Жара и стыд

Через две недели после Летнего Солтыция на Новиград обрушилась всесжирающая, отупляющая, выжигающая всякую жажду деятельности жара. Земля плавилась под ногами, город вонял испарениями и испражнениями сильнее, чем когда-либо, черепица трескалась на солнце, а смола стекала с крыш бедняцких лачуг. В воздухе висело вязкое зыбкое марево, казалось, мостовые Новиграда источают жар, тлея под лучами беспощадного солнца. Жара прибила каждого там, где он находился, словно коллекцию насекомых на булавках. Геральт и помыслить не мог при такой погоде орудовать мечом, несмотря на теплорегуляцию, доступную ведьмакам под действием некоторых эликсиров. Благо, у него пока что были деньги, а в Новиграде не завелось ничего пугающе смертельного, поэтому ведьмак мог позволить себе бесцельно прожигать время в снятой комнате над таверной. Даже неиссякаемая энергия Лютика, прибывшего в город вместе с ним, растворилась под жаром солнца. Лютик в меру энергично оставался в комнате, распахнув окна настежь, напивался и горланил песни, развалившись на подоконнике. Несмотря на то, что лето считалось самой жирной прибыльной порой для менестрелей, Лютик заявил, что в такую жару легче сдохнуть, чем шевелиться, и он намерен поступать, как жители Туссента, устраивавшие себе дневной отдых в солнцепек – «сиесту». – Но ты отдыхаешь круглые сутки, – резонно фыркал Геральт, впрочем, понимая, что если жара выпила силы даже из него, глупо придираться к потакающему своим мгновенным прихотям Лютику. Лютик только лениво смеялся, хлебая вино из горла, и вот это была хреновейшая из всех возможных идей – нажираться в такую жару. Вино било в голову набатом, Геральту после половины бутылки казалось, что его придавило к кровати раскаленным камнем, комната плывет и кружится, а воздух колышется, словно под языками костра. Но если Лютик со скуки решил бухать и капризно заявил, что бухать в одиночестве не намерен – Геральт внезапно обнаружил себя составляющим ему компанию, хоть и считал потребление алкоголя в такую погоду хреновейшей из идей. Чем еще бы заняться – пьяноватый Лютик терзал лютню, собирая под окном случайных прохожих, пьяноватый Геральт читал книгу, стараясь сосредоточиться, чтоб буквы не разбегались – вот только вино давило в виски и обостряло восприятие, навевая странные, душные ощущения. Лютик валялся на подоконнике в одних подштанниках – благо, комната находилась на третьем этаже, за раскидистыми ветвями высокой яблони, и дамочки, остановившиеся внизу послушать доносившуюся из раскрытых ставен песенку, не могли разглядеть, сколь неподобающе исполнитель раздет. В целом, желание раздеться и содрать с себя кожу в духоте четырех стен было понятным, и Геральт ожидал, что через пару дней затворничества и пьянства их комната провоняет спиртом и потом, но сейчас, обтекая в парком закрытом пространстве, Геральт впервые осознал одну вещь, которую раньше не замечал – Лютик пах приятно. От него не несло тяжелым спертым смрадом, какой стоял в жару в казармах или в кузнице, где работали, жили, тренировались мужики. Более того, приятный запах тела Лютика обострился настолько, что навязчиво преследовал Геральта – именно теперь, когда поэт потел под лучами солнца, жалуясь на жару, но не желая слезть с подоконника. Лютик пах… чем-то золотистым, солнечным, и призывно-вяжущим, как… мед, но без приторной сладости, как… Геральт не силен был в том, чтоб объяснить себе запах человеческого тела – если Йеннифэр носила духи, которые понятны и узнаваемы – то тут Геральт не смог бы подобрать слова. Он знал только, что потеющие люди смердят отталкивающе, а рядом с поэтом в душной комнате его преследует этот навязчивый, очаровательно-отупляющий аромат, от которого Геральт не в силах отвлечься. У ведьмака было чуткое обоняние хищника, доставлявшее ему самому же немало хлопот – Геральт вообще не любил думать о каких-то своих качествах как о «звериных», тут же припоминая клеймо людской молвы «выродок, нелюдь, мутант», но сейчас он был уверен, что обычный человек смог бы просто отвлечься от запаха, который плавил ведьмаку мозги хуже, чем вино на солнцепеке. Глупость же несусветная. Ладно, Геральт обнаружил, что аромат пота Лютика приятен – но это лучше, чем если бы он был неприятен, и ведьмак бы страдал в тесной комнате от мужицкого смрада – почему же этот факт так волнует и отвлекает? Ведьмак снова попытался сосредоточиться на чтении, все больше замечая, что не вникает в смысл строчек. Лютик свесился внутрь комнаты, потянувшись за бутылкой, и пьяно сверзился с подоконника, успев отставить вверх лютню, не дав инструменту соприкоснуться с полом. – Ну, стоит порадоваться, что ты выпал по эту сторону окна, – ехидно отметил Геральт. – Смейся-смейся, – Лютик, с трудом утвердившись на ногах и бережно положив лютню на стол, прихватив бутылку, побрел в сторону Геральта, сидевшего на кровати с книгой. – Что читаешь? – поэт бесцеремонно влез напротив на другой край кровати и потянулся вперед, ловко закрывая книгу у ведьмака в