты из рук Властелина в его руки прерывается ядовитым шипением. Собственные пальцы едва коснувшиеся чужой ладони, уверенно протягивающей ему мерно дотлевающий окурок, замирают всего в мгновении от долгожданного прикосновения кожи к коже. Чонгук свою ошибку понимает тотчас, выражая снисходительным взглядом безмолвный протест, но послушно соскальзывает рукой к настоятельно предлагаемой сигарете, перехватывая ее без желаемого прямого физического контакта с мужчиной. - Доволен ли ты тем, что твоя глупая забава отобрала у нас четыре месяца? - Чонгук должен чувствовать себя виноватым, однако все, на что хватает его чувствительности - это точное обозначение горечи чужого разочарования, так легко и без сомнения срывающегося с языка повелителя, чтобы заставить его испытать тоже самое, только по отношению к себе. Однако юноша не спешит радовать Властелина глубинной кротостью, к которой тот так привык. Коль судьба наградила его такой возможностью, почему бы не воспользоваться ею еще один раз? Чонгук от его рук отбился однозначно, произошло это именно здесь, в психушке, вдали от чужого отравляющего влияния. Властелин это понял, почувствовал, уловил, почти сразу: его монотонность, его спокойствие, то, что он безмятежно курил, ожидая пробуждения своей музы, говорит о многом. По крайней мере, для Чонгука. Он несомненно мог бы броситься в объятия повелителя с восторженными восклицаниями в безмерной благодарности, мог бы встать перед ним на колени в мольбе о прощении, мог бы, мог бы, мог бы… Чонгук выбирает иной путь, менее щадящий для себя, но более трудный для своего неумолкающего безумия. Оно безусловно вопит, режит слух своим истошным визгом, подначивая капитулироваться сиеминутно, но Чонгук не был бы той небезызвестной и многими ненавистной музой Властелина, если бы не знал себе цену. Цену, которую мужчина готов заплатить, чтобы вернуть юношу в ряды своих преданных приспешников. - Доволен ли я? - как бы невзначай вторит напряженно повиснувшему в воздухе вопросу повелителя и затягивается густым и едким никотином, наполняя им свое истощенное заточением нутро. Чонгук плечом ведет неоднозначно, провокационно, стараясь чернильной глубины в глазах напротив избегать. Властелину достаточно и этого, чтобы уловить оттенок обиды, изогнувший иссохшие обветренные губы в беззвучной ухмылке. - Более чем. - на выдохе, со всей присущей ему беззаботностью. Чонгук к фривольности прибегает редко. Заслуженный авторитет Властелина зачастую подавляет его порой концентрированно едкую мятежность. Юноша думает, в первую очередь, о моменте, об эмоциях и, конечно же, о собственной выгоде, повелитель - о проблемах большего масштаба. Чонгук, по счастливой случайности, как раз таки и является его самой большой проблемой. Как там великий стратег Сунь Цзы говорил: держи друзей близко, а врагов еще ближе. - Чтобы вытащить тебя отсюда, мне потребовались месяцы. - неприкрытый укор, просочившийся в спокойный бархатный баритон. Чонгук вскидывает брови в немом изумлении, прожигая мнимой беспристрастностью собственные колени, обтянутые потертой тканью мешковатой тюремной робы. К счастью, смирительные рубашки канули в лету еще лет двадцать назад, на смену тканевым узлам пришли надежные паяные кандалы. - Чтобы избавиться от всех твоих сук, я потратил годы. - голова по-прежнему пустая, выпотрошенная нещадящими транквилизаторами, без единой адекватной мысли, но Чонгуку нет до этого дела. Он лишь только сейчас решается вновь обратить свое внимание на мужчину, встречаясь с хладнокровной тьмой на дне его обсидиановых глаз. - Сечешь разницу? - Я спас тебя. - Чонгук на секунду прикрывает веки, впитывая вместе с глубоким вдохом через нос упоение чужого шепота. Властелин не любит его игры, он этого и не скрывает вовсе. Скорее потому что всегда заведомо знает их неизбежный исход: юноша в конце концов не устоит перед потребностью своего подсознания, а оно полностью и безоговорочно подчиняется воле его покровителя. - А я жертвовал собой, ради твоего спасения. Мы квиты, мой Властелин. - Чонгук тушит окурок о стекло замеченной им ранее пепельницы, растирая пепел вместе с кровавыми подтеками неизвестного происхождения. Он ощущает себя полностью уничтоженным, очнувшимся от долгого беспробудного сна, в котором пребывал все эти месяцы, держась на плаву лишь благодаря слепой надежде на появление повелителя. Психотропные наркотические вещества разъели его изнутри, вытеснили внушающее беспамятство, разрушили веру в свою истину. Чонгук соврет, если не выразит особую благодарность этому опасному и бесценному опыту, что случайно и неконтролируемо никем перемкнул щеколду в его голове. Нет, это вовсе не значит, что он здесь и сейчас признает свою независимость перед Властелином, скорее - он наслаждается безмятежным дрейфом на поверхности перед погружением обратно, в пучину своих страданий, откуда его вытащили насильно, пускай и ненарочно. - Крошка, не заставляй меня напоминать о существовании допустимых границ. - в его ироничной интонации нет ни единого намека на затаенную угрозу - констатация очевидного факта. Мужчина откидывает голову на перекладину, поднимая непроницаемую смоль к потолку, обводя унылым взглядом обшарпанную отделку стен по периметру. Выраженная в его утонченных чертах лица серая хмурость открывает Чонгуку видимость на яркий оттенок чужого недовольства. Тот, кажется, только сейчас обратил внимание на плохие условия содержания его музы. Безмолвное сожаление отобразилось едва уловимой вспышкой в глубине его размытых отрешенностью глаз. Внимательный к такому Чонгук, что немаловажно, уловил почти моментально. У него вопросов больше, чем есть ответов у Властелина, но юноша предпочитает выждать подходящий момент, разжевывая губы в безмолвной суетливости, нежели продолжать свои манипуляции, рискуя вывести Властелина из себя. Мужчина дал ему четко понять, что Чонгук нашел самый неподходящий момент для своих утех: доставленные им проблемы, исчезновение, заточение, целая миссия по спасению и вызволение с долгожданной встречей, в лице счастливого финала этой авантюры - повелитель потратил много сил, ресурсов, возможно даже людей… пусть Чонгук и самый неблагодарный его приспешник, но ему не совестно, отнюдь. - Район Кванджу очищен от отребья в обмундировании и отныне подконтролен мне. - мужчина с неохотой отталкивается от спинки железного кресла, подаваясь вперед, манящим жестом руки призывая юношу сделать тоже самое. Чонгук, погруженный в обсидиановый, вымораживающий до костей мозга океан чужого ликующего помешательства, с жадной точностью отзеркаливает чужую усмешку, что красиво изгибает кроваво-рубиновые губы в немом торжественном оскале. Вблизи она еще краше, еще опаснее и таинственнее. Кожа к коже: Чонгук не позволяет векам прикрыться в сладостном упоении, не разрывая напряженный зрительный контакт, ощущая лбом тепло чужого прикосновения. Их дыхание сливается воедино, Чонгук приоткрывает губы, чтобы дышать им в полную силу, забирая себе большую его часть, оставаясь все таким же ненасытным к чужому присутствию в своей жизни. Властелин - неотъемлемая его часть, обладатель его души, поработитель его тела, мыслей и чувств. Чонгук тысячу раз признавал, признает и в тысячу первый: преданность этому человеку - единственная движущая сила, наполняющая его тело энергией и отчаянным стремлением к жизни. Чонгуку всегда будет мало: добровольно тонуть в этой пучине, отдавая всего себя без остатка. Властелин оценит, и это самое главное: старания не останутся напрасными. Мужчина имеет столько власти, сколько Чонгук не возымел бы, посмей он однажды восстать против своего добродетеля. Юноша на это бы ни пошел никогда, и другим бы не позволил, потому именно он в ряду первых - тех, кому повелитель доверяет безоговорочно. Чонгук достаточно отчаянный, чтобы вручить в чужие руки контроль над собой, он также достаточно беспечный, чтобы волноваться на этот счет. Когда такие изящные и чуткие пальцы применяют свою грубую силу, перекрывая ему воздух, юноша охотно размыкает губы шире, вожделенно хватая ртом бóльший объем воздуха из их общего резерва. Задушенный смешок застревает в районе гланд, когда центр угла смещается, и теперь взгляд мужчины обращен на него с превосходством, с надменностью, с оттенком тошного презрения. Отвратительно. Чонгук чувствует себя паршиво, не препятствуя насильственному удушению. Упрямо смотрит с неугасаемой преданностью, видя перед собой размытые очертания въевшегося в подсознание образа, нависающего темной тенью над ним, беззащитным, слабовольным, зависимым. - Так как это место отныне принадлежит нашей группировке, что помешает мне сделать эту психушку твоим новым местом пожизненного обитания? - Властелин выпускает свое дикое и неистовое наружу, самое сокровенное, то, что способна лицезреть только муза без последующих фатальных последствий для себя. Чонгук захлебывается беззвучным хохотом, съедая порывистыми вдохами чужое ядовитое шипение, обжигающее бледнеющие, жадные к беспомощным глоткам губы. Таким повелитель предстает перед ним не впервые, но каждый этакий раз по-своему уникален, неповторим, устрашающ до дрожи в смиренно опущенных руках. - Оставлю тебя здесь, гнить в этих стенах, принимая наказание за свою идиотскую легкомысленность. Ты этого хочешь? Чонгук ответил бы на это однозначно положительно, поддавшись сокрушительному натиску чужого неумолимого стремления преподать ему ценный урок, рискуя многим, в том числе и своей репутацией в губительных проникновенных глазах своего великодушного Властелина. Если бы он только мог... Однако юноша отлично знает, что повелитель, будучи предельно аккуратным в своих обещаниях и, тем более, угрозах, не поступал так с ним даже в своих кошмарах, в которых, он уверен, не единожды пытался избавиться от него, как от своей единственной насущной проблемы. Чонгук спасен, потому что необходим ему, как единственный досягаемый глоток живительного воздуха, как инъекция легкодоступного героина, без которого у мужчины начинается жутчайшая ломка. Она и ее последствия привели повелителя сюда. Именно они заставили расчетливого гения и выдающегося стратега пустить свои планы на самотек, пойдя на жертвы, ради единичного случая, когда беспечность музы доставила ему уйму непредвиденных проблем. - Дыши, ради того, чтобы страдать, душа моя... Помнишь? Я обещал, что не оставлю твои выходки безнаказанными… - мужчина остается беспристрастным наблюдателем чонгуковой невменяемости. Юноша не предпринимает ничего против той силы, что откровенно угрожает его жизни, усердно стискивая его глотку, и не перестает угодливо хватать ртом необходимый ему воздух, покорно расслабляясь в мертвой хватке безжалостных рук. Властелину нравится видеть его таким послушным и сломленным, таким разбитым и безотказным, смотреть в его мерцающие стеклянным отливом глаза, ловить в пору удрученным взглядом не ускользающую от его внимания скупую жемчужную слезу, сорвавшуюся с ресниц, как единственное проявление демонстративно выдавленного раскаяния музы, напрочь позабывшей о том, что в руках ее повелителя не только контроль над ее разумом, но и ее никчемная жизнь, в целом. - Не возьмешься за голову сам, прострелю ее собственноручно. Знаешь, показательная казнь еще ни разу не подводила меня… в отличие от тебя. Чонгук разбирает обрывки чужой поставленной речи с огромным трудом, оставаясь в сознании, когда давление исчезает, и поступивший в легкие кислород очищает голову от инородного свиста. Юноша теряет точку опоры, коей и являлась доселе удерживающая его за горло рука, и, поддаваясь небрежному толчку, соприкасается спиной с твердостью матрасных пружин под собой. Сорвался… Чонгук, кажется, действительно