Анонимный чат

Зимние каникулы после сессии, замечательное время. Студенты возвращаются по домам или семьям, чтобы в последствии отдохнуть от груза гранита знаний и отметить всеми известные праздники. Квартиры и дома тут же наполняются теплом, уютом и запахом свежеприготовленной еды. Но не квартира чуть дальше университета. Если раньше она просто казалась не обжитой, то сейчас походила больше на заброшенную или местную свалку. Ваньнин уже несколько дней не покидал квартиру даже ради выхода в магазин. Запах застоявшегося мусора на третий день прекратил быть раздражительным, а горы одежды только увеличивались, занимая теперь пространство и на кровати. Это сейчас он спокоен, просто лежит в кровати, накрывшись с головой, словно прячась от внешнего мира в своей свалке. Но в тот вечер... Вечер после экзамена... Стоило ему увидеть долгожданное сообщение от виртуального любовника, как телефон тут же со стуком упал на пол. Эта улыбка. Это лицо и тело. Мужчина даже трижды пересмотрел все фотографии в надежде, что найдёт отличия тел, но увы. Все и вправду совпадало с той фотографией, что прислал Тасянь-Цзюнь, хотя теперь будет точнее сказать Мо Жань. После был дикий стыд и ужасная паника, которая тут же заставила Чу заблокировать пользователя, а вскоре и удалить свой аккаунт из сайта. Ему хотелось провалиться под землю. Тревога не покидала его ещё два дня, что тот начал шарахатся от любого стука, звука подъезжающих машин и звонков, в особенности от ректора Сюэ. Это все заставляло испытывать чувство необходимости в побеге. А ведь Ваньнин и вправду начал собирать вещи и уже собираясь закрывать чемодан осознал, что бежать то ему некуда. Да и не факт, что эта история не выплывет дальше их университета. Вдруг Мо знал изначально с кем переписывается? Вдруг это был его ужасный и мерзкий план, чтобы избавиться от ненавистного преподавателя? Тогда получается, что и эта перемена в настроении и поведение студента так же было лишь дурацкой игрой. Тогда Ваньнина накрыло и чувство ярости, и злости. Вещи тут же были разбросаны, а телефон, который раньше казался спасением встретился со стеной, позволяя экрану разлететься. Только после ярости, мужчина дал волю чувствам, чувствуя, как слезы обжигают его щёки. Хотелось кричать, настолько истошно, чтобы каждый человек в городе это услышал, но Ваньнин знал, что никто его не услышит. Никому нет до него дела. До старого, гнусного профессора, с дурным характером и посредственной внешностью. Он самостоятельно закопал себя в эту могилу, отдавая свою молодость книгам и учебникам, вместо студенческих вечеринок и интрижек. Он сам сделал себя монстром в глазах каждого студента высокими требованиями. А сейчас и самостоятельно лишил себя всего, позволяя себе слабость в виде интрижки с незнакомцем, который оказался слишком близко. Это была его роковая ошибка. Теперь уж в лучшем случае он станет посмешищем, в худшем больным извращенцем без работы и с утерянными годами труда. Ваньнин не помнил, как залез на кровать, но ему было плевать. Он хотел спать, хотел уснуть и проснуться в начале семестра, надеясь, что это всё ужасный сон. Но нет, настает очередной день. Сон медленно покидает сознание и мужчина вновь должен следовать привычным утренним ритуалам. Но умываться совершенно нет желания, одежда с трудом меняется, а аппетита хватает буквально на два глотка йогурта и пару глотков чая. Раскосые глаза осматривают происходящий бардак в квартире, а после Чу возвращается обратно в постель. Сейчас он мог бы переписываться вновь с незнакомцем по ту сторону экрана, но теперь от этой мысли выворачивало, что вскоре Ваньнину пришлось чувствовать опустошение желудка. Только выходя из ванной, он обратил внимание на разбитый телефон. Теперь и его жизнь была разбитой, вот только в разы больше. Её вряд ли можно будет возобновить из тех крошечных осколков, теперь оставалось лишь надеяться на благую волю небес. Вот только Ваньнин не верил в это. Будь воля небес столь милосердной, то с ним бы не произошла эта ситуация. Вот уже медленно заканчивается первая неделя каникул. Последние два дня Ваньнин даже одежду не меняет, да и голод уже не кажется ужасным чувством. Это