руках, чтоб увидеть обложку. – «История мира»? Странно, я ожидал скорее нечто вроде «Бестиария» или рецептов мутагенов… Зачем тебе история, Геральт, все надеешься произвести впечатление на Йеннифэр своим широким кругозором? Лютик, хоть и едко шутил и придирался к занятию Геральта, скорее, чтоб по привычке развеять тишину, однако с кровати уйти и не думал. Его степень опьянения явно перешла из стадии пьяного пения в стадию желания потрепаться. Геральт был бы не против, если бы Лютик делал это на чуть более внушительном расстоянии от него. Может, поэту просто стоило бы натянуть рубаху? Может тогда золотистый сладкий запах перестал бы дразняще щекотать Геральту ноздри? – Знаешь, – рассеянно сказал ведьмак, поглядывая в окно, хоть и зарекался сегодня куда-либо выходить, – схожу ночью в устье Понтара за городом – рыбаки приходили, жаловались, мол, выловили там утопленницу, всю надъеденную. Надо поглядеть, вдруг завелись утопцы или какая другая тварь… Ночью тоже, зараза, душно, но нет ощущения, что вот-вот расплавишься и останешься на мостовой в лужах нечистот. – Да-а, астрологи объявили, что жара а-но-маль-ная, – невпопад ответил Лютик, растягивая слоги в мудреном слове и щурясь на солнце. – Сто лет в Новиграде такого уж не было. Я схожу с тобой, – безапелляционно заявил поэт, отхлебывая из бутылки. – Сейчас бы только в реке и плавать, да я не в состоянии дотащить себя до побережья пьяным на этом солнцепеке. – Лютик, но ты же понимаешь… – Геральт нахмурился, не зная, как всегда: смеяться или злиться? – Понимаешь, что купаться там, где предположительно завелись утопцы – крайне скверная идея? – Ну, поэтому я и беру тебя с собой, – дурашливо захихикал поэт, явно паясничая, делая вид, что изначально это была его идея. Геральт досадливо хмыкнул, отнял бутылку из пальцев поэта и тоже отхлебнул – хоть здравый смысл подсказывал, что к вечеру надо бы протрезветь. *** Пока Геральт вошел в темный, пропахший рыбой и солью сарай с лодками, где завернутая в мешковину лежала мертвая девушка, Лютик, оставшись на песчаном берегу, с восторженными восклицаниями кинулся в воду. Лезть в воду пьяным являлось еще более скверной идеей, чем пить в жару, и Геральт хотел было, бросив все, пойти выудить поэта из реки, однако в дельте Понтара было, в целом, мелко, и звуков утопления Лютик пока не издавал. Подойдя ближе к скорбному свертку, откинув ткань с тела, Геральт какое-то время пристально изучал увечья на вздувшейся от воды плоти и, спустя десять минут, с чистой совестью покинул сарай, чтоб присматривать за пьяным поэтом, покуда ему вздумается плескаться в воде. – Это не утопцы! – подходя к берегу так близко, что волны почти лизали носки его сапог, крикнул Геральт. – Девицу погрызли крысолаки, крысы-переростки из Новиградской канализации. Иногда они вылазят в местах слива нечистот и жрут все, что найдут. А утопленницу прибило к решетке слива… На середине своей тирады Геральт сообразил, что Лютик едва ли его слушает и уж точно не слишком боится утопцев или еще кого бы то ни было в теплых водах Понтара. – Вода как парное молоко! – довольно крикнул поэт. – Остался бы тут жить в такую погоду! Геральт только покачал головой, присаживаясь на мокрый песок. Лезть в воду и плескаться, как дурному жеребенку, ему не хотелось – совсем уж по-детски, да и… слишком близко к Лютику. Хмель из головы так до конца и не выветрился: для того, чтоб протрезветь, стоило прекратить пить, а у них под комнатой имелась целая таверна, куда Лютик по нескольку раз на дню бегал требовать еще бутылок – «чтоб холодные, только из погреба». Терзаясь своими пьяными темными мыслями, Геральт лениво протянул руку и поймал едва не унесенный волной башмак поэта с затейливой пряжкой – сгорая от желания окунуться в воду, Лютик разбросал вещи по берегу – и, наверное, несказанно изумится, когда их смоет в реку. Досадуя, Геральт поднялся и принялся собирать одежду друга, часть которой уже закономерно промокла. Что ж, ведьмак злорадно надеялся, что Лютик как минимум провоняет тиной, что с него смоет этот приятный солнечный аромат – да что угодно, чтоб только Геральт избавился от наваждения: в конце душного вечера, когда закат окрашивал их комнату алыми потеками и золотил кудри опять взгромоздившегося на подоконник поэта, Геральт поймал себя на желании подойти и провести носом у Лютика по шее, чтоб вдохнуть прямо с кожи возбуждающий запах. Возбуждающий? У него всего лишь мозги и выдержка плавились на этой жаре. Геральт, отнеся вещи Лютика подальше от воды, вернулся на песок и теперь сидел, думал и мрачно охуевал. В целом, если спросить его о Лютике, Геральт ведь всегда… считал того невероятно красивым и невероятно талантливым. И это было нормальным в представлении ведьмака – так думать, потому что, во-первых, Лютика все таковым считали, а во-вторых, Геральт не видел ничего зазорного в том, чтоб считать друзей лучше всех остальных – в этом и был весь смысл, на его взгляд: люди выбирают водить дружбу с тем, кто им нравится, чьи черты