Жара и стыд

Год спустя Солнце било в глаза, освещая пыльный тракт, и Геральт, глядя поверх головы Лютика вдаль, на маячившие в жаркой дымке шпили Новиграда, тихо раздражался. Он прекрасно помнил, что здесь с ними произошло прошлым летом. И пожалел о том уже сотню раз. Их отношения с Лютиком стали… натянутыми, по-другому не скажешь. И это никаким образом не выражалось явно, Лютик был дружелюбен и радушен, но Геральт не мог не замечать, что поэт теперь почти никогда не останавливается с ним в одной комнате – а раньше они постоянно так делали ради банальной экономии средств. Лютик избегал лишних прикосновений, стал меньше и реже пить в компании Геральта – это уж совсем не лезло ни в какие ворота, ведь разгульные вечеринки считались стихией Лютика. Геральт хотел бы, чтоб они никогда не делали того, что сделали. Не чувствовать исходящие от Лютика абсолютное доверие и веселую расслабленность, всегда сопутствующие ему в компании ведьмака, было невыносимо. Неужели он разрушил их дружбу той пьяной выходкой? Геральт мечтал также, чтоб они никогда не делали того, что сделали – потому что не мог забыть. Каким Лютик был, как стонал и запрокидывал голову, как ерзал на его коленях, как смотрел затуманенным взглядом… Но Геральт не должен был желать это повторить – не хватало сделать все только хуже. Вот и сейчас – до смеха невыносимая ситуация: Лютик убегал из ближайшего села от взбешенного лесоруба, заставшего его на сеновале со своей женой. Поэт бежал, едва натянув штаны и прихватив лютню под мышку – разгневанный мужик преследовал с топором наперевес, и забрать лошадь из стойла Лютик не смог. Поэтому, отвязавшись от погони, Лютик на момент встречи с Геральтом уже несколько часов брел пешком – и Геральт, конечно же, протянул ему руку, помогая взгромоздиться на Плотву. Теперь Лютик, сидя перед ним на лошади, настолько усердно пытался отодвинуться подальше, что вот-вот должен был съехать кобыле на шею. Геральт злился, потому что сиюминутно ощущал – как Лютик ерзает, отползая вперед и вперед, и как вздрагивает, когда ему случается все же прижаться к груди ведьмака. Геральт старался смотреть над головой Лютика, отстраненно созерцать горизонт, но взгляд то и дело соскальзывал на завитки волос, на островок оголенной кожи под воротом, и ноздри ему снова защекотал волнующий солнечный запах. Ведьмак хмуро пришпорил Плотву. Он разрывался – от желания, чтоб все было по-прежнему, и Лютик беспечно привалился к нему плечом, не видя в том ничего зазорного; и от желания выронить поводья, прижать Лютика к себе, зарыться лицом в его волосы, блуждая губами по изгибу шеи. Геральту хотелось придумать что-нибудь, хоть что-то, чтоб выпутаться из изводившей его ситуации. Повернуть бы время вспять и никогда не напиваться в душной комнате над таверной, вернувшись с побережья Понтара. А над Новиградом снова пылало теплое солнечное лето – уже не столь изнуряющее, как прошлогоднее. Лето было звонким и ярким, лето подначивало на улыбки и веселье – и тем досаднее становилось Геральту, что между ним и Лютиком, который под стать такому вот лету умел смеяться, висела замалчиваемая неловкость. *** Люди стекались в город на празднества, и таверны оказались переполнены – несмотря на все возмущения Лютика и апеллирование к его знаменитому имени, им досталась одна комната на двоих. Лютик втянул голову в плечи, пробурчал нечто невразумительное, забирая ключи – очевидно, ему и самому было неловко, оттого что он так настойчиво требует их расселить. Пока Геральт, перекинувшись парой слов с хозяином о содержании