перестарался, безрассудно блуждая по тонкому лезвию чужого терпения, напоровшись в итоге на его заточенное острие. Он Властелина предал, еще тогда, когда допустил мысль о том, чтобы утолить жажду кровожадных властей своим внезапным арестом. Мужчина его бунтарство не оценил, хотя, Чонгук уверен, он прекрасно понимает настоящие мотивы его непутевости. Палить в потолок в очередной раз после прояснения замыленного сознания - невыносимо. Однако он находит способ избежать этой нежеланной встречи, опрокидывая и свешивая голову с поперечного края койки: ее почти сразу пронзает неприятная боль из-за нахлынувшей в сосуды крови, но юноша способен перетерпеть, прикрывая веки в бездумном забытье. - Они причиняли тебе боль? - вопрос, заданный в пустоту с абсурдным беспокойством. Властелин никогда не отличался тонкостью чувства своего утерянного такта. Впрочем, Чонгуку не на что жаловаться: головокружение и боль в голове постепенно утихают, правда горло саднит жутко. Мужчина знает на что физически воздействовать, чтобы не убить, но реалистично припугнуть. Чонгук не испугался, лишь остался впечатленным полнотой чужого гнева. - Убойную дозу боли я получил от тебя, мой Властелин. - Чонгук чувствует чужое пожирающее внимание, не предпринимая попыток сдвинуться с места. Вслушивается в аккуратные шаги, доносящиеся вблизи, заставляя себя растечься в самозабвенной усмешке: мужчина покинул свое место, отправившись в обход койки, на которой юноша распластался полностью поверженным и разомлевшим от нахлынувшего бессилия. Взгляд повелителя цепкий, липкий, источающий пытливое любопытство. Он здесь, рядом, останавливается всего в шаге от него. В поле его нечеткого перевернутого зрения попадают высокие, массивные ботфорты, плотно обтягивающие мужские жилистые икры. Чонгук невольно отвлекается на оценку их калечащих возможностей, предполагая, что прямое попадание носка этих ботинков по его ребрам способно проломить хрупкие кости до их звонкого хруста. - Я исполнил твое желание. - Чонгук останавливает бездумное накручивание длинных прядей своих волос на палец, метнув чающий взгляд к лицу вставшей перед ним фигуры. Властелин взирает на него неизменно сверху-вниз, без содействующего давления, и это кажется таким правильным. Чонгук к этому привык: греть пустую кровать его прерогатива. И пускай сейчас не самый подходящий момент для запуска навязчивых мыслей в подобном направлении, юноша отчего-то жаждет скорейшего восстановления оптимального баланса в их сложных взаимоотношениях. - Ты лишил меня самого вкусного… - Чонгук не любит выражать утробное негодование, но воздержаться от эмоционального раскатистого рокотания не может. Повелитель действительно несправедливо жесток к нему, только это проявляется совсем не так очевидно, как может казаться на первый взгляд. Мужчина знает его также хорошо, если не лучше, и он способен предвидеть последствия своих обдуманных поступков. Он отомстил ему за злополучный всплеск непослушания, и выбрал для этого самый изощренный способ. - Месть… ты лишил меня этого… - Полно с тебя, крошка. - мужчина опускается перед ним, присаживаясь на корточки, чтобы восстановить эфемерное равенство, которое им никогда и не являлось. Чонгук выгибает шею до своего максимума, закатывая глаза в жеманном недовольстве, чувствуя неудобство, однако оно кажется таким несущественным, когда у него получается нарочно избежать предполагаемый зрительный контакт, дополнительно подчиняющий, ломающий, манящий. Чужие пальцы во взъерошенных волосах - так верно и к месту - без сожаления, применяя силу, заставляют его повременить с капризными забавами. Чонгук, оказывается, очень слаб перед необъятной пустотой, которая утягивает его в свою бездну без лишних раздумий. Хотя бы ради приличия и чувства собственного достоинства стоит оказать стоящее сопротивление. Нет, слишком глупо противиться желаниям своего изнывающего по былому безумию нутра. Чонгук задержался наверху, а его провал всегда был чем-то, сродни свободному падению, прямиком в бездонную пропасть. - Джухван был застрелен тобой? - скорее утверждение, нежели вопрос, но Чонгук улавливает легкую тень сомнения, будто бы Властелин действительно готов был допустить мысль о том, что другой его приспешник на самом деле мог оказаться жертвой безжалостного правительства, что тратит все свои стратегические ресурсы на их истребление. Опасение имеет место быть: Чонгук был необходим легавым, чтобы заманить предводителя в ловушку, случайный свидетель ловли на живца - нет. - Обижаешь... - Чонгук поджимает губы в напускной досаде, заглядывая в обсидиановый морок с поразительным бесстрашием. Юноша не давал повода усомниться в себе, а Властелин не настолько недогадлив, чтобы ошибаться в своих допущениях. Более всего на свете сосредоточенный на поимке чужих эмоций Чонгук не хотел бы высмотреть в сумрачной глубине намек на тоску и печаль, как реакцию на рассекреченную правду. Однако гладь чужого бесстрастия не поддалась натиску излишних сантиментов: ровным счетом ничего, всеобъемлющая пустота и равнодушие, что вызывает у юноши прилив очередного заразительного хохота. - Да тебе плевать на него… - Разве я обозначал его ценность? - мужчина чеканит слова с неожиданным пылом. Чонгук дает по тормозам, скользнув настороженным вниманием по его безучастному выражению лица в этот самый момент, и ему совсем не мешает неудобное для этого положение. Вот оно что: не обязательно быть сверх особенным или обладать какими-то привилегиями, чтобы получить пропуск в его опочивальню. Повелитель выражает свою признательность в другом, и юноша понимает в чем именно, однако вместе с тем он не стесняется бездумно растаптывать гордость самого Чонгука, втрахивая пустышек в их общее ложе. - Единственная известная мне ценность для тебя - это щенячья верность. - Чонгук останавливает взгляд на чужих губах, терзая собственные легкими покусываниями. Мужчина необычайно сдержан, как для того, кто не любит разглагольствовать в те редчайшие моменты, когда они остаются наедине, посвященные друг другу. Возможно даже отдаленно холоден, ожидая раскаяния за допущенные ошибки, но Чонгук не привык играть по правилам, особенно чужим. Потому, невзирая на мертвую хватку в волосах, подается вперед, вытягивая шею, чтобы чувствовать чужое ровное дыхание на своей щеке, глядя все так же по-блядски капризно. - Теоретически мог ли каждый из них занять мое место, будь они настолько же помешанными на тебе, как я? - Никогда. - мгновенно, без раздумий, четко и ясно. Удовлетворенный ответом Чонгук растягивает губы в сытом оскале, чувствуя прилив новых сил и предвкушение порабощающего эффекта медленно нарастающего сумасшествия. Он уже сдался, сагитированный одним лишь словом, потому что готов продолжать верить в чужую правду, не отдавая отчета реальной действительности. Даже если ему лгут, это самая красивая ложь, в которой Чонгук когда-либо убеждался. Мужчина слаб в проявлении ласки или заботы, которая Чонгуку была не нужна. Это не единственное его преимущество, есть и другие, однако для самого Властелина весьма удобно иметь под рукой человека, не сопротивляющегося и полностью принимающего всю полноту его неистовства. Чонгук не любит романтику и любовь, в ее любых сентиментальных проявлениях, потому что это наивно и глупо для них, существующих в жесточайшей реалии криминального мира. Доверия и страсти - более чем достаточно на них двоих. Чонгук стонет в поцелуй, слизывая пунцовую ядовитость с чужих губ. Они сразу ему заприметились красивым изгибом и манящим, мрачным оскалом. Властелин наделен поразительным умением затуманивать его разум каждый раз, когда физический контакт неизбежен. Его темп зачастую ускоренный, сбивающий в первую секунду с толку, но Чонгук научился хватать на лету хаотичность заданного ритма, вливаясь в этот водоворот с отчаянным усилием со своей стороны. Он любит быстро, бурно, до легкого покалывания губ, испачканных слюной. Чонгуку не удобно, давление на свешенную с кровати голову, содействует давлению на шею, что не ускользает от внимания инициативного Властелина, внезапно хватающего его за основание затылка, чтобы настойчиво, умерив напор, но не разорвав поцелуй, заставить его обернуться, ловко перевернувшись на развороченной постели. Чонгук по этому скучал безумно, и судя по усердию самого повелителя, он может с уверенностью заявить: по нему скучали не менее сильно. - Они считали меня одержимым... - Чонгук выпаливает это на первом затянутом сквозь губы вздохе, неохотно разрывая долгожданный поцелуй. Пускай он и не различает четкость из-за плотного тумана в голове, однако он никогда не забудет все те унижения, через которые ему довелось пройти, чтобы насладиться этим заветным моментом. - Только они не понимают, что одержимость - это не черта моего нрава, а я сам - целиком и полностью. - Они слишком глупы, чтобы понять это. - томный шепот отдает толикой вкрадчивого понимания и некоего утешения. Словно Властелин в точности знает, разделяет, если быть точнее, с ним то же чувство, эмоцию, которая въедается в голову, сердце и выпотрошенную душу своими липкими прикосновениями, отбирая остатки поверженного ума. Чонгук много думал, пока пребывал в наркотическом забытье, однако мысли, которые так или иначе посещали его несоображающую голову, были слишком мрачными и нежеланными, чтобы он хотел к ним возвращаться в эту конкретную минуту. - Что ты сделал с ним? - Чонгук не может остановиться, затягивая мужчину в еще один ленивый поцелуй, давая ему время на размышления. Не называя имен, он, конечно же, имеет в виду одного конкретного человека - виновника их постоянных проблем. Властелин все прекрасно понимает без уточнений, однако ответ давать не спешит, с ненасытной жадностью пожирая его размокнувшие от слюны губы, словно это единственное, что он жаждал испытать спустя целую вечность, пока ворошил южный берег Кореи в поисках своей исчезнувшей музы. - Я приготовил для тебя кое-что интересное на десерт, чтобы ты не сетовал на то, что я лишил тебя вкусненького… - Чонгук подается назад с в момент вспыхнувшим любопытством на дне его догадливых глаз, хватаясь за движение чужого кончика юркого языка, слизывающего горечь смешавшегося в слюне табака. Чонгук провожает его, поднимающегося на ноги, настороженным взглядом, отзеркаливающим таинственное мерцание зародившегося восторга, не смея оторвать глаз от его вновь возвысившейся над ним значимой фигуры. - Присоединишься к трапезе?.. - мужчина ныряет ладонью в передний карман отутюженных брюк, доставая часы на цепочке - те самые, украденные Чонгуком и подаренные повелителю в преддверии круглой даты, - опуская вдумчивый взгляд на их механический циферблат. - Тик-так, самое время сервировки стола к званому обеду… Властелин демонстрирует свою заискивающую галантность в мельчайших деталях: в протянутой руке и ее отчетливо зазывающем жесте, в обожающем взгляде и покровительственной ауре. Чонгук допускает мысль о том, что он все же особенный для своего благодетеля. А к большему юноша и не стремится: только взаимность и идейная убежденность - секрет тотального ментального контроля над ним. Чонгук позволяет Властелину помочь встать ему на ноги, босиком на холодный бетон, моментально пробирающий тонкую кожу голых стоп. Мужчина, озираясь на дрожащие ступни своей музы, цокает досадно языком, к сожалению, не имея иных альтернатив: в этом гиблом месте трудно что-либо достать. Чонгуку плевать на холод и зябкость: это давящее пространство видывало его и в более плачевных состояниях. - Сможешь пройтись самостоятельно? - мужчина с чуткой бережностью, что, к слову, совсем ему не свойственно, прижимает юношу за