характера или другие качества созвучны их душе. Поэтому, да, Лютик – его лучший друг, и Геральт считал его невероятно красивым и невероятно талантливым – кто осудит? Не то, чтобы он Лютику об этом когда-нибудь говорил: того лишний раз похвалишь, и поэт начнет задирать нос выше Махакамских гор, становясь совсем уж невыносимым. Однако же любую красоту можно воспринимать как нечто, приятное взору, и почему сейчас Геральта переклинило в какую-то… чувственную сторону восхищения Лютиком, он не мог уразуметь: все только жара, и вино, и навязчивый запах тела. Он смотрел в теплой летней ночи, как Лютик плещется на мелководье, и Лютик был таким же, как всегда до этого: стройным и ловким, и Геральт его тысячу раз таким видел, но не мог поручиться, что, когда поэт подойдет ближе, ему не захочется зарыться лицом в его волосы. И огрести по морде, скорее всего: надежный способ потерять лучшего друга – полезть его облапывать ни с того ни с сего, потому что на жаре ведьмачьи рецепторы переклинило. Лютик вышел из воды, довольно потягиваясь всем телом, капли стекали с его обнаженной кожи, он встряхнул руками, в шутку обрызгивая ведьмака, и впервые в жизни Геральт, не в силах на поэта смотреть, отвел взгляд – было мучительно стыдно, в конечном итоге: никогда еще мужчины не вызывали у него влечения, и Лютик, обнажившийся на берегу естественно и доверчиво, потому что и в голову бы ему не пришло заподозрить Геральта в подобных помыслах – Лютик не заслуживал, чтоб Геральт на него пялился исподтишка. Что вообще стоит чувствовать, обнаружив в себе желание вылизать кожу лучшего друга? Пойти побиться головой о стену? Геральт не отказался бы. Хотелось треснуть самого же себя от души. В любом случае он точно знал, что не может позволить себе распустить руки или ляпнуть Лютику что-то не то – про его запах и золотистую кожу, поэтому Геральт стискивал кулаки, глазел в песок и проклинал Лютиковы ночные купания. – Зануда ты, Геральт, – постановил поэт, подходя совсем близко, наклоняясь за вещами, которые Геральт как назло сложил рядом с собой. – Это надо ж прийти в такую духотень на речку и даже не окунуться. Он гибко нырнул в ворот рубахи, потряс мокрыми волосами, так, что брызги летели на Геральта и потоптался, сбивая со ступней песок, ожидая, когда ноги высохнут – если бы Геральт повернул голову, то мог бы разглядеть его ягодицы под краем рубахи. Лютика, разумеется, собственная нагота не смущала, он довольно смотрел в звездное небо, позволяя слабому теплому ветру овевать лицо, и безмятежно улыбался – ветерок и прохлада ночи дарили истинное блаженство этим сумасшедшим летом. *** Когда под утро они ввалились в свою комнату, у Лютика только хватило сил добрести до кровати и упасть лицом в подушку, бормоча слухи, которые он пересказывал по дороге: «Говорят… Говорят многие девицы сейчас собираются и стайками отправляются дальше по реке, и купаются в чем мать родила, поставив кого-нибудь из товарок на стреме – вот бы поглядеть…» С трудом закончив фразу, Лютик отрубился, и Геральт услышал его ровное сонное дыхание. Ведьмак остался стоять, хмуро глядя в спину другу. Потом, досадливо пожав плечами, сложил мечи в угол, нашел на столе чашку с водой, жадно ее осушил – впрочем, в голове яснее от этого не стало. Геральт подошел и присел на кровать, подавив мимолетное желание стащить с Лютика башмаки – спать в обуви занятие неблагодарное, но Лютик не маленький, не разулся – его проблемы. Геральт сейчас совершенно беспочвенно раздражался, будто Лютик был в чем перед ним виноват. А спал поэт крепко, очень крепко. Пьяным сном вымотанного на жаре человека. Геральт скинул сапоги с себя, упал на спину, какое-то время пялился в потолок, а затем повернулся, воровато взял в пальцы локон поэта и поднес к носу, принюхиваясь. Да, это, определенно, был запах тела, примитивнейший и зовущий. Геральт слышал мудреное мнение – от кого-то из чародеек, вроде бы – что приятен запах того человека, который физически привлекателен для тебя – но Геральт всегда полагал, что речь идет исключительно о женщинах, о Йеннифэр с ее ароматом сирени и крыжовника… Да и не мог же он никогда ранее не замечать, как пахнет Лютик – вероятно, просто сейчас запах обострился, становясь кричащим – в жаре, в поту… Геральт, прижимая к носу локон поэта, подумал против воли, как должно быть терпко пахнут волосы там, где светлая поросль уходит от пупка к паху – и вся кровь прилила Геральту к лицу, и член отозвался на эту фантазию весьма однозначно – и Геральт пришел в полнейший ужас от себя самого, спешно уронил прядь Лютика обратно ему на плечо, откатился на край кровати, отворачиваясь и поджимая под себя ноги – так, мучительно подобравшись, стараясь изгнать из головы дурные мысли, он в скором времени и заснул. *** Сквозь сон Геральт услышал, как Лютик требует «вина похолодней», и, подумав только: «вот же пьянь», задремал снова. Окончательно его разбудил щекочущий ноздри запах жареного мяса. Квартироваться в таверне удобно было все же тем, что еду