Плотвы в конюшне, поднялся по широкой лестнице на второй этаж и обнаружил отведенный им номер, Лютик врезался в него прямо в дверях, явно убегая куда-то. – Я к маркизе Торицио, не жди меня… – Лютик, нервно нацепив берет набекрень, неопределенно помахал в воздухе рукой, блуждая по коридору взглядом, – в ближайшие дни не жди. – Эй, Лютик! – Геральт тяжело остановился в дверном проеме, досадуя все больше. – Вы же с ней поссорились. Она велела страже тебя вышвырнуть и пригрозила, что если увидит на своем пороге еще когда, прикажет поколотить. – Ах, это было давно, она наверняка остыла, – беспечно крикнул Лютик, уже скатываясь по лестнице, даже не обернувшись на Геральта, избегая встретиться с ведьмаком взглядом. Геральт морщился, входя в отведенную им комнату. Не так и давно то было, ему казалось, маркиза все еще зла – но Лютик наверняка сбежал так спешно, даже не подумав, что может нарваться на гнев бывшей любовницы – только для того, чтоб с Геральтом не ночевать. Идиот. Сколько ж эта смехотворная нелепость будет продолжаться? И не смешно ведь – зубами скрипеть хочется только и что-нибудь о стену расколотить. Геральт в сердцах грохнул мечами о пол, сгружая их в угол, и захлопнул за собой дверь так, что щепки от косяка полетели. *** В отсутствии Лютика Геральт поужинал внизу в общем зале, выпил кружку пива и, поднявшись в комнату, лег спать, распахнув окна настежь – ночи были приятно-теплыми – не в пример прошлогодней духоте; где-то во дворе стрекотали сверчки, ветер чуть заметно шевелил занавески, и звезды проступили на небе после заката яркими частыми кляксами. Проваливаясь в дрему, ведьмак еще какое-то время думал о Лютике: о том, что стоило бы им поговорить, о том, какие слова подобрать, чтоб не звучали глупо, неловко, навязчиво – ведь поэт явно считал, что замалчивание – куда более безболезненный способ. Витая в безрадостных мыслях, Геральт скоро заснул чутким поверхностным сном. Ему, кажется, мерещился аромат Лютика, сладостный и вездесущий, хотя ведьмак и подумать раньше не мог, что способен грезить в сновидениях запахами. Когда посреди ночи в окне загремело, Геральт вскинулся, будто и не засыпал, неслышно выскользнув из кровати к мечам у стены, выхватив железный клинок наизготовку. Сперва в подоконник вцепились чьи-то руки, затем, шепотом матерясь и с трудом подтягиваясь, в проеме появился всклокоченный Лютик и одним рывком скатился в помещение. – Лютик, черти тебя дери, зачем ты лезешь в окно в собственную комнату?! – изумился Геральт, отставляя занесенный было меч. – Чай, не к любовнице крадешься – можешь войти через дверь, знаешь ли. Вообще, Геральт искренне недоумевал: поэт потребовал не ждать его в ближайшие дни и через несколько часов ввалился через окно, как тать. Более того, при ближайшем рассмотрении Лютик оказался мокр и чумаз. Нахохлившись, он уселся на полу, сцепив руки в замок на коленях и трагически заявил: – Да не мог я в таком виде идти через большой зал, мне там еще в ближайшие дни выступать! Маркиза приказала спустить на меня собак, свору своих здоровенных охотничьих борзых. Мало того, что они, э-э-э… подрали мне штаны на заднице, вырвали неприлично здоровенный треугольный клок, так и… когда я понял, что нагоняют, и сейчас меня просто загрызут – не оставалось ничего другого, кроме как нырнуть в пруд в парке ее поместья, – поэт шмыгнул носом, потряс головой, и Геральт уловил своим чутким слухом, как с волос Лютика с мокрым шелестом разлетаются брызги. – Геральт, зажги, что ли, свет, а то все, что я вижу в комнате – твои желтые