ссутуленное, исхудавшее плечо к себе, позволяя опереться на себя, чтобы помочь ему устоять на своих обессиленных ногах. Повелитель с легкими веществами дело имел еще в юности, потому, как никто другой, знает, что процесс восстановления всегда отбирает намного больше времени, чем само употребление этой дряни. Вот только Чонгука кололи чем-то более гадким, нежели марихуана или дурманящие спайсы. С последствиями принудительного травления они разберутся немного позже, потому что в ближайшие планы Властелина входит расправа над каждым, кто как-либо причастен к издевательствам над музой, что зарубцевались на нежной, красиво татуированной коже юноши уродливыми следами от многочисленных инъекций. Чонгук не моргает, упиваясь моментом, согреваясь елейным объятием подпирающей со спины руки. Мужчина всматривается в увечья на внутреннем сгибе локтя, перехватая вытянутую руку, чтобы провести по исцарапанной коже предельно аккуратными в обращении пальцами. В растрепанных волосах тонет кроткий вздох судорожного недовольства. Чонгук исступленно наблюдает за незримыми линиями, которые продолжают выводить подушечки чужих пальцев, повторяя узоры татуированных браслетов, обвивающих кожу расслабленного предплечья, дабы залечить его фантомную боль. - Я лишу их каждого пальца по отдельности за причиненные тебе страдания. - Чонгук ему верит безоговорочно, потому что свои обещания мужчина приучился исполнять с филигранной точностью. Юноша в этом плане немного другой: пустые угрозы - лучший способ борьбы со самонадеянными бунтарями. Чонгук - патологический лжец. Повелитель, по всей видимости, об этом не знает, или старательно изображает это незнание, позволяя ему творить полнейший беспредел, порой достигающий высшей точки абсурда. Мужчина без сожаления попрощался с лучшими своими приспешниками по воле весьма злопамятной музы, которая не остановится, пока не очистит ряды их группировки от самых скользких, в прошлом - надежных - людей. Доверие - штука хрупкая. Но Чонгук не давал в себе усомниться даже в особенно скудные для его господства времена. Восстания отдельных криминальных коалиций не раз грозились свергнуть повелителя с положения, завоеванного его кровью, потом и слезами. Чонгук всегда был с ним, на его стороне, плечом к плечу сражался за свое место под подпольным солнцем, без сожаления прощаясь с теми, кто набирался смелости позариться на власть, единолично принадлежащую Властелину. Чонгук - пылкий, юный и безрассудный. Он, забавы ради, конкурента тайком в одиночку устранит, утоляя голод первобытного собственничества, а после со спокойной душой с фигурой покрупнее сцепится, спровоцировав повелителя на непреднамеренное кровавое побоище, что почти всегда ставит их в затруднительное положение, возобновляя длительную междоусобицу между отдельными группами подпольных криминальных монополистов. Чонгуку на месте вот совсем никак не сидится, а у Властелина завязаны руки: на юношу ни угрозы, по большей части, бессмысленные, ни изгнания не действуют. Он всегда рядом, на виду: совсем не удивительно, что в какой-то момент это обязано было стать его уже неистрибимой личной потребностью. Чонгук в преданности клялся не единожды, но мужчина, давно познавший истинную ущербность словесных обязательств, поверил ему на слово с первого рокочущего: «Убей меня, если я осмелюсь когда-нибудь пасть в твоих глазах, действуя тебе в ущерб. Если я предам тебя, я больше не буду тем Чонгуком, что тебе необходим, я больше не буду твоей музой.» Мужчина отпускает протянутую руку, и та опускается по инерции в исходное положение, зажатая в кулак из-за нервного мандража юноши, взволнованного происходящим. Ему, по всей видимости, не терпится увидеть тот загадочный сюрприз, который Властелин ему готовил с особенным, стоит заметить, усердием, переложив менее значимые заботы на своих надежных приспешников, явившихся сюда с ним. От Чонгука, беспомощного, изможденного и выведенного из строя убойной дозой наркотического препарата, повелитель старался не отходить ни на секунду, набравшись достаточно терпения для томительного ожидания момента «х», заведомо предвкушая красочное зрелище чужого, патетического по своей природе восторга. Чонгук целесообразно не расспрашивает, молча шагая по узкому туннелю безлюдного коридора рядом с Властелином, ногу в ногу, греясь теплом его тела, однако морщась от холода, остужающего стопы точечной болью, пронизывающей гладкую кожу, особенно чувствительную в районе уязвимых пят. Навязчивые утешающие поглаживания по плечу дарят фантомный покой и чувство надежной защищенности. Чонгук не любит казаться слабым: он способен постоять за себя, за свою жизнь и свои интересы. Но присутствие Властелина, после их долгой разлуки, делает его чересчур восприимчивым к подобным манипуляциям. Повелитель управу на отбившихся от рук приспешников подбирает индивидуально: Чонгук, требующий особенного внимания, получает его сполна и даже больше, что создает давление на заветный тумблер в его голове, отвечающий за погруженность музы в наиболее подлежащее контролю глубинное сумасшествие. Наверное с ним мужчине всегда приходилось легко, когда дело касалось строжайшей дисциплины. В коридоре стоит эхо гнетущей тишины, что создает неприятное чувство дежавю. Безжизненная пустота и стерильная чистота вокруг: к их появлению, очевидно, тщательно готовились. Здесь происходил локальный апокалипсис - это чувствуется в металлическом привкусе, оседающем на языке, и тошнотворном запахе разъедающей рецепторы хлорки. Глупо скрывать очевидные мелочи, намекающие на непривлекательные виды первоначальной картины, не отрицающей факта возможного кровопролития, когда сам Чонгук, досконально знающийся в хитростях по заметанию горячих следов, способен уловить стойкий аромат запекшейся крови. Помещение не проветривали - нарочно или нет - Чонгук вряд ли угадает, но повелитель, кажется, изначально не ставил перед собой цель - обмануть его тонкое чутье. - Отсюда за версту несет резней… - скорчив мнимое неразумение, Чонгук бесстыже ластится к боку предводителя, заглядывая в его непроницаемые чернильные колодцы с чающим любопытством. Мужчина сворачивает в проем смежного коридора, незатейливо утягивая его за собой, однако оставляя без ожидаемого подтверждения на озвученную догадку. Проигнорированный Чонгук срывается на презренный хмык, мгновенно обращая мрачный взгляд к бесконечному пространству впереди. В коридоре ему доводилось быть разве что только в коматозных состояниях, не самых подходящих для трезвой оценки окружающей его обстановки. Гнетущая и откровенно давящая со всех возможных сторон атмосфера этого помещения отражается легким напряжением в неосязаемой глубине чуткого подсознания, но Чонгуку, обладающему безрассудным проявлением исключительного бесстрашия, не свойственно дрожать при виде безлюдных, тихих и заброшенных мест с затаившимися по углам тенями их жуткого прошлого. Энергетика здесь, однако, бешеная, мрачная и сгущенная, идеальная для него. Чонгук вдыхает затхлый воздух с примесями ядреных моющих средств полной грудью, расплываясь в блаженной улыбке, противоречащей его полнейшей внутренней вакханалии. Хруст гниющих половиц под ногами, мерцание старых ламп под потолком, иллюзия вечности этого пути и бесконечности этого коридора - так или иначе, распыляют в нем медленно возрождающееся чувство мучительного нетерпения. Подарки Властелина особенные. Мужчина балует его, на удивление, редко, но символическая ценность этих даров затмевает их количественный изъян. Чонгуку всегда было трудно предугадать саму суть благодетельной щедрости: повелитель - изобретателен и прозорлив, потому краденные ювелирные украшения или деньги, кажутся, сущей банальщиной, когда цена за одну человеческую жизнь намного выше всех этих никчемных одноразовых безделушек. Чонгук выбирает то, что трудно достать и почти невозможно купить, удовлетворяя свое избалованное звериное начало чужим безотчетным страхом, что, как первобытный инстинкт, толкает жертв на непредсказуемые вещи, их горькими слезами и отчаянными мольбами, обращенными к его задушенному вразумлению. Чтобы познать всю полноту этих уникальных эмоций, пришлось многое для себя обесценить. Это отнюдь непросто, но Чонгук, преодолев определенные барьеры, обратного пути назад уже не видит. Владеть вещами - неодушевленными, бесполезными и осязаемыми предметами - гораздо проще, нежели отобрать миражную, но такую чудесную, светлую, а порой и отчаянно несбыточную человеческую надежду, наблюдая за ее тоскливо угасающим фитилем в испуганных глазах, зачастую почти таких же сумасшедших и невменяемых, как и его собственные. Мир Чонгука всколыхнулся, когда издевательствам и пыткам подвергся он сам. Прочувствовал на своей шкуре это пограничное состояние, изводился собственными страхами и поддался сомнению, от которого не единожды тянуло вскрыться. Чонгук слабость возненавидел, но здесь, в стенах этой психушки, впервые ощутил себя именно таким, неспособным бороться за себя. Откуда Властелину, старательно изображающему постоянство их взаимоотношений, словно не было тех отдаливших их друг от друга четырех месяцев, знать, что Чонгука, изуродованного физически, расшибло глубоко внутри, образовав бездонную трещину, которая обнажает его очевидное альтер эго. Послушная, восприимчивая, кроткая муза, не смеющая перечить или сопротивляться приказам своего повелителя, и своевольный, сумасбродный, отчаянный в своем стремлении доказать свою фактическую независимость псих, представляющий потенциальную опасность для криминального авторитета Властелина. Чонгук либо такой, либо другой: надежно спрятанный переключатель в его голове руководит его противоричивыми личностями, принося ущерб всем окружающим его людям. Однако кого это беспокоит? Точно не Чонгука. Властелина. Тот всегда стремился в кратчайшие сроки завоевать контроль над каждым своим подчиненным по отдельности, чтобы выжимать из безропотных субъектов их максимальные возможности. За его спиной община преданных и по-своему заинтересованных в чужом господстве людей, как стадо напуганных овец, спешащих угодить в обнесенные частоколом фермерские загоны, а не в капкан или в пасть преследующего их хищника. Ни для кого не секрет: они все под наблюдением, все до единого на виду бдительного Властелина. Чонгук - его всевидящее око, его связующая нить с теми, с кем повелитель не имеет дело лично. Юноша справляется со своей миссией, но не с нравом. В этом то и заложен его основной конфликт: Чонгук - особенный, потому что чокнутый, настолько же погрязнувший в глубине своей умалишенности, насколько способен на это погружение сам повелитель. Юноша зависим, и его зависимость, куда сильнее тяги к убивающим вредным привычкам. Потому что одержимость человеком, не одно и то же, что неконтролируемое пристрастие к ядовитым веществам. Чонгук тянется, и ему отвечают взаимностью, а это способно разжигать в нем неистовое желание укреплять эту связь, образуя новые тугие узлы, которые при возникновении абсолютно обратного, почти нереального желания - опрометью бежать от Властелина - убьют его стремление в зародыше. Предводитель столкнулся с проблемами, причиной возникновения которых стало исчезновение музы. Оказывается власть так хрупка и небезгранична, когда возникают обстоятельства, отбирающие ту, на первый взгляд, незначительную поддержку, без которой венец на голове самопровозглашенного монарха грозит опасно накрениться, заставляя его забеспокоиться о влиятельности своего образа в глазах мятежных подданных. Огонь слепой веры и обожания в глазах музы оказался тем самым проблеском всевластия, освещающего путь к его вершине, пролегающий сквозь тьму человеческого