единственное, что напоминает ему о том, что он все ещё жив. В квартире на удивление становится слишком холодно, что заставляет профессора ещё сильнее закутываться в одеяло, дабы уберечься от такого мерзкого чувства. Оно напоминало ему о Мо Жане. О том холоде, который он видел в темных глазах, о тех сухих приветствиях. Но более холодно становилось от понимания того, что та теплая улыбка, приглашения на обеды или ужин, постоянные встречи в университете это все было всего лишь фальшивкой. Пару раз за все время уже раздавался звон дверного звонка. Тогда Чу покидал свое гнездо, чтобы проверить кто это. Паника уже давно его покинула, поэтому видя в дверном глазку очередную милую соседку, Ваньнин разворачивался и ступал прочь от дверей. Он не понимал зачем эти старушки звонили в его дверь, но и пытаться понять этого не хотел. Его уже мало, что волновало. Дни становились все больше похожи друг на друга, а Чу Ваньнин все больше не похожим на себя прошлого. Немытые волосы, запалые глаза, не смотря на постоянный сон синяки под глазами стали темнее, а лицо словно раздутое. Гигиена так же перестала волновать Чу, он смирился со своим новым внешним видом, от чего даже без отвращения начал смотреть на свое отражение. На кровати стало как-то не особо уютно, да и путь от спальни к ванной или кухне занимал достаточно много времени, по мнению Ваньнина, поэтому тот перебрался в гостиную. С дивана он даже не стал убирать уже давно лежащие на нем вещи, только прихватил с собой подушку и одеяло, чтобы было удобнее. Теперь времени было достаточно, а вот сил совершенно не было. Просыпаться становилось все сложнее, так же как и передвигаться по комнате. Чу уже начал медленно терять счёт во времени, поэтому звонок в дверь слегка вернул его в реальность. Вот только у него не было сил идти к двери, да и думал он, что там наверняка какая-то бабушка или кто-то из соседей. Но звонок не прекратился. Кто-то по ту сторону дверей зажал кнопку звонка, словно с желанием вывести её из строя, а вскоре к раздражающему звуку добавился ещё и постоянный тяжёлый стук об дверь. — Чу Ваньнин! Чу Ваньнин!– кричал знакомый, низкий голос по ту сторону двери, но только проснувшийся Чу ещё не до конца осознавал, кто это. — Юйхэн! Чёрт побери, я знаю что ты там! Открой или я выломаю эту дверь! Это раздражающее прозвище заставило Ваньнина подняться на ноги и зашагать босыми стопами к двери. Стук и крик продолжался, его сопровождал щелчка замка, а вскоре и дверной ручки. Свет в подъезде казался слишком ярким, что мужчина даже закрыл глаза, а холод заставил его отшатнуться назад. — О небо... Юйхэн... Это...это ты?– с поражением говорит Чжэнъюн, не веря своим глазам. Его хороший друг и коллега, который постоянно выглядел безупречно, словно только сошедший с обложки дорогого журнала сейчас был похож на бездомного или утонувшего в болоте дурной привычки человека. — Сюэ Чжэнъюн? Что вы... Хотя, я догадываюсь...,– сиплым и усталым голосом говорил Чу, не реагируя, как старший зашёл в его квартиру закрывая за собой дверь, а после бегло, даже не снимая обувь пошел к окнам, чтобы их открыть. — Конечно, ты же уже третью неделю не выходишь на связь! Сперва я думал, что ты в очередной раз заехал в какую-то глушь, но чёрт возьми, не на три же недели!– блуждая по квартире, чуть не запинаясь об разбросанные вещи говорил мужчина. — Сегодня я прихожу к тебе такой, а там у подъезда бабушки сидят. А я возьми, спроси, не уезжал ли ты куда-то, а они мне как о шуме расскажут! Юйхэн , да я наверняка из-за тебя больше поседел чем из-за своих малых! На некоторое время, Чу испытал удивление, ведь теперь не понимал почему Сюэ старший пришел к нему. Ваньнин сперва подумал о том, что тот пришел с разборками за ту переписку с его племянником, но это даже близко не проскакивало в их разговоре. — А я ведь чуял сердцем, что что-то не так! Не зря ты казался каким-то не таким!– продолжал чуть ли не кричать мужчина, возвращаясь в гостиную к профессору. — Так-с, иди-ка ты умойся, я найду какую-то чистую одежду у тебя, вызовем сюда клининг, а сами пойдем куда-то сядем. — Не вижу в этом смысла... Все это теперь соответствует мне... — Что?! Эй! Земля вызывает Юйхэна!