глазищи, – Лютик неуверенно щурился, явно не рискуя двигаться куда-либо дальше – с него уже натекла приличная лужа. Геральт зажег знаком игни свечи в канделябре, с трудом сдерживая смех. Лютик и впрямь был неописуемо потрепан: один башмак он где-то потерял, берет сжимал в кулаке, модного кафтана на нем тоже не наблюдалось, рубашка из белой стала равномерно мокрой и грязной, а выдранный клок из штанов на заднице ведьмак пока не мог рассмотреть, потому что поэт продолжал сидеть. – Ну что, ходок, а я тебе говорил… – фыркнул Геральт. – Недооцениваешь ты, Лютик, женскую злопамятность… Лютик снова шмыгнул носом и заправил волосы за уши, втягивая голову в плечи. Он выглядел пристыженным и явно не желал перемещаться в столь плачевном состоянии. Благо, их номер был слишком беден для того, чтоб тут постелили ковры, и с Лютика просто текли лужи на дощатый пол. – Ге-геральт, сходи, пожалуйста, вниз, попроси мне бадью с водой, – жалобно заканючил Лютик. – Все равно гости в таверне будут квасить до утра, и обслуга не спит. И да, я видел в окна, там полно народу, я туда не пойду. – Сиди уже, горемычный, сейчас обо всем договорюсь, – улыбнувшись, Геральт неслышно вышел из комнаты, притворяя за собой дверь. *** Пока прислуга носила воду и прибиралась в комнате, Геральт выпил у стойки трактирщицы чашку жасминового чаю и расспросил, не слышно ли чего тревожного в городе, связанного с появлением чудовищ. Как всегда, однако, главными чудовищами в Новиграде были уличные банды, а наиболее чудовищными – их криминальные разборки. Не разузнав ничего для себя интересного, Геральт вернулся в номер. Он без всякой задней мысли скользнул в дверь, собираясь рухнуть на кровать и не обращать внимания на плещущегося в бадье Лютика, однако тот напряженно замер, прекратив мыться, вцепился руками в деревянные борта, тревожно отследил взглядом шагнувшего вглубь комнаты ведьмака и, уставившись в воду перед собой, предложил, стараясь придать голосу непринужденность: – Геральт, ты, может, сходил бы пива пока выпил внизу? Ну, чтоб мне не мешать… Геральт замер на полушаге к кровати, едва не зарычав сквозь зубы. В этот момент капризы Лютика его нешуточно выбесили. Было уже, в конце-то концов, просто смешно. Раньше, значит, ничто не мешало им переодеваться в одной комнате, ходить в бани, купаться в реках бок-о-бок, а теперь Лютику некомфортно, поглядите же. Геральт, дошагав и резко развернувшись, сел на кровать, так, что она жалобно заскрипела от стремительного движения. Скрестив на груди руки и глядя в стену, Геральт процедил – достаточно, впрочем, громко и зло: – Лютик, хватит, довольно! Ну, да, однажды что-то было. Всякое иногда… бывает между людьми. Что ж теперь, всю жизнь друг от друга шарахаться? – Геральт потер переносицу, ощущая все же неловкость, но решительно настроенный поговорить во что бы то ни стало. – Сиди мойся, что я там не видел. Не будь идиотом, не накинусь же я на тебя. То была старая пьяная история. В общем, – он шумно напряженно выдохнул, стискивая кулаки: – Я хочу, чтоб все было как раньше. Очень хочу. Чтоб ты мне доверял. Прекрати надумывать, ничего не изменилось. Мне невыносимо… что ты вот так отдаляешься. Не надо. Он, волнуясь, говорил короткими обрывистыми предложениями. Хотел попросить прощения, хотел донести, как ему мучительно без Лютика… без прежних отношений с Лютиком – но едва ли Геральт умел нормально разговаривать о чувствах… и об ошибках. Лютик засопел из своей бадьи. Геральт воровато вскинул взгляд, увидел клубящийся над горячей водой пар в неровном свете