страха и трусливого пресмыкательства. Властелин отчаянно нуждается в нем, в его робких заискивающих прикосновениях, в его своевременной, к слову сказанной лести, даже в его подстрекающем безрассудстве, но он никогда этого не признает, желая оставаться могущественным, уважаемым, значимым. Чонгуку достаточно знать, что так оно и есть на самом деле, не желая брать на себя всю ответственность, которая плашмя давит на Властелина каждый божий день и которую он, в силу своего вздорного характера, однозначно не потянет. Чонгук слышит крики, знакомые басовитые оклики своих соратников, когда он и мужчина, не выпускающий его из-под своего покровительственного объятия, приближаются к проему распахнутых настежь дверей. «Блок А-31» - бессмысленная надпись над входом в просторное помещение, не имеющее никакой конкретизирующей смысловой нагрузки. Вопрос остается открытым: Чонгук не имеет никакого малейшего понятия о всем происходящем, однако отягчающие голову гадания на этот счет моментально сбавляют темп своей назойливости, сторонясь, когда сознание в один миг до отказа наполняется диким восторгом от увиденной картины. Огромное помещение, еще незадолго до этого исполняющее роль вместительного обеденного зала в стенах обустроенной для комфортной работы персонала психбольницы, избавлено от мебели, что визуально расширило пространство, делая его еще более свободным и широким. Подвальное тусклое освещение не изменяет общей тягостной атмосфере этого места, однако внушительный простор позволяет, наконец, вдохнуть полной грудью наполняющие обеденный зал стойкие ароматы. Чонгук едва сдерживает себя от порыва разразиться едким безудержным смехом, что прошелся бы по пространству свистящим раскатистым эхом, однако ограничивается тихим ехидным смешком. Мужчина продолжает неспешную прогулку вглубь помещения, ведя юношу к установленному в противоположном его конце массивному креслу. Чонгук понимает его назначение почти сразу: в сложившейся обстановке самопровозглашенному монарху преступного мира не терпится побаловать себя тщеславными обычаями, потому единственное сидячее место на сотни квадратных метров вокруг вполне могло бы служить самодельным троном, восседая в котором можно и поприветствовать жаждущую объяснений публику. Такая мелочь, но так приятно. Что может быть более символичным, чем преодоление этого пути под аккомпанемент тихого плача, порывистых всхлипов, болезненных вздохов и призрачного, почти осязаемого в воздухе присутствия мрачной безысходности. По обе стороны от центрального прохода расположились заложники - среди них персонал психбольницы, некоторые сдавшиеся в плен бойцы из разных подразделений и те лица, которых изначально планировали оставить в живых, ради этого особенного момента. Пленники, разделенные на полосы по пять человек, вынуждены соблюдать определенную дистанцию друг от друга, оставаясь под постоянным надзором рецидивистов. Люди Властелина, рассредоточенные по периметру обеденного зала и вооруженные автоматами на случай, если кто-нибудь вздумает бунтовать, обыденно резвы: успели зачистить территорию некогда охраняемого объекта, избавившись от тех, кто оказал самое активное сопротивление, ко всему прочему собрав оставшихся в живых - не имеет значение по своей воле или нет - в одном месте, оставляя их в мучительном ожидании разрешения неминуемо накаляющейся ситуации. Беспомощные, жалкие и обезоруженные: предполагали ли они, что когда-нибудь судьба заставит их встать на колени перед одержавшими победу самозванцами не зависимо от их возраста, пола, социального положения или звания? Теперь все они равны, одинаково обречены: в их блеклых глазах застыл оттенок немого страха, потому что позади один проигранный бой, а впереди неизвестность, с совсем крошечным проблеском на неугасаемую надежду и моментально рушащей ее перспективой присутствовать на коронации предводителя дерзких захватчиков. - На пол! Я сказал на пол! - под протяжный скрип закрывающихся ставней входных громоздких дверей сбоку доносится громогласный рев патрулирующего надзорщика, пнувшего автоматом дрожащую от страха женщину в персональной униформе психбольницы, испачканной в грязи и алых разводах, заставляя ту душещипательно пискнуть, следуя указанию преступника, продолжая держать руки заведенными за голову, как и все заложники, находящиеся в этом помещении. Чонгук, заинтересовавшийся небольшой потасовкой, развернувшейся на его любопытных глазах, останавливается, побуждая Властелина последовать его примеру. Женщина молебно взвывает, чувствуя давление в районе лопаток, замирая в позе самого глубокого поклона, упершись исступленным взглядом в касающуюся лба поверхность неровного настила. Жалкое зрелище, которое муза подчеркивает презрительным хмыком. - Будете рыпаться, начну по порядку сносить особо непонятливые головы. Всем ясно?! - самый агрессивный и инициативный в их команде - Чондо - не скупился на убедительный щелчок снятого с предохранителя оружия. Всеобщее волнение и сумятица со стороны пленных заметно утихла, устанавливая в помещении, поглощающем звонкие звуки, умеренное напряженное затишье. Чонгук, пересекаясь со взглядом, менее решительно покосившегося в их сторону Чондо, расплывается в шальной улыбке, безмолвно поощряя действия бойкого рецидивиста. Властелин, в свою очередь, оказался не тронутым его радикальностью, более того остался недоволен испорченным моментом, когда атмосфера сводчатого зала наполнилась специфическим оттенком угнетенности и всеобщего уныния. Чонгук считает своим долгом отвлечь его внимание на себя, чтобы избежать непреднамеренных убийств, оглаживая ладонью, обхваченный изгиб чужого локтя, заглядывая в обернутые к нему обсидиановые глаза с заискивающей улыбкой. Не хотелось портить настрой во время торжественного вручения подарка потерями своих же людей. Возможно в любой другой ситуации Чонгук бы его даже не остановил, не брезгуя наблюдать за наказанием оступившегося соратника, но сейчас эта простительная ошибка действительно не стоит их внимания. - Мой Властелин, они жаждут увидеть Вас на троне… - Чонгук умеет быть убедительным, опаляя вкрадчивым ласковым шепотом изгиб вытянутой шеи, робко коснувшись шаловливыми пальцами напряженного плеча. Выпрямленная осанка мужчины расслабляется, однако тень мрачного недовольства, коснувшаяся черт его сосредоточенного лица не рассеялась, наоборот - несколько углубила контраст смуглой кожи и проникновенных глаз, пронизывающих насквозь своей чернильной пустотой молчаливого Чондо. Опасность обострения обстановки миновала: Властелин продолжает свой намеченный путь, потянув охотно следующего за ним юношу за собой, стараясь более не обращать внимания на заложников и подчиняющихся его приказам захватчиков, что обеспечат им сегодня безопасное времяпровождение с измученными пленниками. Чонгук не упускает возможности, высматривая среди спрятанных, опущенных и отвернутых лиц до боли знакомые, будоражащие зрительную память и травмирующие размытыми воспоминаниями, однако рука, до сих пор заботливо приобнимающая его за плечо, безмолвно указывает тотчас прекратить усиленные поиски, вгоняя короткие ногти в тонкую кожу, обтягивающую плечевой выпирающий сустав. Боль. Властелин, не усмирив свой ярый пыл, мстит ему за многое, за свою значимость в его целях в том числе. Чонгук же готов подставляться и оказывать поддержку в любом объеме и количестве, столько, сколько от него потребуется, чтобы удовлетворить потребности кровожадного повелителя. Гениальности, харизматичности, жестокости, педантичности - будет мало, если рядом не окажется верноподданных, готовых отдать свою жизнь, ради него. Властелин это понимает, потому терпит и его нрав, и одержимость, и безрассудство. Хотя почему именно терпит? Принимает. Чонгук остается в стороне, выпущенный из стальной хватки своего Властелина, провожая его уверенно расправленную спину жгучим взглядом, который мог бы сполна выразить его приверженность, не используя для этого ни единого лестного слова. Чонгук заворожен. Мужчине, в целом, к лицу властность, он умеет ее правильно и презентабельно подать: лукавым сиянием мерцающих полумесяцев в глубине его глаз, красивым отливом торжествующего оскала, безоговорочной надменностью в расслабленной позе и вальяжностью в движениях его подвижного тела. Он хозяин ситуации, покровитель своих соратников, олицетворение ужаса для своих врагов, таинственный противник государственной системы и объект фанатичного обожания своей кроткой музы. - Крошка… - утробная нежность его баритона адресована лишь одному ему. Чонгук оживленно хлопает в ладоши, подпрыгивая на месте, чем возможно пугает первые ряды настороженных заложников, вынужденных наблюдать за всем происходящим украдкой. Однако юноше плевать, он с охотой идет навстречу настойчиво протянутой руке, что мягко утягивает его на себя, побуждая приземлиться на крепкие бедра, довольно удобные для порой чересчур неусидчивого Чонгука. - Задрали свои головы! - громогласный оклик Чондо действует отрезвляюще на многих наиболее робких пленников, что повинуются приказу мгновенно. Остаются и те, кто желает показать свою исключительную важность, продолжая упрямо палить в пол. Чонгук обводит их поникнувшие фигуры заносчивым взглядом, роняя милозвучный смешок: в основном четкую точку зрения оппозиции заняли бывшие (уже) бойцы, преданные дотошному уставу и прогнившей системе, которой однажды присягнули в верности. И не таких добропорядочных уламывали. - Я дважды повторяться не буду! Чондо, так уж и быть, достоин повышения, хотя бы за свое умение доносить до самых строптивых ущербность их плачевного положения. Наблюдать за этим забавно: находятся смельчаки, которым не пристало идти на попятную даже тогда, когда в их затылок направлен ствол заряженного автомата, но и они не капризничают слишком долго, в конечном итоге возводя свои пустые презренные взгляды к паре, вызывающей у них, стало быть, лишь отвращение. - А сейчас мы все вместе поприветствуем нашего, теперь уже и вашего Властелина. - Чондо оборачивается, к задним рядам, кивая своим соратникам: те с готовностью выступают вперед, вызывая вспышку легкого волнения в конце зала. Сила его грубоватого голоса достигла до каждого хорошо соображающего человека, очевидно, что те, кто продолжат демонстрировать свое упрямство быстро расстанутся с возможностью продления срока своего существования. - Тот, кто посмеет смолчать, незамедлительно отправится к своим собратьям. По четкой вымуштрованной команде первыми начинают представители группировки, поднимая к потолку восторженный возглас, клич триумфа. Ни одна стычка ранее не имела таких глобальных масштабов: разгромить крупнейший пункт мобилизованных корейских правительственных сил, специализирующихся на борьбе с бандитской группировкой, - это революция для зачастую аккуратных в своей деятельности криминальных структур. Это слишком сокрушительный удар по репутации министерства внутренних дел, однако не предел - гражданская война - вот чего стоит опасаться. К приветственным восклицаниям захватчиков неохотно и совсем уж вынужденно подключаются и пленники: сначала гражданские, отчаянно жаждущие выбраться отсюда живыми, а потом и бойцы, совсем уж жалкие на фоне тех же послушных, нерешительных и испуганных санитаров. Чонгук наблюдает за этим зрелищем с самой выгодной точки в этом помещении, заливаясь грудным, звонким хохотом, что в ушах звенит пуще устроенного бандитами гама. Руки повелителя ласкают его тело в доступных местах, ощупывают незабытые объемы, теснят, смело забираясь под ткань робы, чтобы напрямую коснуться желанной горячей кожи. Но не более того: мужчина скучал, однако особенной извращенной