можно просить прямо в комнату. Лютик, уже навеселе, любезничал с подавальщицей у двери, Геральт же заворочался, заставил себя сесть на кровати и, откинув с лица нечесаные волосы, стиснул ноющие виски. – Лютик, сколько времени и почему ты снова пьешь? – прокашлявшись, хрипло прокаркал Геральт, проклиная похмелье. В комнате было жарко так, что не хотелось шевелиться, хотя при мысли о холодном вине Геральт даже не нашел в себе силы возражать. Лютик, ловко забирая из рук девушки тарелки, повернулся танцующим движением, захлопнул дверь ногой и понес завтрак на стол, напевая себе под нос. – А чем еще заниматься, Геральт? Коль мы в комнате сидим? Даже писать неохота, потому что сочиняется исключительно что-то в духе «Пылала земля под нещадными солнца лучами, и воздух душил, влажно кутая тело ночами, и девки стонали не в жарких взаимных объятьях, а изнемогая в… ла-ла… по моде закрытых платьях», – Лютик прыснул, запнувшись на последней строчке: – Меня от собственных стихов пот прошибает, ну его к черту. Я же пытался напроситься к своей любовнице графине де Вельд, так она сказала, что у нее жуткая мигрень, ей даже двигаться неохота – в целом, завуалированно имелось в виду, что на секс у нее сил нет, и любовные игрища – это слишком жарко. Интересно, бордели работают, или шлюхи тоже сдались? – Лютик скептически смотрел на исходящую паром запеченную курицу, очевидно, прикидывая в уме, как скоро она остынет. – Надо было солонину просить с холодным пивом, – пробурчал он и потянулся к вину. Бутылки стояли в небольшом ведерке, из которого плыли нити пара другого толка, дохнувшие холодом, и Геральт прищурился, удивляясь такому новшеству. – У хозяина в погребе лед, – Лютик, заметив взгляд ведьмака, принялся бахвалиться: – Всеми правдами и неправдами и обещаниями дать концерт в его таверне через недельку я уговорил этого скрягу наколоть льда в ведерко, чтоб вино не грелось. Это райский, райский дар, – Лютик опустил руки в ведро, нагреб лед в ладони, ежась от холода и, прежде, чем Геральт сообразил, что взбрело поэту в голову, преодолел расстояние до кровати и ссыпал лед Геральту за шиворот. Ведьмак заматерился, спешно выгребая лед из-под рубахи, а Лютик заливисто хохотал, свалившись рядом на кровать. – Да ла-адно, ведьмак, ты выглядел больно уж сонным, хотелось тебя взбодрить, – выдохнул поэт, отсмеявшись. – Что ты так смотришь, не боюсь я твоих мрачных взглядов исподлобья. Спасибо бы лучше сказал… Геральт, действительно окончательно проснувшись после чертового стремительно тающего льда на шее и на спине, встал и побрел к столу, вылавливая на ходу плавающую в ведерке бутылку – вино было холодным и довольно часто примиряло с невзгодами жизни – так, быть может, стоит опьянеть – и ему перестанет быть тошно от самого себя и мерзких мыслишек в адрес Лютика, от воспоминаний о которых наутро лишь сильнее захотелось набить себе самому же морду. *** В полдень, в пик солнцепека, приговорив остывшую курицу, они сидели за столом – благо, тот был у стены, в тени – и допивали четвертую, кажется, бутылку вина под болтовню Лютика. Лютик, правда же, сидел весьма условно: подтянул к себе колени, взгромоздившись с ногами на стул, навалился на столешницу, подпирая голову – словом, разлегся на столе, разморенный вином и жарой, но не прекращающий чесать языком. У Геральта начинало сильно шуметь в голове, и он впадал в некое подобие прострации – ведьмак не мог бы с уверенностью сказать, что происходило в последние полчаса, и о чем именно рассказывал Лютик. Геральт тупо смотрел на игру света на столе, и на то, как Лютик жестикулирует небрежно зажатой тремя пальцами полупустой бутылкой. Геральт взялся пить рьяно и, напившись, действительно упустил из виду, что его так тревожило: позабыл о стремлении держать себя в руках – в голове было блаженно пусто, только удивляла плавность движений этой Лютиковой руки и то, как он обхватывает горлышко бутылки пальцами. Геральт потянулся, совершенно не отдавая себе отчета в собственных действиях: просто захотелось, он позабыл, почему не стоило этого делать – перехватил руку Лютика за предплечье, около закатанного рукава рубахи, да, вот почему – у ведьмака закончилось в кружке вино. Он потянул руку Лютика, заставляя того наклонить бутылку над кружкой, поглядел, как плеснула из горлышка алая жидкость и, наполнив кружку наполовину, снова повернул поэта за предплечье, заставляя выровнять бутылку, и затем… бездумно глядя на чужую золотистую кожу, тревожно вдохнув, Геральт склонил голову и, не выпустив руки Лютика из захвата, медленно коснулся губами его запястья. И снова, и еще – оставляя несколько невесомых поцелуев. Никакая мысль о дикости происходящего не закралась Геральту в голову. Лютик, увлеченный перипетиями своего рассказа, сперва не обратил внимания, вдохновенно заканчивая предложение, но вдруг оборвался на полуслове. – Геральт, что ты, по-твоему, делаешь? – прозвучал над склоненной головой ведьмака напряженный вопрос. Геральт вскинул голову, наткнулся на