свечей, тонкие пальцы Лютика, стискивающие борта бадьи, мокрые волосы, облепившие лицо поэта, и непривычно серьезное, тревожное выражение на этом лице. Лютик напряженно покусывал губу, пряча взгляд, бегая глазами. Кажется, тоже пытался подобрать слова. – Ладно уж… – неуверенно и быстро проговорил Лютик. – Это я дурю, Геральт, прости. Давно уж забыли. Просто… Да, идиотничаю. Сиди, конечно, не надо тебе никуда уходить. Я, ну… все будет, как раньше. Просто… Никогда такого в моей жизни не случалось, вот и не знаю, как себя вести. Мне очень дорога наша дружба. Ничего не изменилось. Просто нервы, – он резко пожал плечами, обозначив этим конец разговора, и принялся активно намыливаться мочалкой, слегка насвистывая, не глядя больше в сторону ведьмака. Геральт, облегченно выдохнув, откинулся на подушки. Вот и все, вот и обсудили. Обоим неловко, оба хотят, чтоб было как раньше – значит, так всенепременно и будет. Он расслабился, обрадовался, закинул даже руки за голову, намереваясь задремать, прикрыл глаза – и нет-нет, да поглядывал сквозь полусмеженные веки на плещущегося в бадье поэта. Ну что за проклятье! Пообещал, что Лютику от него ничего не угрожает – и пялился, хуже, чем когда-то давным-давно на намыленную невидимую голую Йеннифэр. Лютик был красив – в сумерках, в пляшущих отблесках свечей, в паре, поднимающемся над горячей водой, мокрый, с влажно облепившими шею и плечи волосами. Геральт всегда полагал, что есть нечто сакральное в том, как принимает ванну женщина – и с удовольствием наблюдал, когда его любовницы плескались в воде. И вот теперь моющийся Лютик выглядел ничуть не менее волнующе. Что за блажь нашла на него тогда – прошлым летом? Почему теперь из-за этого Геральт не может просто смотреть на друга, без… сексуального подтекста? Ему до дрожи хотелось подняться, приблизиться, взять из рук Лютика мочалку, погрузить ее в воду и самому… вымыть Лютика в самых интересных местах. Он бы… уж он бы его вымыл. Геральт заморгал, с трудом удержавшись, чтоб не прикрыть лицо ладонями и покаянно не простонать. Дурень, лучше бы, действительно, ушел вниз пить пиво, как и предлагал Лютик. Он слишком хорошо все видел, проклиная свое великолепное зрение. Лютик сидел в клубах пара, проводил по телу мочалкой из джута, а плечи его мелко подрагивали, и Геральт не мог унять желания крепко стиснуть эти плечи, чтоб побороть их дрожь. – Тебе холодно? – спросил он чужим охрипшим голосом. – Я закрою окно, – Геральт решительно встал, в пару шагов оказываясь ровно за спиной Лютика, подло, пользуясь тем, что затылком поэт не видит, разглядывая его влажные волосы, завитками опускавшиеся в воду и на плечи. – Мне не холодно, Геральт, не пори чушь, лето на дворе, – огрызнулся Лютик чуть более резко, чем того требовала ситуация, сердито плеснув мочалкой по воде. Геральт, прикрыв створки, обернулся и оперся на подоконник, не в силах заставить себя вернуться на кровать. Ему показалось, Лютик задрожал сильнее под его взглядом. – Лютик, тебя трясет. С каких пор ты боишься меня? – со злой горечью спросил Геральт, потянувшись вперед, почти выплюнув вопрос поэту над ухом. Лютик отчаянно и резко выдохнул, роняя мочалку в воду и снова до побеления пальцев вцепляясь в борта бадьи, словно опасаясь утонуть. – Я не боюсь тебя, Геральт. Я дрожу не от страха, идиот, – обронил он так тихо, что слова казались едва уловимым шелестом дыхания. Геральту стало дурно. В голову ему ударила кровь. Он начал терять способность себя контролировать, самого же себя пугая. Оторвавшись от подоконника, сделав неполный