развязностью не обладал. Уши закладывает от устроенного в сводчатом помещении шума, от уверенных, радостных и глубоких голосов рецидивистов и дрожащего, нелепого и гнусавого лепетания со стороны заложников, продолжающих вторить навеки откладывающееся в их сознание болезненным воспоминанием, нечто циничное «Да здравствует наш Властелин!». Чонгуку надоедает упиваться дружным возгласом, отчего он спешит переключить свое внимание на первые ряды с военнопленными, почти сразу сталкиваясь с вызывающим взглядом незнакомого ему сержанта. Такой молодой, зеленый, едва окончивший шарашкино училище, но такой решительный в своем бессмысленном геройстве. В его взгляде так много всего: осуждение, неприязнь, ненависть, непокорность и… страх, безотчетный, сводящий с ума, неосмысленный его безмозглой головой. Чонгук не видит смысла скрывать: здесь полно тех, на судьбы которых ему плевать. Однако если те, кто не стоит его внимания, совершают наиглупейшую ошибку, привлекая его, он не может отказать себе в удовольствии показать мощь своего благоволения. Чонгук поднимает медленно руку, направляя сведенные указательный и средний палец на молодого сержанта, заставляя насторожиться не только его, всех окружающих его пленников, продолжающих на автомате скандировать заученное восклицание. Склоняя увлеченно голову, юноша высматривает заприметившуюся цель, имитируя наводку на него своего импровизированного оружия, прикрывая одно веко, всматриваясь в слишком самонадеянные глаза. - Бам! - игривый возглас заглушается раскатистым эхом автоматного выстрела. Весь зал затихает, погружая их в ежесекундно установленное затишье: молодой сержант в первом ряду падает плашмя на землю, неподвижный, холодный, глупый. Чонгук поджимает губы в дутом удручении, опуская руку, наметившую и скоропостижно обезвредившую цель, даже если выстрел произвел действующий согласно обязательству Чондо, так тихо и незаметно подкравшийся к отвлеченному мальчишке со спины. - Какой отчаянный глупыш… Несуразность чонгуковых слов, выражающих сожаление, и медленно накатывающее безудержное веселье вызывает настоящий ужас на лицах испуганных заложников. Разве они не воспринимали угрозу всерьез? Разве не догадывались, что потакать их упертости никто не будет? Это игра на выживание, и выживут те, кто смышлен, податлив и инициативен. - Чего уставились?! Глаза в пол! Живо! - показательная казнь дала свои плоды: активизировала моментальную обработку информации, нормализовала слуховое восприятие и оживила инстинктивное стремление заложников не получить следующую пулю в свой затылок. Чондо огревает ближайшего к себе замешкавшегося пленника прикладом автомата по спине, заставляя того разомкнуть заведенные за голову руки, чтобы обезопасить себя от неприятной встречи лица и цементного пола, за что получает еще один пинок, уже по бедру, без лишних слов заставляющий того вернуть руки на их изначальное место, сквозь сцепленные от злости зубы. Остающиеся под контролем заложники медленно успокаиваются, потупив ошалелые взгляды в пол, как того требовал приказ. Им неудобно упираться коленями в жесткую подложку, неудобно держать руки над головами, неудобно оставаться спокойными и рациональными, когда над всеми ними нависла опасность в лице отбитых на голову рецидивистов, которых они, в силу своих должностных обязанностей, ловили, лечили, мучали, убивали. Каждый из них занимался своим делом, и ни одного непричастного хотя бы к одному пункту из общего плана по истреблению их соратников здесь нет. Одно лишь знание делает их соучастниками, а продолжительное молчание, даже из-за условий незыблемого регламента этого заведения - и вовсе перекладывает часть вины и ответственности, позволяя разделить эту тягость на всех поровну. - Вы так долго и упорно трудились на благо своей страны. Выслеживали, вели охоту и арестовывали опасных рецидивистов, врагов нации, нарушителей покоя мирных жителей, во имя добра и чести. Это заслуживает отдельной похвалы. - монотонный голос Властелина наполняется эмоцией легкого поощрительного разумения. Он всегда уважал и считался с теми, кто действительно ему не мешал, с теми, кто преследовал свои гуманные цели, защищая обычных граждан их страны от тех, кто представляет для них потенциальную опасность. - Однако правительство не заинтересовано в интересах нации, им важно заполучить тотальный контроль над каждым из нас, сделав нас своими марионетками. И если ваш мир с этим согласен, то наш - категорически нет. Вот она причина раздора: их миры разделены, там где начинается подпольное покровительство Властелина, заканчивается покой встревоженного правительства. Их коалиция закрытая, не контактирующая с внешним миром. Они не разбойники, не мародеры и не враги общества, им на обычных, не сведущих гражданских по большей части плевать. Те из-за незнания не лезут в их дела - они, в свою очередь, не трогают мирных - все так до безобразия просто. Однако на одной территории не могут существовать два господствующих руководства. Правительство это понимало, так же отлично, как и осознавало мощь обособленного подпольного монополиста в лице загадочного Властелина. Им, углубленным в свои проблемы, вполне хватало постоянных клановых междоусобиц, что опять же таки, никогда не морали в своей крови обычных либо несведущих гражданских лиц. Они друг друга знают, если не в лицо, то по имени, а большего для обозначения «своих-чужих» и не нужно. Не они начали эту войну, она сама ворвалась на их порог, когда правительственные спецслужбы выследили локальное обиталище самой отдаленной от них бандитской шайки, вообще не промышляющей никаким особо тяжким криминалом, устроив облаву со спецназом и всеми вытекающими из этого последствиями. Это была показательная порка, освещаемая региональным телевизионным каналом, демонстрирующим полнейшее беззаконие и фальшь коррумпированного правосудия. Так мелкие рэкетиры лишились не только права на свидетельствование своих показаний, признавая все и даже сверх того, в чем их побуждали сознаться, но и получили резкий отказ на подачу апелляции для рассмотрения решения об обжаловании запрета на получение дальнейшей амнистии. Властелин терпел многое со стороны правительства, изредка пересекающего четко очерченную им границу, но терпеть поражающее своей наглостью нападение на своих соратников более не мог. Контакт наладить так и не удалось, вопреки всем его провальным попыткам создать с ними крепкие дипломатические узы. Нападения не прекращались, их теснили, ловили одних за другим, зайдя издалека, но медленно и верно двигаясь в единственном верном направлении, желая выйти на ближайших к Властелину людей. Это были критически сложный период в жизни встревожившихся криминальных структур, что, казалось, не готовы были к такого рода атакам со стороны, до сих пор не представляющей никакой конкретной опасности. Тогда-то повелитель дал своим людям полную волю действий, закрывая глаза на тягость их злодеяний. Отныне они должны были оставаться начеку, следуя абсолютно примитивным правилам выживания, маскируясь и сливаясь с толпой мирных граждан. Это помогло: секретные службы не успевали проверять наводки, от чего те теряли свою актуальность, потому что мрачная сторона разрушила барьер, отделяющий ее от иного, слишком большого и необъятного мира, чтобы обезопасить себя и запутать легавых. - Не мы первыми затеяли эту войну, однако мы всегда были открыты к обсуждению условий мирного соглашения. - легкое негодование, просочившееся в безукоризненный тон Властелина отражается и в силе его рук: они в обыденности грубы и недостаточно обходительны со своей музой, когда бесцеремонно хватают и направляют так, как тому бы хотелось. Хищная хватка его объятий распаляет в Чонгуке только самые мрачные эмоции, напрямую связанные с медленным погружением в состояние полнейшего подчинения. Злость Властелина обоснована: он, славясь своей беспрецедентной жестокостью, старался урегулировать вопросы сомнительного характера самым обтекаемым способом из всех возможных. Однако всему есть предел: арест музы стал ключевым событием, толкнувшим повелителя на отчаянно опасный шаг. Но ведь игра стоила зажженных свеч… - Почему же все вы, так враждебно настроенные против нас, выбрали жизнь дрессированных псин, готовых исполнять любой грязный трюк, который ляжет в основу бездушных приказов сверху? - Чонгук в жгучем пламени чужого пытливого взгляда плавится мгновенно, утешающе прильнув к груди очерствевшего предводителя. Весь упрек направлен в сторону молчащих пленников, которые не дадут им внятного ответа на заданные вопросы, ибо подчинялись порабощающей системе бездумно, оправдываясь обязанностями своих должностей. Маловероятно, что кто-либо из них страдал от мучительных угрызений совести, поступая с такими же живыми, как и они сами, людьми - какими бы конченными те не были - как минимум бесчеловечно. Чонгук смазано припоминает грубые и мрачные лица бессердечных мужланов, что склонялись над ним, не единожды избитым, едва дышащим и видящим сквозь пелену застилающей глаза крови. Когда их терпение подходило к своему очередному концу, вышестоящий, отвечающий за его пытки в определенный промежуток времени, - причина их частой смены как раз таки и заключалась в этих срывах, - не брезговал саморучно, без присутствия подчиненных, вытягивать из него нечленораздельные звуки сквозь стиснутые в багровой умалишенной улыбке зубы. Психбольница Кванджу стала настоящим концлагерем, местом для изощренных пыток и адских мучений тех, кто мешает замкнутой системе власти в реалиях, приобретающих вид тоталитарной государственной идеологии. Властелин и его приспешники - потенциальная угроза внедренного в повседневность устройства. Сплетенная умелыми руками прочная и спутанная паутина в тени крепнущей державы, так или иначе, грозящаяся однажды впутать в свои сети всех, кто готов оказывать сопротивление ее политическим лидерам, стала препятствием для дальнейшего порабощения заурядных умов. Властелин создал свою деспотию, внутри уже устроенного государства, со своими законами, устоями и правами для подчинившихся этим взглядам приближенных. Нарушение установленных им границ привело к разногласию и ожесточенному противостоянию с вооруженными до зубов казенными прихвостнями, устроившими полномасштабную охоту на безликого вождя маскирующихся в толпе бандитов. Если мафия и существует, то она давно перекочевала из солнечной Сицилии в нейтральную до определенного времени Южную Корею, укрепив здесь свое подпольное влияние. - Так ли вы послушны, как того требует от вас обязательный долг? Или быть может власти легализовали работу закрытых лагерей, где по-старинке зверствуют завербованные головорезы и душегубы, злоупотребляющие полномочиями государственных шестерок? - громогласный рокот голоса Властелина достигает дальних стен просторного помещения с незначительным опозданием, проникая в одурманенные малодушием умы изможденных пленных. Они, взятые под контроль скооперировавшихся рецидивистов, содержащиеся в одном прохладном помещении, без питья и пищи, едва протянут здесь чуть более трех дней. Интересно другое: потерянная с Кванджу диспетчерская связь должна была насторожить центральный штаб разведывательных служб, отслеживающий стратегические точки на карте Кореи, чтобы уведомить о помехах начальство, которое сложит все имеющиеся на руках подсказки в единую цельную картину, осознав свой промах. В руках рецидивистов живые заложники, среди которых имеются, как гражданские, так и влиятельные в военных структурах лица. У всех них есть семьи, друзья, знакомые, которые непременно будут тревожиться из-за бесследной пропажи своих мужей, жен, сестер, братьев, дочерей