изумленный тревожный взгляд голубых глаз – и вот тут, словно ото сна очнувшись, резко вынырнул из пьяного дурмана, осознавая, что творит. Рациональная часть его сознания требовала ужаснуться, отшатнуться, лепетать об ошибке и просить прощения – о, Геральт ужаснулся! Но чутье, темная власть звериных инстинктов заставила отметить лишь одно – как отмечал Геральт слабости в повадках монстра на охоте: Лютик выглядел удивленным, потрясенным, шокированным, он глядел на Геральта, словно у того выросли рога – однако омерзения и презрения в этом взгляде не было. Лютик не выглядел, как человек, готовый оттолкнуть и возненавидеть – за то, что Геральт себе только что позволил. И Геральт – он был пьян, его сводил с ума этот запах, и ощущение кожи Лютика под губами, и то, как билась на его тонком запястье жилка… Геральт безответственно и глупо подумал, что сможет как-нибудь… объяснить свою выходку, что может… что не может остановиться, и что-нибудь придумает потом, подберет слова – если Лютик сразу возмущенно не огрел его вот этой зажатой в пальцах бутылкой по голове. Ничего не ответив, снова опустив взгляд, как преступник, Геральт длинно провел носом по предплечью Лютика, вдыхая наконец с кожи сладковато-дурманящий запах его пота. Лютик охнул, выдернул руку, роняя пустую бутылку на стол, и вскочил, опрокинув стул. Бутылка тоскливо зазвенела, прокатившись по полированному дереву и встретив на траектории своего движения тарелку с остатками курицы. Даже упади бутылка на пол, брызнув во все стороны осколками стекла и каплями вина – ведьмак и поэт едва ли перестали бы потрясенно глядеть друг на друга. – Геральт, ты чего? – зачастил отскочивший вдоль стены Лютик, растерянно моргая. – Тебе солнцем голову напекло? Ты… заснул, да? Тебе приснились руки Йеннифэр или что-то такое, уж я не знаю? – и Лютик коснулся своей изящной ладонью стены, словно ища опору – возможно, его повело от выпивки и резких движений. «Да, Лютик, старина, все именно так» – следовало ответить Геральту, сконфуженно хохотнуть и позабыть неловкий, невозможный в их дружбе момент. Однако он только смотрел, как нервно порхают пальцы поэта на кремовой краске стены, только чувствовал, как только что касался чужой кожи носом и губами – и с пьяным упорством думал, вернее, поддавшись инстинктам бездумно решил, что может попробовать получить то, чего ему хочется, и не понести за это ответственность, и разобраться с последствиями потом. Геральт бесшумно поднялся, обогнул стол и, молниеносно преодолев разделявшее их расстояние, прижал Лютика к стене, поймав его за запястья и заставляя поднять над головой руки. Ситуацию усугублял факт, что Геральт так и не смог выдавить из себя ни слова, продолжая только шумно вдыхать запах Лютика, поднеся свое лицо к его лицу, почти соприкасаясь щеками. А что ему было говорить? Он и самому себе был не в состоянии рассказать, что и зачем творит. Лютик затрепыхался, попытался вывернуть запястья из хватки, и смотрел Геральту в глаза – все так же ошарашенно, с полным непониманием, но без ненависти или страха. – Тебя точно… Или околдовали, или ты чем траванулся вчера на реке… – с запинкой выдавил Лютик, отворачивая лицо от обжигающего голодного дыхания Геральта. – Ты что творишь, ведьмак, совсем ополоумел? Я тебя столько лет знаю, и знаю, что ты не зажимаешь мужиков по углам. Геральт, возможно, и вправду отравился, этим ядовитым запахом. Он подался вперед, зарывшись лицом в волосы Лютика, наваливаясь на него, парализуя любое возможное сопротивление почти навязчиво. – Ты пахнешь… одуряюще, – прохрипел Геральт единственное подобие объяснения своему безумию. Лютик весь напрягся под его телом, Геральт чувствовал, что вот-вот перейдет предел дозволенного, и поэт начнет сопротивляться всерьез – однако в Лютике хватило легкомыслия на ехидную реплику: – Но я же не пахну сиренью и крыжовником, – Лютик хихикнул почти истерично. – Геральт, отпусти, – продолжил он громче, чем требовалось, будто разговаривал с тупым или младенцем – очевидно, уверившись, что ведьмак рехнулся от вина. Перехватив запястья поэта теперь только одной рукой, Геральт тяжело опустил ладонь второй на шею Лютика, утопив пальцы в солнечных волосах. Он нависал, ожидая отпора, однако тело Лютика вдруг качнулось ему навстречу, поэт совершил короткий рывок бедрами, обрывочный и непроизвольный, и в глазах Лютика промелькнул испуг от собственной реакции. – Это не я, оно само, – растерянно невпопад выпалил Лютик, стремительно краснея. Если Лютик врал всегда, всем, при любом удобном случае – тело его врать не могло. Геральта затопило голодное торжество – он увидел, почувствовал этот весьма однозначный отклик поэта. Но по лицу Лютика было ясно, что тот не врал даже – он сам в совершеннейшем шоке и панике от того, что с ним происходит. – Геральт, отпусти сейчас же! – скорее всего, в первую очередь Лютику было стыдно, потому что он принялся вырываться куда настойчивей, чем когда просто подумал, что Геральт от вина и пьяной дремы его с кем-то