шаг, оказываясь за спиной Лютика, сидящего в бадье, Геральт опустился у края бадьи на колени, и, будучи теперь вровень с головой Лютика, положил руки на борта в сантиметрах от обнаженных плеч поэта. Вот так, совсем близко, он снова почувствовал чистый сладостный золотой запах, заставивший его потерять остатки разума. От возбуждения даже думать не получалось. Геральт протянул руку и крепко обхватил Лютика за плечи и поперек груди, притискивая к стенке бадьи. Он помнил, кристально ясно помнил: прошлым безумным плавящим сознание летом Лютик завелся, сам от себя того не ожидая – когда Геральт продемонстрировал силу. Лютик под его рукой замер и задеревенел. Не начал вырываться или возмущаться – сидел тихо-тихо, перестав, казалось, дышать, и мелко трясся, и неосознанно царапал пальцами края бадьи. – Ге-геральт… Не надо, – слабо простонал Лютик с мольбой в голосе. Игнорируя отчаянную просьбу поэта, Геральт зарылся со спины лицом в его волосы, коснулся губами изгиба шеи сквозь мешающиеся пряди и запустил вторую руку под воду, по груди Лютика, по плоскому животу и ниже. Он сошел с ума. Они были трезвы, оба совершенно трезвы сегодня. Больше не удастся все списать на пьяную дурость. Лютик никогда его не простит. Геральт обхватил слегка привставший член Лютика, скользя пальцами под водой по стволу. Он продолжал крепко стискивать второй рукой поэта, не позволяя тому вырваться из хватки или отстраниться. Лютик сдавленно охнул. В его горле клекотали всхлипы. – Вот так, так, тихо, – шептал Геральт над ухом Лютика, дыша во влажные волосы, словно разговаривал с взбрыкнувшей во время опасного пути Плотвой. – Молодец. Позволь мне, ну же… Я просто помогаю. Я помою тебя, позволь. Жадная фантазия вымыть Лютика во всех труднодоступных местах полностью завладела Геральтом. Он надрачивал член поэта под водой, протягиваясь ладонью к мошонке, а затем, скользнув пальцами дальше, между ягодиц, покружил у входа, поглаживая сжатую дырочку. Лютик со всхлипом вскинулся, обильно всплеснув воду, пытаясь вывернуться из-под руки. Геральт только сильнее сжал его плечи, уже болезненно притискивая к стенкам бадьи. – Лютик, – сказал он требовательно низким опасным голосом, – давай, положи ноги на борта, разведи пошире, чтоб мне было удобнее. Давай, хороший мой, мне так хотелось все это время, чтоб ты раздвинул для меня ноги… Лютик задрожал сильнее и выгнулся под водой, отчаянно простонав. Поднял сперва первую стопу, пристроив щиколоткой на бортик, затем вторую с другой стороны. С его ног на пол закапала вода. Утвердившись в этом шатком положении, по-прежнему вцепившись пальцами в стенки бадьи, Лютик выгнулся в пояснице, и его стоящий член вынырнул над поверхностью воды. Глядя на напряженный увитый венами ствол, вспоровший пенную шапку, Геральт шумно сглотнул. Это было завораживающее зрелище – стояк Лютика, подрагивающий в мыльной пене. – Умница, – Геральт чувствительно прикусил кожу у Лютика на шее, погладил со всплеском между ягодиц и протолкнул палец на фалангу в сжавшееся отверстие. Лютик всхлипнул, подавшись бедрами сильнее вверх, почти вынырнув пахом из воды. На головке члена обильно выступила смазка. – Ге-геральт, – умоляюще проскулил Лютик, ерзая и извиваясь, в то время как Геральт проталкивал палец глубже, – пре… прекрати! Геральт бы даже поверил в эти просьбы, если бы не лицезрел восхитительный стояк в пенной воде. Зажимать Лютика, парализуя его движения, чувствовать, как поэта натурально колотит всем телом, и погружать палец в горячую тесноту было запредельно волнующе. – Я просто хочу