и сыновей, ставших жертвами планированной месяцами узурпации. Настроение захватчиков непостоянно, потому так важно наладить с ними деликатный язык плодотворных переговоров, чтобы, исполнив их скромные условия, спасти плененных, вернув былое признание в глазах общественности, которая непременно взбунтуется, узнав о подробностях этого происшествия. Властелин учел многие факторы, как-либо препятствующие их блестящему плану: по его расчетам звонок из Голубого дома должен поступить в ближайшее время, которое они проведут с пользой. Чонгук, подстерегаемый внезапностью, замирает, когда чуткие и одновременно грубые в порыве эмоций пальцы, одно из которых украшает крупный перстень, впиваются в его впалые щеки, оттаскивая от своего плеча, поворачивая лицом к затаившемуся залу. Поддавшись крепкой в пору хватке юноша выражает несогласие в метнувшихся зрачках, не добравшихся до хмурого лица предводителя, которое он предпочел бы лицезреть бесконечно, вместо сотни других, серых, отрешенных и до безобразия унылых. Властелин демонстрирует ему упаднический настрой пленных, которые, вопреки своим принципам, принужденно преклонили перед преступной парой свои колени, выражая враждебную отстраненность в опущенных в пол вороватых взглядах. - Хотя бы раз обрати должное внимание на свой подарок, иначе я сочту это оскорблением. - мужчина опасно клацает зубами у самого уха, не унимая повышенный тон, который слышится в пространстве зала не менее четко, чем прежде, вероятно достигая слуха ближайших к ним рядам не рыпающихся заложников. - Перестань тереться о меня, как изнывающая из-за внеплановой течки сука, и развлекайся на славу, пока с нами не связался президент, которому я назову точное количество голов, ни одной меньше, ни одной больше. - Я могу делать с ними все, что захочу? - с заискивающим любопытством уточняет Чонгук, касаясь стылыми пальцами ладони, вцепившейся в его подбородок, изучая восторженным взглядом представший перед ним богатый ассортимент для увлекательных игрищ. По залу прошлась незримая волна неумолимо растущего беспокойства. - Все, что захочешь. - утверждающе вторит повелитель, поднося к галантным в обращении губам кисть музы, мимолетно мазнув ими по зарубцевавшимся узорам, вышедшим из-под ножа отъявленного надзорщика, которому находящийся под эйфорией Чонгук самонадеянно и по большей части добровольно подставлял свою ладонь в поисках новых ощущений. Юноша поднимается на ноги, покидая чужие колени, ускользнув от цепкой хватки неохотно отпускающей его пальцы, выходя вперед, навстречу смиренно склоненным головам, каждая из которых рискует слететь с плеч за неповиновение, которое так презирает выказывать сам Чонгук, обладая радикальной чертой разнузданного свободолюбия. Жизнь в тюрьме - психбольница исполняла именно эту роль персонально для него - была невыносимой и нещадящей. Его доводили до критических состояний, из которых, казалось, выкарабкаться более не представлялось возможным: две передозировки, одна из которых вызвала остановку дыхания, обильная потеря крови после пытки под надзором бывшего агента по планированию национальной безопасности, который знался на понимании человеческой боли невероятно хорошо, в прошлом измываясь над северокорейскими шпионами во времена масштабных демократических движений, за что должен отбывать пожизненный срок в колонии после смены власти, однако целый и невредимый насмехался в его изможденное лицо, плещась ядовитыми словами о напрасности его сопротивления. Среди тех, с кем он пересекался, едва разбирая быстро сменяющие друг друга лица, были и бесцеремонные оперы, и бывшие спецагенты различных секретных служб, у которых в глазах черти неистовствовали, не видя желаемого раскаяния, и чудом выжившие в ужасе афганских войн позорные контрактники-головорезы, которым извращенный садизм доставляет сомнительное удовольствие. Чонгук считал себя низкосортной мразью до тех пор, пока не встретился лицом к лицу с теми, кто занимал отведенную под биомусор нишу на самом дне иерархического строя. Они ничем не отличаются от него самого, от Властелина, от всех собравшихся здесь рецидивистов, в которых уперто видят зло, вместо движущей силы конфронтации. Их умы промыты пристойно звучащим служебным долгом, за которым они прячут свое маниакальное желание лицезреть человеческие страдания. И это забавно, учитывая тот факт, что у Чонгука нет ни единого права их за это осуждать. Он и не делает этого, лишь распыляя в себе дремлющее чувство всепоглощающей мести. Чонгук отсчитывает шаги, медленно движась вдоль центрального прохода, с любопытством заглядывая в опущенные лица, среди которых жаждет найти те, которые запомнились ему в сумраке забытья. Наблюдается забавная тенденция: гражданские, которые в целом являлись санитарами психбольницы до того, как это место стало его личной неприступной темницей, пугливо прячут слезливо размытые взгляды, едва держа скрепленные на затылке подверженные тремору руки; военные низших рангов отличаются чуть более сдержанным нравом, однако и среди них имеются те, кто проявляет очевидные жесты трусости. Встречающий его в конце зала Чондо растягивает губы в довольной ухмылке, кивая в знак приветствия, - мужчина относился к нему с нетипичной для приспешников его зрелого возраста уважением, однако Чонгук знает, что это наглядная вежливость скрывает за собой вполне оправданное опасение оказаться в рядах тех, кого юноша сдавал Властелину, как «предателей», утоляя свои личные обиды и межличностные недопонимания, с которыми не умел или не хотел справляться иначе. - Поаккуратнее с этим, детка. Не стреляй в своих. - Чондо вытягивает из-за пояса изъятый из местного арсенала пистолет новой модели, вкладывая в настойчиво протянутую ладонь, пересекаясь с капризно отсвечивающим в приглушенном свете помещения взглядом, выказывающим замолченное предупреждение в выборе случайных обращений. Чондо насмехается, а сам, чертов балагур, косится на беспристрастно наблюдающего за всем происходящим Властелина, которого, к счастью, не достигают сказанные им слова. Чонгук только одного боится: повелителя разочаровать, и в его планы не входит неуместное остроумие выебистого Чондо, которому следовало бы укоротить его сговорчивый язык. Чонгук натягивает на лицо очаровательную улыбку, окинув взглядом блестящий корпус отполированного оружия, которое у спецслужб всегда находилось в наилучшем состоянии, чтобы следом подловить расслабившегося Чондо на внезапности своего грубого пинка коленом по бедру мужчины, заставляя того склониться к себе, зашипев от неприятной боли, полоснувшей незадетый коленный сустав. - Еще раз так меня назовешь, и я прострелю тебе его, понял меня? - пальцы юноши перехватывают чужой затылок, склоняя мужчину к себе, чтобы процедить сквозь зубы легко осуществимую угрозу. Чондо, в глазах которого мелькает мимолетный испуг, оторопело кивает, чувствуя прикосновение дула к месту, объятому пульсирующей болью от не сдерживающего силу удара. Чонгук за время своего заточения, навыки в ловком нападении не растерял. Будь все те генералы и агенты честны с собой, они бы признали, что держать невменяемого и обезвреженного львиной дозой наркотических препаратов заключенного в кандалах, как минимум, не красиво. Его боялись, и это единственное, что вселяло в Чонгука уверенность в моменты, когда он был на грани своей стойкости, подведенный к ней умелыми руками жестоких мучителей. - Спасибо, к слову, за совет. Постараюсь прислушаться, - юноша убирает перехваченное оружие от бедра мужчины, направляя его к своему виску, по которому с зазиявшей на губах шальной улыбкой невесомо ударяет. - ..если голову не снесет… опять. Чондо хмурится недоуменно, поддаваясь толчку, отступая на несколько шагов назад, в ряды пасущих заложников рецидивистов, которые наблюдали за ситуацией со стороны. Чонгук обводит их пристальным взглядом, замечая сковавшую их мимику настороженность, вызванную его близостью, чтобы, кокетливо хихикнув, пустить дрожь по их напряженным телам, отвернувшись в противоположном направлении. Путь в обратную сторону занимает столько же времени, потраченного на изучение малознакомых лиц, чтобы выхватить среди обрывчастых воспоминаний те, что казались ему наиболее запоминающимися. Заложников трясет, быть может, из-за холода пола, по которому он передвигается босиком, а они опираются коленям, стирая до дыр поношенную одежду, а возможно из-за страха перед безумцем с пистолетом в умелых руках, способных выпустить пулю в тех, кто вероятно, по их мнению, этого не заслужил. Чонгуку, тщательно отсеивающему большую часть тех, в ком он не заинтересован, как в объектах для воплощения его мщения, это быстро надоедает. Юноша останавливается в месте, с которого начал свой обход, роняя удрученный полный притворной наигранности вздох, оборачиваясь к Властелину с выражением жеманного разочарования. - Его здесь нет. Ты не оставил его для меня? - в слащавой манере елейного говора трудно распознать истинную ярость, которая просочилась в блядский взгляд, вскользь мазнувший по фигуре неподвижного предводителя, избегая пересекаться с его вероятно недовольными происходящим глазами. В идеале ему стоит заткнуться и принять то, что посчитали нужным ему дать, не разжигая огонь ненависти, стирающий их до тла наедине, но несущий страшную опасность для окружающих их людей. - Генерал нужен мне для переговоров. - немигающий взгляд Властелина блестит в свете тусклых ламп, отображая непоколебимость в открытом вопросе, в котором Чонгуку очевидно не удастся одержать верх, чтобы заполучить то, что он хочет. А он хочет провести Кима по всем кругам его личного ада, чтобы продемонстрировать ему устрашающий потенциал пережитых им самим чувств, которые, казалось, не мог испытывать никогда в силу своего одурманенного безумием ума. Генерал, притащив его в это место, знал, что Чонгук скорее всего отсюда не выберется, не предвидев, что его вымуштрованной выдержки хватит на четыре месяца, и хватило бы еще на столько же, если бы Властелин не принял радикальное решение перенаправить своих людей в Кванджу, чтобы вернуть себе незаменимую музу. - Я дал тебе сотню людей, жизнь которых не стоит и четвертой части той суммы, которую власти готовы заплатить за жизнь генерала. Он станет нашей разменной монетой в дальнейших переговорах... - Эй! - визгливый вскрик обрывает речь Властелина. Муза делает злостный выпад, совершая наиглупейшую ошибку в своей жизни, опьяненный не исполненным долгом возместить обидчикам в троекратном размере их свирепство: выступает против повелителя. После сотряснувшего воздух и звенящего в ушах возгласа на мгновение повисает гнетущее затишье. Чонгуку срывает крышу. Опять. - Мне плевать на твои переговоры, я хочу снести ему голову и преподнести на блюде для его обожаемой семьи. - Мое слово для тебя ничего не значит? Или ты забыл свое место… крошка? - грузно отчеканенные слова обрывает смягченное после паузы обращение, которое мужчина, по всей видимости, сдержавшись, планировал заменить чем-то более грубым. Вот оно как: повелитель настолько же осторожен в своих словах, насколько сдерживает себя Чонгук, не привыкнув бороться с разнузданным сумасшествием в ущерб своим интересам. - То есть, я не получу его на десерт? - у Чонгука в голове тумблер перемыкается со скоростью, превышающей световую, и это мелькает в недобром мерцании его ошалелых глаз. Короткий кивок становится спусковым крючком, который необратимо наполняет Чонгука исконным неистовством. Юноша оборачивается лицом к ряду вздрогнувших из-за неожиданности заложников, снимая огнестрел с предохранителя, злорадно хохоча, сыскав забавным ужас на бледных лицах совсем забывшихся