перепутал. – Тебе же нравится, почему бы нам не… – зашептал Геральт поэту в волосы, поглаживая его пальцами под затылком. И все так же удерживая руки второй рукой. Он позволил себе уже не просто навалиться на Лютика, а притереться к нему, вжаться. Рубаха липла к коже Лютика, промокнув от пота, и Геральт чувствовал каждый изгиб его тела под тканью и стремительно реагирующий на происходящее член в свободных подштанниках. – Я не знаю, что со мной происходит, меня никогда не прижимал к стене кто-то, кто значительно сильнее меня, – ответил Лютик спешно и зло. Он дергался, пытаясь вырваться, и чем хуже у него это получалось – тем чаще становилось дыхание поэта, и он, не выдержав их тесного соприкосновения, откровенно потерся о Геральта членом, тут же выругавшись. Геральту, что уж, тоже было стыдно, но помрачение рассудка оказалось сильней: ему чудилось, он никогда не сможет выбросить это желание из головы, если не вылижет пот на коже Лютика. Отпустив, наконец, изящные запястья, Геральт скользнул обеими руками вниз, задирая влажную ткань рубахи, жадно шаря по горящей в жарком пекле коже Лютика. Тот неуверенно вцепился в край рубахи, не позволяя себя раздеть, и Геральт, перехватив за ворот, просто рванул – ткань расползлась в его руках, как бумага. Ведьмак смутно помнил, что это была старая домашняя одежка – иначе не позволил бы себе подобного, предчувствуя истерику Лютика над утраченным предметом гардероба. Он надеялся, что не позволил бы – инстинкты все еще правили им, шокируя его самого же: рвать одежду на женщине в порыве страсти – еще куда ни шло, но на старом друге, на которого отчего-то по пьяни встал? Лютик, оставшись в одних подштанниках, вжался в стену и зажмурился. Геральт надеялся, что правильно расшифровывает поведение поэта: Лютику хотелось, но было стыдно и страшно от дикости связи между ними. Потому что, сопротивляйся поэт всерьез, по-настоящему, он бы уже выматерил Геральта, отбивался бы всеми попавшимися предметами обстановки и орал хорошо поставленным тенором так, что сбежалось бы полтаверны. – Лютик, – сипло, голодно, отчаянно сказал Геральт, широко проводя языком от его ключицы к плечу. Солоноватый острый вкус кожи пробрал до нутра. Геральта никогда не возбуждали, как некоторых, дрожащие трепетные девицы, которые теряются и зажимаются в первый раз, однако такой Лютик почему-то заводил до одури. Вероятно, потому, что Лютик, который стесняется – это, право же, нонсенс. А еще румянец придавал его светлой коже потрясающую пикантность. Геральту показалось, у Лютика пошла алыми пятнами шея и грудь, там, где Геральт касался ее языком. – Лютик, посмотри на меня, – потребовал Геральт, хватая за подбородок жмурящегося поэта. Лютик открыл помутневшие голубые глаза, и взгляд его был полон паники и смятения. – Геральт, не подумай, я не знаю… – растерянно прошептал поэт, – возможно, в моей жизни было несколько неприятных моментов, когда меня облапывали мужики с определенными намерениями, но мне было это отвратительно, я не испытывал ни интереса, ни возбуждения, я не знаю, что сейчас происхо… Геральт подхватил его под бедра, оторвал от стены и легко перенес на кровать, опрокидывая на спину, одновременно сдирая подштанники. – Что ж у тебя так стоит? – почти зло отметил Геральт, потому что хотел сломить отрицание Лютиком очевидного, чего-то необъяснимо возникшего между ними... И тут же потянулся, берясь за чужой член – что уже выходило за рамки «вылизать кожу Лютика и снюхивать с его тела будоражащий запах». Тот охнул, опираясь на руки и откидывая назад голову. Геральт сделал несколько движений кулаком на пробу, а затем сам опустился на кровать, подхватил Лютика и посадил к себе на колени – потому что поэт все еще пытался уйти от прикосновений. Лютик, совсем голый и дрожащий вопреки непоборимой жаре, сидел теперь у Геральта на руках. Покачнувшись и потеряв равновесие, поэт вынужден был положить ладони Геральту на плечи. А потом бессильно потянулся вперед, соприкасаясь с ним лбами. Запах Лютика стал острым, более ярким. Одной рукой Геральт придерживал его за поясницу, другой спешно и часто дрочил, размазывая большим пальцем обильно выделяющуюся смазку. Член самого Геральта сквозь портки потирался о Лютиковы ягодицы, и этого ведьмаку было пока достаточно, через какое-то время он, ему казалось, сможет кончить только от этого – ни на что другое Геральт не мог решиться, даже поцеловать Лютика не пытался: от дрочки еще можно отмыться, ну подрочил по пьяни от телесного голода, а остальное… как смотреть потом Лютику в глаза? Геральт, впрочем, лучше завтра задастся этим вопросом. Сейчас ему смотреть на Лютика хотелось – как тот извивается, ерзает на его коленях, как обхватывает за шею доверчиво, толкается бедрами и закусывает губу. А потом, на очередном движении кулака Геральта на его члене, Лютик тихо просительно простонал. Геральту показалось – этот стон прошелся ознобом под кожей. Более откровенного и бесстыдного звука он не слышал ни от кого в своей постели никогда – даже