тебя помыть, – просипел он в покрасневшее ухо Лютика. – Посмотри, как ты потек, – он быстро дотянулся и размазал большим пальцем смазку по головке. – Давай, Лютик, так неудобно, ты сейчас захлебнешься. Давай поставлю тебя, как мне нравится. Было так сладко подхватить Лютика, словно куклу, помочь перевернуться, утвердить на четвереньки в воде. Лютик цеплялся за его руки, дрожал, отводил замутненный поплывший взгляд и мычал сквозь закушенную губу. Поставив его в бадье задом к себе, Геральт развел ладонями ягодицы и восхитился видом. От возбуждения он тихо дурел. – Чуть шире ноги, чтоб упирался коленями в стенки. И прогнись в пояснице, – скомандовал Геральт. Лютика от его требовательного тона начинало трясти еще сильнее, он подчинился, слабо поскуливая. – Вот так, – зачерпнув воды, Геральт плеснул на задницу и толкнулся двумя пальцами в кольцо ануса. – Расслабься, Лютик, – он подхватил поэта второй рукой под живот, чувствуя, как по ладони елозит стоящий член, – расслабься для меня. – Я сейчас упаду в обморок и утону, – растерянно, протестующе выстонал Лютик, скрещивая руки на борте бадьи и утыкаясь в предплечья лбом. – Это ненормально, то, что мы делаем. Это же не-н-нормально, – он снова всхлипнул и прикусил губу. – Нет, Лютик, я держу тебя, никуда ты не упадешь. Ты сейчас кончишь на моих пальцах. Давай, я так бредил этим, с той чертовой проклятой ночи, наплевать, что это ненормально, ты сегодня кончишь для меня! – Геральт говорил все так же требовательно, каркающе-хрипло, почти зло – он был зол больше на себя, за то, что часто об этом фантазировал, за то, что не мог остановиться, за то, что опять все испортил – он заставит Лютика кончать под собой снова и снова, прежде чем им придется объясняться наутро, и все пойдет наперекосяк. Лютик опускал голову ниже на скрещенные руки и невнятно матерился. На его лопатках блестели вода и пот. Запах, этот дурманящий Геральта запах, снова стал вездесущим и острым. Лютик подставлялся, прогнувшись в пояснице, и внутри него пульсировало так горячо, что Геральт не мог больше терпеть – пристроить член хотелось до одури. Вытащив руку, он подхватил Лютика под мышки, легко, словно тот ничего не весил, выволок из бадьи и перенес на кровать. С Лютика текли потоки воды, и Геральт сдернул махровое полотенце, висевшее на спинке стула, и спешно принялся промокать поэта, не забывая дразняще задевать член. Затем он ткнул полотенце Лютику, и пока тот по инерции вытирался, Геральт принялся избавляться от одежды с завидной скоростью. Однако стоило ведьмаку полностью раздеться и прихватить с тумбы у бадьи какое-то масло для волос, как Лютик, окинув его взглядом, нервно сглотнул и поджал под себя ноги. – Геральт, ты что же… собираешься меня оттрахать, как девку? – слабо выговорил поэт и, кажется, сама эта фраза, обозначение словами того, что происходило с ними, далась ему с огромным трудом. Лютик смотрел на стоящий член Геральта, моргал и бледнел, пытаясь натянуть полотенце на бедра. Геральт наклонился, сорвал с него полотенце и кивнул на стояк Лютика. – Что-то не похоже, что тебе не нравится? – напряженно заметил ведьмак, с трудом находя в себе силы отвлекаться на разговоры. – Я… я… мне страшно, и я возбуждаюсь от этого! В тот раз было так же, но я подумал, что алкоголь… – Лютик бормотал, краснел, комкал руками простыни. – Иногда я чувствовал возбуждение, когда попадал в опасные ситуации с тобой, но я никак это не связывал… Я же всю жизнь занимаюсь сексом, и ничуть это не опасно, нормальный секс со слабыми пылкими женщинами, и мне