пленных, посмевших поднять свои лихоралочно мерцающие необъятным страхом глаза без озвученного вслух приказа. Ближайшие к нему пленники отшатываются, когда резко занесенное над их головами оружие устремляется на примеченного в центре надсмотрщика, которому он, к слову, обещал прострелить яйца за лапающие касания, от которых не мог отбиться, пялясь в потолок после очередного седативного бэд-трипа. Мудак успевал подрочить на его податливое тело между сменами, ограничиваясь мерзкими прикосновениями, за что вполне справедливо расплатится одним из первых. - Я. - его голос перекрикивает эхо произведенного выстрела. Надсмотрщик валится на землю, обрызгав кровью близ сидящих пленных, раздражающие вскрики которых распыляют в Чонгуке жажду пройтись дробью по всему ряду, будь у него в руках автомат. Чондо его ему не даст, другие тоже попытаются не давать, потому что уровень опасности возрастет троекратно, подвергнув ей и их жизни в том числе. - Хочу. - следующий на мушке оказался неподалеку затаившийся опер, частенько захаживающий к нему для разговоров по душам, беря с собой шокер. Обмен пули в голову на оставленные на его теле следы от ожогов - вполне удовлетворит его ненасытную жажду. Волнение, охваченное в одной стороне зала, быстро перемещается в другую, когда повернувшийся на пятках Чонгук целенаправленно движется в направлении третьей жертвы, не опуская твердую руку, нацелившуюся отнять жизни тех, кто вел себя наименее добропорядочно. - генерала прямо здесь и сейчас! Пять выстрелов, прерванных коротким чеканящим утверждением достаются гниде, которая превосходит всех вместе взятых здесь гнид: медработник, откачивающий его после каждого доведенного до крайностей раза, насильно возвращая к жизни. Его лицо Чонгук видел одним из первых прежде, чем осознавал, что терзателям вновь удалось вытащить его из забвения. Этот тип не ограничился познаниями в воскрешении людей, он еще и поставлял психушке препараты, которыми кололи Чонгука, и как выяснилось позже не только его, всех содержащихся здесь пациентов. - Я перебью всех, если ты не отдашь мне чертового генерала! - эхо выстрелов перестало тревожить звучное помещение, когда юноша оборачивается лицом к повелителю, опирая на плечо наполовину опустошенное оружие. - Отдай его мне. - Нет. - с тоскливым вздохом отрезает Властелин, не впечатленный бесноватостью капризной музы, однако малость огорченный тем, что им пришлось попрощаться с тремя заложниками меньше, чем за минуту. Учитывая, что в магазине пистолета юноши осталось три патрона, он, вероятно, уже знает, кому они будут впоследствии адресованы, после чего последует полная и непредвиденная неизвестность чонгуковых действий, направленных на осуществление страстно желаемого им мщения, даже если для этого придется перестрелять всех заложников и чуящих неладное приспешников. - Нет ничего страшнее неуталенного голода обиды, мой Властелин. - муза тянет уголок губ в дрожащей от сдерживаемого гнева усмешке, внезапно оборачиваясь к задним рядам всполохнувшихся заложников, снимая с плеча огнестрел, без сомнений направляя его в людей предводителя, к которым не питает особенную симпатию, что могла бы переубедить его в том, что их количественное превосходство - единственное, что спасает их от восстания робких пленных. - Умоляйте Властелина отдать мне генерала! В помещении повисает эхо всеобщего устрашения. Чонгук едва ли походит на шутника с заряженным пистолетом в руках, потому нещадный испуг достигает даже до некогда уверенных в своей победе приспешников. Они, охваченные оробелой потерянностью, озираются на предводителя, в котором видят свое единственное спасение. Им останавливать вышедшую из-под контроля музу нельзя, ибо это закончится все той же роковой пулей, однако выпущенной из оружия Властелина, не терпящего нарушение регламентированной дисциплины в рядах своих приближенных. Чонгук неумолим, пока его не остановит запрет предводителя - единственного, кто способен укрощать сокрушительные вспышки его ярости. - Ты можешь убить каждого, кто здесь находится, но я не отдам тебе его. Он залог нашего успеха. - едкое шипение повелителя достигает слуха юноши чуть погодя. Чонгук поджимает разбитые губы, обвев мрачным взглядом группу недвижущихся товарищей, выбирая жертву, на которой спустит подкатившее к гландам недовольство. Заложники склоняют голову ниже к земле, прячась за спины тех, кто попадает в открытый обзор чокнутой музы, когда юноша совершает резкий оборот, перенаправляя прицел, вглядываясь сквозь пелену клокочущую внутри мятежности в фигуру безучастного Властелина, на которого направлено дуло его пистолета. - Повторюсь еще раз: пока генерал не встанет передо мной на колени и не вымолит у меня пощаду, я не остановлюсь, мой Властелин, ни перед чем, даже перед тобой. - в чернильных глазах пляшет невиданная дикость, которую прежде он не смел выражать в присутствии повелителя, ставя слепой фанатизм выше своих потаенных желаний, балансируя между беспрекословным подчинением предводителю и вероломными приступами стихийного безумства. Однако многое изменилось после пройденных им пыток: хрупкое равновесие противоположных сторон его личности пошатнулось, провалившись в бездну больного рассудка. Гулкие звуки позади окунают гнетущую обстановку в накаленный до предела переполох. Рецидивисты единогласно хватаются за автоматы, движимые единым исключением из всех правил: любой, кто осмелится угрожать жизни Властелина, должен быть немедленно обезврежен. Однако Чонгук, рука которого направляет заряженный огнестрел на восседающего в кресле мужчину, не слышит грохота стрельбы, что должна раз и навсегда остановить его от сумасшедшей затеи добиться желаемого безрассудной угрозой. Поднятая ладонь Властелина сдержала его послушных к четким указаниям людей, вызывая у Чонгука несдержанный грудной хохот, вздымающийся к сводчатому потолку звонким глумлением над ущербностью порабощенных страхом умов. - Осталось дело за малым, ведь так? Выстрели в меня, крошка. - спокойствие лишенного эмоций рокочущего голоса заставляет музу свирепо зарычать, сокращая дистанцию на несколько порывистых шагов, сделанных навстречу безмятежному мужчине, которого навряд терзают сомнения насчет благоразумия юноши, которого он подчинил своей могущественной воле. Предводитель, вероятно, уверен, что где-то глубоко внутри, под пластом застилающего глаза беспамятства, хранятся ценные воспоминания о клятвах, которые Чонгук ему давал, ни единожды не солгав в их сокровенности. - Погуби себя и всех наших людей, когда наша группировка падет без своего предводителя, когда распадется сеть, сдерживающая криминал в тени, и все выбравшиеся наружу отъявленные преступники окунут страну в хаос, в котором бойцовские щенки перебьют всех их, как мух. От нашего с тобой мира останутся руины, потому что ты в эту самую секунду предаешь меня... Рука Чонгука дрогнула, когда крепко схваченное ею оружие касается открытого лба, которого не тронули возрастные морщины, наполняя неприступную внешность мужчины вековой совершенностью. Ничто на его лице не выдало должного беспокойства, пока юноша надвигался к нему, приблизившись настолько, насколько позволяет ему терзающий изнутри переломный выбор. Чонгук впервые осознал ту беспомощность, которую испытывали мучители по отношению к нему, и которая распирает его сейчас, не видя на чужом лице тени малейшего сомнения. - Я не предал тебя, подверженный страшным истязаниям, хотя одно мое слово могло запустить этот губительный процесс значительно раньше. Я стою перед тобой, сотню раз латаный до этого, но я тверд в своих убеждениях, в своих взглядах и в своей преданности, пока твои верноподданные наводят прицел своих автоматов на меня, готовые убить по твоему приказу музу, без которой твое крысиное королевство грозится пасть также быстро, если я, в свою очередь, убью тебя. Как давно ты понял, что мы с тобой единое и неделимое целое? - Чонгук склоняет голову в угодливом интересе, перекидывая ногу, чтобы взобраться на колени предводителя, продолжая давить дулом на его голову, не отстранившуюся от холодящего кожу металла. Властелин руку, останавливающую одним своим жестом десятки направленных на юношу автоматов, не опускает, гипнотизируя проникновенными глазами распоясавшуюся музу, что смотрится на его бедрах так привычно правильно. Единственное, что портит текущий момент, это необузданное желание в сияющих неестественной синевой глазах всадить в него неиспользованный патрон. - Разве я не заслужил отомстить всем им за мои жертвенные страдания? Разве я могу быть предателем, если сохраненное моим молчанием влияние моего Властелина позволило нам разбить сосредоточившуюся в Кванджу подпольную силу Южной Кореи, которая не смогла удержать ни меня, ни тебя, ни кого-либо из нас. - Чонгук преисполняется восторгом после озвученных им достижений, в которые вложился не меньше предводителя, поставив на кон свою жизнь. Чонгук заслужил его снисхождения, не понимая почему обязан подавлять свой голод, если его безрассудство привело их в выгодное положение. И это далеко не первый раз, после которого ему срывает крышу из-за гнусной несправедливости. - Мы непобедимы пока вместе, но встав перед выбором, где есть два исхода, при котором все остаются довольны и счастливы, продолжая свое правление, и иной, при котором все разрушится после рокового выстрела, моего или твоих сосунков, что ты предпочтешь избрать, мой Властелин? Чонгук оставляет на сомкнутых губах повелителя упоительный поцелуй, прикрывая трепещущие веки, не желая отстраняться. Так до безумия странно проявлять щемящую нежность к человеку, в которого направлен перезаряженный огнестрел. Всего одно движение способно поделить его мир на «до» и «после», а в глазах напротив нерушимый штиль и необъятные просторы пустоты, в которой спрятана та часть чистого в своем виде безумия, которую они обязались поделить на двоих. - Ты отдашь мне его, Ким Тэхен, иначе они узнают твою тайну раньше, чем ты прикажешь им меня прикончить. - муза жмется горячим шепотом к уху мужчины, зарываясь свободной рукой в его волосы на затылке, торжествующе хихикая, когда отмахнувшаяся от приспешников рука смиренно опускается на его поясницу под аккомпанемент скрежещущих звуков спрятанного разом оружия. - Приведите ему генерала. - сцеженный приказ адресовывается стоящим на вахте у дверей рецидивистам, что послушно кивнув, спешат покинуть обеденную залу, отправившись за содержащимся в другом месте ценным заложником. Чонгук заливается приступом милозвучного хохота, запрокидывая голову, попадая в капкан грубых объятий, что тащат его на себя, предварительно убрав со своего пути опасное без утерянного контроля оружие, что повисает в опущенной руке. Юноша развязно стонет, принимая болезненный укус, в который вложена одна миллионная доля ярости Властелина, которую он не может проявлять открыто, создавая иллюзию их плотских утех. Если бы не скорая встреча с ненавистным генералом, Чонгук не дал бы им остановиться, позволив краткосрочным ласкам перерасти в неистовую страсть на глазах у приближенных и давно забытых ими пленных. - Его сердце должно биться, мои ребята будут следить за этим. В остальном, я не вижу смысла тебя ограничивать. - Чонгук вздрагивает от врезающегося в десны поцелуя, вслушиваясь в скрежет дверей и грузный топот трех пар ботинков, движущихся по центральному проходу между забеспокоившимися заложниками, однако не уходит от властного напора, подаваясь навстречу, прикрыв веки и обхватив мужскую шею руками, игнорируя предупреждающий выстрел в потолок и грозный рев Чондо, мгновенно затыкающего особенно шумных. Небольшое восстание душится в зародыше, погружая зал в прежний