если женщины в его объятиях кричали от наслаждения. Геральт терся лицом о сгиб шеи поэта, собирал языком с его кожи влагу, вдыхал с наслаждением запах, ставший терпким и вездесущим – делал что угодно, чтоб не начать Лютика целовать, не потянуться к этим губам, с которых срывались восхитительные стоны, более глубокие и красноречивые, чем даже Лютиковы песни. Лютик, выгибавшийся и плывший от движений руки Геральта, вдруг приподнялся, перекинул ногу, оседлал бедра ведьмака и принялся раскачиваться, так, что теперь член Геральта, все еще под шершавой, промокшей тканью штанов, проезжался по ложбинке у Лютика меж ягодиц, снова и снова. Геральт низко взрыкнул. Даже этого трения было достаточно, чтоб доводить его до исступления. Волосы Лютика, который теперь оказался чуть выше, падали ведьмаку на лицо, и он ловил их губами. – Ге-ральт… Геральт… ты – мой… мой… – ритмично выдыхал Лютик на каждом движении, и Геральт и впрямь был согласен, что принадлежит ему сейчас душой и телом. – Ты – мой друг, что же мы творим? – докончил Лютик фразу, но смятение пропадало в глубине его глаз, затапливаемое дымкой чистого удовольствия. Большим пальцем свободной руки Геральт нащупал сосок Лютика и принялся потирать круговыми движениями. Лютик выдал особенно чувственный стон, а руки его на плечах Геральта вдруг задрожали, и он вцепился в длинные белые пряди ведьмака чуть судорожно, почти болезненно дергая Геральта за волосы и явно этого не замечая. Лютик взял какой-то удивительно правильный ритм движений, словно это и впрямь было его призванием – подбирать ритмы. Между ними все еще находился слой Геральтовых штанов, но Лютик скользил по его члену так плотно и удачно, что Геральт испытывал удовольствие ничуть не меньшее, чем от дрочки. – Можешь… кончить… только от этого? – дурманно шептал Лютик, привстав и снова слишком сладко отеревшись о Геральта. Тот схватил поэта за подбородок, чувствуя себя на грани оглушительного оргазма, и заставил Лютика глядеть себе в глаза – да, он мог кончить от одного только этого: вида Лютика, его голоса и его запаха, от откровенной похоти, затопившей голубую радужку поэта кругами расширившихся зрачков. Геральт зарычал хищно, вцепился одной рукой Лютику в шею, второй проводя по члену поэта финальными рывками, резко и грубо, и кончил в и без того мокрые от пота и трения штаны. Лютик, поддаваясь сильным движениям его руки, выгнулся у Геральта на бедрах, стискивая его коленями, и излился следом, заплескав живот и ладонь ведьмака. Геральт отчего-то после того, как в голове перестали взрываться звезды, хотел обхватить Лютика и прижать его к себе покрепче, тело-к-телу, но поэт, делая судорожные вдохи, вдруг гибко соскользнул с его коленей и рухнул рядом на кровать. Рука Геральта, испачканная семенем, сомкнутая на члене поэта, машинально потянулась следом, и он счел нужным ее убрать, и пока убирал, провел-таки пальцами по курчавым взмокшим волосам у Лютика в паху, и поднес руку к лицу, и ощутил этот запах – острый, соленый, пряный, вяжущий, десятикратно усиленный бывший сперва сладким запах тела, и Геральт содрогнулся, чувствуя себя извращенцем – его снова будто бил в мозг до отключки разума чужой аромат. Лютик, абсолютно нагой и взмокший, шумно дышал рядом на кровати, пялясь в потолок, Геральт же так и не разделся, и теперь в штанах была неприятная липкость. Но, думалось ему, только так и удалось не рехнуться окончательно. Почему-то Геральт знал, что если бы тоже обнажился, если бы позволил Лютику прикоснуться к его члену, то у него сорвало бы все границы и маску человечности с лица монстра, которым он являлся. Геральт выебал бы Лютика прямо тут, на этой кровати, трахал бы долго и с остервенением, ничто не смогло бы его остановить от того, чтоб ткнуть поэта лицом в подушки, развести коленями ноги пошире, навалиться и овладеть, невзирая на протесты – но этого Геральт не мог себе позволить, никогда не позволил бы и Лютик, всего лишь напившийся, поддавшийся на провокацию соприкосновения их тел, тоже слегка одуревший от жары. А так, что в конечном счете-то было? Потерлись друг о друга, Геральт Лютику подрочил – как главный виновник произошедшего, он-то ведь это все и начал. Ничего… неисправимого. Чего нельзя было бы объяснить опьянением, летней тяжелой духотой и бездельем. – Я налью нам еще вина, – выпалил Лютик, и голос его прозвучал испуганно. В его голосе Геральту почудилось, что до поэта только начало доходить, что произошло. И залить вином эту странную ситуацию было не самым скверным решением – что угодно, только бы Лютик не заставил его разговаривать о случившемся – разговаривать Геральт сейчас не мог. Ни сейчас, ни, вероятно, когда-либо после. Лютик прошлепал босыми ногами к столу, выудил из давно нагревшегося ведерка последнюю бутылку, нагнулся, выдирая пробку и разливая вино по кружкам – а Геральт пялился на его откровенную наготу, смотрел на ягодицы склонившегося над столом поэта, порозовевшие от трения о грубую взмокшую ткань штанов Геральта. Ведьмак