всегда это нравилось… – Особенно любишь ты выбирать женщин, которые спустят на тебя потом собак или ревнивого мужа, – фыркнул Геральт. Впрочем, размышлять о подоплеках желаний Лютика ему сейчас было невмоготу. Он навис над поэтом, ступая коленями на кровать, заставил его развернуться, положил на бок, стремясь успокоить, сам пристроился рядом, поглаживая круговыми движениями его по ягодице и пока что только ткнувшись членом в ложбинку. – Позволь вставить тебе, Лютик, – жадно зашептал он в солнечно пахнущие волосы. – Я только чуть-чуть, хороший мой. Видел бы ты себя там, в воде. Я с ума схожу еще с того, с того времени, тогда… – Геральт аккуратно оттянул ягодицу, смазал себе член маслом, отбросил под кровать пузырек, снова вернул ладонь на бедро Лютика и двинулся, проталкивая головку в тугое кольцо мышц. Как же это было упоительно тесно и горячо. Лютик вцепился руками в подушку, шумно дышал, пытался расслабиться, а Геральт медленно-медленно входил в его упругое нутро, дурея от ощущений. Он старался двигаться короткими неглубокими толчками, вгоняя член только на треть, однако с каждым движением контроль давался все тяжелей. Геральту хотелось оттрахать Лютика со всей мочи, чтоб яйца хлопали о ягодицы. Слишком… слишком у того внутри было… так тесно и идеально. В голове начинало туманиться. Геральт сильнее вцепился Лютику в бедро, стараясь сохранить хоть подобие самообладания. Невозможно же, когда так… сладко обволакивает член… Он только чуть-чуть поглубже, и еще… – Еще… – тихо простонал Лютик в подушку. – Сильнее, там, как-то… Там, глубже, хорошо. Пожалуйста, Геральт, ну, там же! – он резко подался назад, Геральту навстречу, нанизываясь на его член. И выдержка Геральту отказала. Он подхватил Лютика под колено, заставил прижать ногу выше к груди и резко засадил. Было жарко-жарко и упоительно, в голове все плыло, остались только ощущения, как он часто и жадно входит в Лютика. Едва ли когда-нибудь раньше Геральт трахался с таким остервенением и животным голодом. Он, несомненно, проклял бы себя потом за грубость и несдержанность, однако Лютик подавался ему навстречу и громко стонал от каждого толчка. Они все еще лежали оба на боку, Лютик упирался ладонями в простыни, выгибаясь к Геральту, потом в какой-то момент Геральт вздернул его на четвереньки, раздвинул ноги коленями пошире, одной рукой схватил за основание шеи, держа крепко, поглаживая большим пальцем выпирающие позвонки, и вбивался-вбивался-вбивался, сильно, полно, вытаскивая и засаживая на всю длину, снова и снова. Лютик дрожал, подмахивал так слаженно и ритмично, и выстанывал его имя – и это было лучшим на свете звуком, то, что Лютик понимает, повторяет, как заклятие – с кем он, что это Геральт трахает его, заходясь в исступленных толчках. – Ге-ральт, Ге-ральт, – Лютик уже тихо шептал, падая вперед на подгибающихся руках, и он упал бы лицом в кровать, если б Геральт не удерживал его за шею. Ноги Лютика бессильно разъехались на последующих толчках, Геральт навалился сверху, вжимая поэта в простыни, и Лютик, весь содрогаясь, застонав горлом, горячо стискиваясь внутри, кончил. Геральт трясся над ним, задыхаясь от наслаждения. Лютик кончил только что от его члена в заднице, и от одного этого осознания Геральт отпустил шею поэта, позволяя сползти вперед, вцепился в ягодицы, выгнулся, стремясь войти в Лютика дальше и глубже и излился следом, в умопомрачительно обволакивающее нутро. Лютик тихо постанывал. Геральт не желал двигаться, навалившись сверху, всем телом ощущая его тело, вдыхая аромат с волос. Ему было