уровень приемлемой захватчиками тишины. Чонгук звучно размыкает поцелуй, подаваясь назад, не переставая ловить своими искрящимися глазами вспыхнувшее в притягательных глазницах мужчины острое желание покончить со всем, чтобы вернуться со своей музой в их укромное обиталище для насыщения иссякнувшим за время их разлуки порочным вдохновением. Юноша ловко поднимается на ноги, не без помощи ссаживающих его с себя рук, едва морщась от боли, прострелившей бок, в районе выбитой месяцем ранее печени: он тогда терял сознание, распластавшись на полу под давящей на грудную клетку ногой начальника Ведомства национальной безопасности, которому его упертость встала костью в горле после десяти минут бессмысленного общения. Они, все до единого прошедшие через многочисленные комиссии у психиатров, наделенные стальной выдержкой за годы службы и имеющий за своими плечами огромный опыт в допросах преступников, не выдерживали и получаса в одной крошечной комнате с ним, срывая свою злость из-за бессилия перед непроходимой толщей устойчивого безумства. - Я оказался прав: роль верной подстилки тешит твое переоцененное самолюбие. - осипший голос позади заставляет его оцепенеть, устремив немигающий исступленный взгляд в пустоту впереди себя. Юноша гулко сглатывает, просматривая возникающие вспышками воспоминания последних четырех месяцев, которых он мог избежать, если бы сохранил одну лишнюю пулю для генераловой головы. Намджун избрал нападение, находясь в абсолютно не играющей ему на руку обстановке, судя по шороху с той стороны, получая автоматом по плечу за свою самонадеянную язвительность. - Да, в одном ты был прав. - Чонгук срывается на безотрадный смешок, опуская взгляд на зажатый в дрожащих от напряжения пальцах огнестрел, чтобы обернуться к мужчине с широким оскалом долгожданного триумфа: вот он, чудом выкарабкавшийся из небытия, с освобожденными от оков руками и возвращенной ему локальной властью под покровительством Властелина, и вот он, генерал, что навещал его чаще других, ни разу не сорвав на нем свою ярость, которую Чонгук видел теплящейся в его пытливых глазах. - Я ответил за все, что ранее творил, только не перед законом, а перед тобой и твоими друзьями, латентными психопатами. Чонгук вальяжно сходит с возвышения, где расположился престол предводителя, хищно всматриваясь во взгляд, не тронутый типичным для людей его положения безотчетным страхом за свою жизнь и безграничной тоской по родным. Ничего из перечисленного в спокойной глади его омутов не наблюдается: они почти, как у повелителя, только лишенные зябкого холода и непроницаемой пустоты. Юноша останавливается перед ним, замечая значительную разницу в росте, которая делает Намджуна крупнее на его фоне, однако не даруя ему играющее здесь основную роль преимущество. Заведенные за спину руки закованы в его же наручники, изъятые при захвате психбольницы. Выглядит целым и здоровым, почти не потрепанным, что значительно выделяет его на фоне бледных и замучанных заложников: видимо Властелин действительно обращается с ним, как с весьма ценной поимкой, которую удастся впоследствии обменять на безопасный побег из этого злачного места. - Как тебе наше положение теперь? Как все круто изменилось, правда? - Чонгук выдавливает безобидный смешок, указывая на себя и на мужчину, пытаясь наладить с ним дружеский диалог. Как-никак, Намджун в отличие от других, говорил с ним обо всем на свете, но не о Властелине, что казалось Чонгуку жутко странным, однако позже он понял, перестав вникать в суть бездумного монолога: Намджуну, заключенному в мурованных стенах психушки вместе с ним, не хватало нормального человеческого общения, пока он нес службу. Все эти месяцы вдали от семьи и друзей сказывались на его моральном состоянии. На работе главное - субординация с подчиненными, потому ничего не оставалось, как идти за общением к психу, что был отличным слушателем, и просто никудышным собеседником. - Еще бы один индивидуальный разговор с росгвардейским омоновцем, и ты бы раскололся... - порывисто рокочущий Намджун прерывается внезапной пощечиной, инертная сила которой заставляет его отшатнуться, обернув голову вбок. Мужчина ведет напряженной челюстью, выпуская насмешливый вздох, не спеша оглядываться на задетого его словами юношу, со стороны которого последовал слабоватый для его былого неистовства удар. Что-то в Чонгуке однозначно переменилось, насколько бы уперто он не продолжал убеждать себя в обратном. - Мои ребята постарались на славу, тебя прежнего уничтожив… - Заткнись. - муза сокращает разделяющее их расстояние, обернув мужчину за загривок к себе, обрушив грозное шипение на съежившиеся в отвращении губы. Ошалелые глаза мечутся по объятому неприязнью лицу вблизи: юноша срывается на задорный смех, расплываясь в деспотичной усмешке. - Если не беспокоишься о себе, побеспокойся о жене и детях, которые могут тебя больше не увидеть. - Тебе разве не запрещено меня убивать, крошка? - генерал с издевкой смакует на языке обращение, которое не единожды слышал от его покровителя. С предводителем захватчиков у него состоялась личная беседа еще два дня назад, когда ополченная психбольница пала под беспрецедентным буйством рецидивистов: его и еще нескольких военных высших рангов закрыли в отдельных охраняемых палатах, где раньше были заключены высвобожденные пациенты. Чонгук был в отключке трое суток, чем был обеспокоен его Властелин, не выпуская из рук сигареты, продолжая поддерживать связь со штабом, задействуя подверженного шантажу Намджуна, чтобы отсрочить оповещение о захвате Кванджу. Генерал знает о деталях плана рецидивистов назло музе, не производящей на него устрашающее впечатление, которым возможно пугает всех здесь собравшихся заложников. - Я нужен твоему Властелину для переговоров, так что он не даст тебе отыграться на мне. - Пусть так… - наигранно непринужденно пожимая плечами, Чонгук игнорирует едкую фривольность, толкая мужчину от себя, чтобы не действовать на нервы предельно ревнивого повелителя. - Пупсик, нас все же объединяет многое. Теперь вот ограничения в приказах сверху, которым мы подчиняемся беспрекословно, да? - Чонгук не находит подтверждения в непроницаемых глазах мужчины, озираясь на Властелина, игриво подмигивая ему. Намджуна их брачные игры не интересуют, но он успевает заметить, как отстраненно холоден Властелин, натягивающий привселюдно мрачную маску избранного лидера всего этого низкосортного сброда, когда на встречах личного характера выглядел подавленным и нервозным, бесконечно ломая и бросая использованные окурки, что ярко выделяло его человекоподобную посредственность. Намджун связывался со штабом, докладывая ложную информацию, которую читал из чужих уст, предавая себя, свою долголетнюю карьеру на высокопоставленной должности и свои принципы, помогая бандитам справиться с непредвиденными сложностями, потому что был вынужден это делать, защищая семью, о которой теневой Властелин ведал слишком личные подробности, уверяя генерала в одном: в случае чего, он непременно потянет свои кровавые руки к его беззащитным близким. Намджуна взяли на понт, однако во взгляде предводителя было что-то тяжелое, убеждающее исполнить его условия, не пытаясь при этом жульничать. Он и не пытался, впервые поставив свои интересы выше долга своей стране. Рецидивисты потребуют от власти выполнение некоторых условий, обменяв на них заложников, и это беспроигрышный вариант, учитывая, что подступиться к Кванджу, что отныне представляет из себя пороховую бочку, теперь нельзя: бандиты обнесли территорию самодельными минами, вручив пусковую кнопку от детонатора в руки психа, возомнившего себя королем целой общины подобных себе шизиков. Одно неверное движение, и все они взлетят на верх, чего правительство вероятнее всего не допустит, дабы не разжигать общественную ненависть. Знают об этом, конечно же, единицы: Намджун входит в их число, лишь потому что Властелин не пытался скрыть от него совершенство своего плана, которым, вероятно, не поделился даже со своей ополоумевшей музой. - По правде говоря, я не хочу с тобой церемониться, и мои руки едва подчиняются моей воле, не нажимая на заветный курок. - деловито раскладывает Чонгук, увлеченно склоняя голову вбок, и, впадая в глубокие раздумья, не выпускает мужчину из цепкого плена своего размытого отрешенностью взгляда. Его мысли рассредоточены на различных идеях, которые он хотел бы воплотить в реальность, пока сохраняющий лицо непоколебимой стойкости генерал доступен его рукам. - Тебе знакомо это чувство, когда руки жжет сделать нечто правильное для тебя, но порицаемое помешанным на нормах морали обществом? Тебе необходимо сдерживать свой первобытный инстинкт, потому что некто выше требует от тебя гуманности. Это злит, нервирует и лишь усугубляет силу сжимающей горло несправедливости. Чонгук тянется к своей шее, накрывая ее ладонью, сжимая идеально ложащимися пальцами, вздернув подбородок, чтобы продемонстрировать генералу незначительные увечья у ее основания, спрятанные под свободным воротом испачканной в кровавых пятнах робы. Муза едва выбралась из заточения, уже успев унести несколько жизней, что отображается полученным от этого отвратительного процесса экстазом в его притягательных глазах. В них можно высмотреть нечто большее, если попытаться коснуться глади, не утонув в океане бушующего ненастья. - Но есть те, кто ниже нас с тобой, их жизнь складывается менее удачно. Ими управляем мы, используя ту власть, которая подарена нам теми, кому мы верны, создавая беспрерывную иерархическую цепочку, где нам выделено место в первых рядах партера, за нашу уникальность, оцененную по достоинству. Потому, кажется, жаловаться нам в сложившемся положении не на что. - Чонгук передергивает плечами, продолжая свой монолог. Намджун заламывает брови в недоумении, не до конца понимая, к чему тот клонит, из-за чего подсознательно настораживается, чуя неладное, скрывающееся за безобидными раздумьями, которыми тот вдруг решил поделиться. Чонгук, на его памяти, почти всегда молчал, подавив свое ехидство после первой же их встречи в стенах психбольницы, чтобы спрятаться глубоко в своем сознании, потеряв связь с реальностью, в которой его ожидали зверские пытки. Видимо именно в таком состоянии его постигли мрачные мысли, только с одним незначительным «но»: мудрость у психов, как и восприятие этого мира в целом, своеобразная. - Это я к тому, пупсик, что ты даже не представляешь насколько похожи наши с тобой судьбы. - приятный тембр приобретает эхо возникающего в голове звона, пробуждая дремлющее подсознание, распознающее в своей памяти обрывки похожего содержания. Намджуна охватывает чувство гложущего дежавю, вгоняющего его рассудок в мимолетную панику, не распознавая среди беспорядочного вороха эпизодических грез ту, которая дала бы ответ на возникающее в груди давящее чувство тревоги. - Мы на одном уровне, до которого добирались упорно выгрызая себе дорогу, заручаясь не поддающимся сомнению доверием наших благодетелей. Они нуждаются в нас, разглядев в нашей порочности заложенный природой талант, о котором не имеют ни малейшего конкретного представления, опираясь на косвенные заслуги или собственное чутье... Чонгук останавливается в шаге от него, расплываясь в лукавом оскале, подозревая, что в голове Намджуна зарождается хаос, такой же, какой однажды погубил его самого. Муза - это не фрик с маниакальными наклонностями, стелящийся под объектом своего нездорового фанатизма, коим его считает генерал, это несколько более глубокая личность, преисполненная в самопознании, чего смогла добиться в совершенстве благодаря удачно сложившимся обстоятельствам.

To be continued…