сглотнул, ощущая, словно в желудок ему упал камень. Он должен был всей силой воли, которой обладал, заставить себя остаться сидеть на кровати, не подойти, не опереться ладонями о стол, заключая Лютика в кольцо рук, не навалиться сзади… Геральт помотал головой, а Лютик вернулся к кровати с кружками, старательно отводя взгляд. Передал вино Геральту, избегая соприкоснуться пальцами, обогнул кровать, присел с другой стороны и жадно осушил свою кружку почти залпом. Потом поставил тару на пол, обернулся, потерянно посмотрел на Геральта, забрал у него вторую кружку, которую сам же наливал вроде бы ведьмаку, и тоже принялся хлебать до дна. Когда Лютик отнял кружку от губ, взгляд его стремительно стекленел, как у допившегося до отключки человека. – Вот и чудненько, – поэт икнул, с трудом ворочая языком. – Я под-думаю об этом завтра, – а потом завалился на бок, стремительно вырубаясь. Кружка, выпавшая из его ослабевших пальцев, с деревянным стуком покатилась по полу. Геральт через какое-то время вытянулся на кровати рядом, избегая соприкасаться локтями с поэтом. Лютик выбрал правильный путь, максимально быстро и доступно погасив сознание – сам Геральт отдал бы сейчас что угодно, чтоб перестать думать собственные мысли. Однако алкоголь не отключал его так скоро, как людей. Геральт думал только, что это все жара, которая, по сообщениям астрологов в этом году была аномальной, и, дай Мелитэле, не повторится еще ближайшую сотню лет. Геральт думал, что тяжесть Лютика на его коленях, откровенные стоны и этот запах – золотой, солнечный, тяжеловато-медовый, дразнящий – отпечатались в его памяти навсегда и не покинут на протяжении всего его чертового долголетия. Геральт предпочел бы думать даже о Йеннифэр – от их отношений не веяло такой безысходностью, чем от этого подернутого зыбкой пьяной дымкой летнего вечера. Он запретил себе поворачивать голову и глядеть на обнаженного, доверчиво спящего Лютика – однако все же прикоснулся кончиками пальцев к запястью поэта и, делая невесомые круговые движения по мягкой влажной чужой коже, через некоторое время, мучаясь в духоте, с огромным трудом заснул. *** – Ну и напились же мы вчера, Геральт, чтоб я провалился! Свински, гадски напились, правду ты говорил в начале недели: на такой жаре пить – чистое зло, она развозит мозги даже от вина хуже, чем зимой самый лютый самогон. Геральт, проснувшийся от этой звонкой тирады, процедил неопределенное «угу» и обернулся, разглядывая через плечо высунувшегося в окно поэта. Тот был уже полностью одет, причем не в домашнее, а явно куда-то собравшись. Он не носил по душной погоде берет, и волосы мягкими волнами спадали на расшитые рукава льняной свободной рубашки. – В этой комнатенке рехнуться можно, впрямь, что подтвердил вчерашний вечер, – громко и беспечно продолжал поэт, однако рубашка была тонкой, летней, и Геральт видел, как напряглись под тканью его лопатки. – Все, баста, затворничество – скверная идея, я выезжаю на речку. Буду валяться на берегу, пить… – он запнулся, наверняка хотел сказать «вино», – чертов квас, наслаждаться слабым ветерком и покупать мидии у развеселых рыбачек на обед. Нормальное времяпровождение, изначально так стоило сделать, но мне, видите ли, лень было тащиться через город на побережье по жаре. Как тебе идея песни «О деве, что ноги полощет на барке в волнах Понтара?» – Боги, Лютик, что ж ты такое трепло с утра, и так голова трещит от похмелья, – процедил сквозь зубы Геральт, подавляя иррациональную обиду: раз Лютик решил списать все на «мы напились до умопомрачения и не ведали, что творим», Геральт ему подыграет – версия не хуже любых других, призванных сохранить их добрую дружбу и убить на корню грозящую возникнуть неловкость. – Я побуду тут, мне хреново. Потом еще схожу, порекомендую рыбакам отраву от крысолаков – но лезть в канализацию по такой жаре я пас, представляю, какие там миазмы… – добавил Геральт, ведь Лютик явно дал понять, что не желает, чтоб ведьмак составил ему компанию. Сам же Геральт подумал, что в первую очередь помоется и сменит портки – между ног все неприятно стянуло и кололось. – О, ну вот и чудненько, – безмятежно махнул поэт в окно в сторону ползущего в зенит солнца, развернулся танцующей походкой и вышел, весело насвистывая, не взглянув на Геральта. Лютню он с собой не брал, и благо тому – Геральт живо представил, что именно ему пришлось бы нырять, если б Лютик утопил инструмент. Когда за поэтом закрылась дверь, Геральт ощутил не то чтобы облегчение – горькую иронию и понимание, что реакция Лютика была ожидаемой. Время. Им нужно время, нужна дистанция, чтоб эта неловкость исчезла. Геральту нужно время позабыть запах Лютика и звуки, которые тот способен издавать на пике блаженства. Время все поправит. Нужно только, чтоб спала пелена жары, навязчиво порождающая в разжаренной солнцем голове нездоровые желания, нужно, чтоб закончилось это душное, нудное, затянувшееся, как звенящий звук лютни в красках заката, припорошенное пылью большого города лето.