так хорошо и так хотелось вплавить Лютика в себя. Он сдался еще тогда, прошлым летом, после пьяной дрочки в душной комнате, постигнув свое полное к Лютику влечение и беспомощность перед тем, как туманится рассудок, стоило только вспомнить волнующий запах, подернутый поволокой взгляд поэта, его стоны и ритмичные потирания у Геральта на руках. Геральт честно старался держаться и ужасался, осознавая, сколь велика над ним власть воспоминаний о коротком, в сущности, вечере. Лютик заворочался, толкнул Геральта влажным плечом, тихо выдохнул, прокашливаясь. Он, кажется, не знал, что сказать, и Геральт, нависая прямо над лицом поэта, видел, как в его чертах зарождается паника. – Только не вздумай, – Геральт скатился с Лютика, но тут же прижал его к себе, обхватив под грудью, и устроил подбородок на плече, в золотистых взмокших волосах: – Даже не смей сбежать или сделать вид, что ничего не было, Лютик, слышишь?! Лютик отпихнул его локтем, вырвался, перевернулся и уткнулся лицом в подушку, алея ушами. – А было бы неплохо, потому что мне уже стыдно, – глухо забормотал поэт в ткань наволочки. – Я еще тогда испугался, – он настороженно бросил быстрый взгляд на Геральта из-за плеча: – Это так странно. Мне ведь, в сущности, все равно с кем спать – лишь бы личико у девицы было миловидным и фигурка складной. Я не тоскую по любовницам и легко их меняю. Но тогда, прошлым летом, помнишь? Мое тело среагировало именно на тебя. Это было так быстро, так скомкано, так пьяно – но я хотел, меня после этого рядом с тобой в дрожь бросало, до зуда хотелось, чтоб ты меня коснулся. И я шарахался, как дурак, целый год, а ты обижался. Я не знаю, как быть с этим, Геральт, – Лютик снова отвернулся, устроив подбородок на подушке, а Геральт любовался разметавшимися по его спине волосами и линиями лопаток. – Нам станет неловко, мы не сможем безмятежно общаться, как раньше. Этого не стоило делать – но мое тело отказалось повиноваться разуму, когда ты притиснул меня там к бадье, клянусь! На взгляд Геральта, Лютик как всегда поэтично сгущал краски и щедро прибавлял трагизма. Геральт хмыкнул, ласково проведя ладонью Лютику по плечу. – А давай завтра наутро, вместо того, чтоб испытывать неловкость и не знать, как дальше общаться – просто снова потрахаемся? А, Лютик? Что ты на это скажешь? – Геральт сдержанно улыбался, удивляясь, почему Лютику вдруг отказали его здравый прагматизм и беспечность. Лютик перевернулся, сбрасывая ласкающую руку со своего плеча, и уставился на Геральта во все глаза. Потом глупо истерично хихикнул. – Ты думаешь? – неуверенно переспросил поэт. – Геральт, ты ведь мой лучший друг! Мне твоя дружба дороже любых интрижек! Это все усложнит, разве нет? - он растерянно моргал, и ресницы тревожно трепетали, отбрасывая острые тени на щеки. – Нет, – хмыкнул Геральт, уже откровенно потешаясь. – Мы с тобой занялись сексом, и нам было хорошо. Что в этом сложного? Все просто, как медный грош. Лютик задумался, снова закусил губу – что Геральта навязчиво отвлекало – посмотрел ведьмаку в лицо с некоторой хитрецой, а потом, словно решаясь на что-то, потянулся к нему, придержал за подбородок и поцеловал. И целовался Лютик восхитительно. Геральт утонул под касаниями губ, задохнулся, провалился в поцелуй, схватив Лютика под затылок, сладко сплелся с ним языками, желая поглотить, желая пить наслаждение из его уст. Через долгое, долгое время, отстранившись, мутно оглядев лицо ведьмака затуманенным поплывшим взглядом, Лютик кивнул, будто соглашаясь с самим собой: – Да, пожалуй, это отличная идея.