– маша широкой ладонью перед глазами философа продолжал кричать Чжэнъюн. — Ты забыл кто ты? Молодой гений философии! Желаемый кусок любого учебного заведения! Ты… — Я просто никто… Я совершил ошибку… ужасную, мерзкую ошибку… — Ваньнин,– на удивление мягким тоном произнёс Сюэ Чжэнъюн, обхватив худое лицо горячими и широкими ладонями. — Что ты такое говоришь? Ваньнин, ты же сам объяснял студентам, что не возможно прожить идеальную жизнь. Наше существование полно ошибок. — Значимых или нет, но избежать их существования не возможно. Человек произошёл от ошибки и те словно проклятие будут преследовать его всю жизнь, пока та не оборвётся в один день,– тёмные глаза словно смотрели в никуда, пока Чу продолжал фрагмент из своей лекции, которая была полной импровизацией. — Вот именно, Юйхэн, вот именно. Это твои же слова, которые ты не имеешь права забыть. Как и не можешь забыть о том, что чтобы не произошло моя семья всегда будет на твоей стороне,– по глупому широко улыбнувшись говорил старший. — Что забыл, как Мэн-эр и Жань-эр за тобой бегали? — Нет, нет, нет!– начал кричать Чу услышав столь болезненное имя. Он не хотел его слышать, не хотел видеть владельца этого имени и желал забыть о нем. Только упоминание приносило ему ужасную агонию, словно множество мерзких рук с когтями пытались разорвать его тело, а после когтями изодрать и без того жалкую душу. — Только не он! Только не он! Только не он!– в истерике кричал Ваньнин пытаясь вырвать из хватки ректора свою голову, чтобы закрыть её руками, словно испуганный ребёнок. Сказать, что Сюэ Чжэнъюн был в шоке, это ничего не сказать. Он не понимал от чьего имени у его друга такая реакция, почему тот впадает в истерику и кричит так, словно здесь живьём снимают ему кожу. Мужчина с трудом смог усадить брюнета на диван, но ещё с большим трудом смог убрать худощавые руки с отросшими ногтями от лица, на котором уже виднелись алые полосы. — Хорошо-хорошо, не будем. Но тогда ты помнишь других студентов? Да вспомни наших первокурсников, которые не могут дождаться твоей пары, думаешь я смогу найти тебе замену? А как потом быть с котятами возле универа, которых ты подкармливаешь? Они же никого кроме тебя не воспринимают! — Ты… ты не знаешь…?– растерянно спросил Чу, со слезами на глазах и дрожью в голосе. Он считал, что Чжэнъюн будет первым, кто узнаёт о ошибке с его племянником, но тот даже близко не подавал виду. — А что я должен знать? Хотя, впрочем не важно, сейчас меня беспокоит больше твоё состояние!– с этими словами Сюэ потащил мужчину в ванную комнату. — Так что мойся, а после уже поговорим!

***

Конечно вывести Чу из дома было не легко, как и заставить того помыться. Когда с поиском чистой одежды и чистотой самого Ваньнина было покончено, за окном был привычный зимний вечер. Пришлось вызывать клининг по знакомству, а так же снять номер в отеле. От предложения наведаться и переночевать в доме семьи Сюэ, профессор вновь бросался в истерику. Чжэнъюн не находил ответов на множество своих вопросов, которые не мог задать Чу из-за его состояния. Да и плевать, для него было намного важнее достать своего друга из этого болота, ведь теперь он почти не узнавал Юйхэна, который славился своими знаниями и педантичностью. — Юйхэн, давай так… До начала нового семестра осталась неделя, тебе пары я могу сместить ещё на одну неделю, поэтому пожалуйста, давай за это время ты обратишься к специалистам, хорошо? Ну там психологи, психиатры… — Ты считаешь меня больным? — Я не считаю, просто я не хочу, чтобы ты себя уничтожил! Ты желаешь оставить меня совсем одного? И как мне без тебя быть тогда?– говорил мужчина, словно и вправду испытывая боль. — Это единственное о чем я тебя прошу, Юйхэн. Ты можешь ничего мне не рассказывать, но прошу не уничтожай себя… Чу Ваньнин не знал, как реагировать. Он не понимал, почему старший Сюэ так печётся о нём, но ещё больше не мог найти ответ на вопрос, почему Мо Жань ещё не рассказал ему о той переписке? Да и за все две недели к нему не приходил ни сам студент, ни полиция. Все это вызывало множество вопросов, но и в то же время вызывало какое-то странное чувство, не пугающее, словно ошибки никакой и не было.