Русальи недели

На дальний покос собирались с ночевкой на пару дней. Шумно укладывали в машину рюкзаки, хлопая дверьми и покрикивая на метавшихся от одного к другому девчонок — то хлеба сунут, то обняться напоследок вздумают. Олег облокотился на жаркий бок грузовика, щурясь. Солнце с нажимом гладило плечи и щипало за шею, заливая кожу плотной июльской бронзой. Потушил сигарету, потянулся, разгоняя по мышцам ленивую силу. Начинало припекать. Зависли над самым горизонтом грузные кучи облаков. Расплавились, заискрились сахарной ватой и распались на крупные белые комки над сосняком. Парило от земли, влажный воздух забивался в нос и тяжело оседал в гортани, хотя от зарослей высокой густой крапивы еще несло отголосками утренней прохлады. Запах налитой летней зелени давал в голову не хуже домашнего соседского вина, зажигая глаза искристым весельем в предвкушении работы. — Ну все, все, сколько можно, — Шурик рядом отцепил от себя приставшую малышню, отмахнулся от чьей-то сестры и устало скрипнул дверью, забираясь на переднее пассажирское. — Не спекись там в жестянке, — стукнули ему из кузова и загоготали. Парни забирались внутрь, усаживались на рюкзаках. Брякнула обиженно гитара и ругнулся залетный студент из столицы, грозя дать по шее тому, кто еще раз уронит. Снова до Олега донесся взрыв хохота. В кузове перебрасывались подколками, устраивались поудобнее в дорогу, предвкушали дни в поле. В этот раз ехало их совсем немного. Олег помнил прошлый сезон и тот налет традиционной торжественности, с которым их провожали. А это лето выдалось сухим и гулким, разогнав молодежь по курортам и домам отдыха. Окрестные поселки не оживились веселым шумом и вечерами было непривычно тихо. Тронулись к девяти, провозившись со сборами дольше положенного. Олег недовольно хмурился, запрыгивая к Шуре и переглядываясь с водителем. Вез их в этот раз кто-то из старожил — Константиныч, разменявший пятый десяток, но крепкий и с веселыми искорками в глазах. Волкову такие нравились. По-деревенски серьезный, он под нос себе обругал говорливую и бестолковую молодежь, поделился сигаретой, признав в Олеге бывалого, и выкрутил руль. Ехали шумно и тряско. В кузове студент, кажется, умудрялся петь, кто-то затянул что-то похабно-бравурное на губной гармошке. Олег облокотился на дверь и усмехнулся. Ехать было далековато, а по засохшим после гроз разбитым дорогам еще и утомительно. Константиныч пыхтел за рулем, героически пытаясь избегать совсем уж страшные ямы, Шура крутил головой по сторонам, восхищенно разглядывая местность. — А чего все всполошились-то так? Ну позже выехали и ладно, — терпения у молодого хватило минут на двадцать, стоило только крайним крышам поселка скрыться за кривыми соснами у разъезда. Константиныч крякнул, ухмыльнулся и покосился на дернувшего уголки губ вверх Волкова. — Так в полдень приедем, — отозвался мужчина, ругнувшись: угодили правым колесом в колею, — Ни поработать, ни балаган поставить. Шурик нахмурился, отрываясь от созерцания вспыхивающих у обочины цветов, обернулся на вздохнувшего Олега. Это Волкову все тут было привычно и правильно, а самому Шуре — экзотика и новые впечатления. Он и потащился в такую даль только из любопытства. — Пекло самое. Да и тут у нас местные есть, а кто в деревне вырос, тот и в полуденниц верить может, — все-таки закончил мысль Константиныч, выравнивая руль, — Это вы, городские, не верите, а тут как водится, чем дальше от столицы, тем крепче суеверия. Верно говорю? Олег усмехнулся, поводя плечами, согласно хмыкнул. Хотя вот про городских он бы поспорил, там хочешь не хочешь, а иногда такая нечисть встречается, что оторопь берет. В деревне с этим как-то проще было, очевиднее. От неудобной дороги начинала затекать спина, притихли разморенные жарой парни в кузове. Изредка только доносились тихие голоса — обсуждали чью-то свадьбу в конце месяца. Снова засмеялись. Олег прикрыл глаза, откидываясь на спинку и проваливаясь в вязкую полудрему, навеянную щекотавшим нос солнцем и вязкими ароматами зацветающих окрестных лугов. Что-то снилось-мерещилось под закрытыми веками. Виделись красные огненные сполохи и чудился треск костра, отдавался в ушах ветер и перестук крупных янтарных бусин. Машина дернулась и встала, Константиныч скрипнул сиденьем, заглушил мотор. Слишком бодро для своего возраста спрыгнул на землю, хлопнул ладонью по кузову, подгоняя молодых выгружаться — ему еще обратно ехать, вечером внучку из города привезут. Олег вынырнул из дремы, по-звериному встряхнулся, прогоняя обрывки сна. Хрустнула под подошвой подсохшая на солнце трава. Принял командование на себя. Прокашлялся, махнул вслед поднимающему пыль грузовику и, наконец, выдохнул, потянул носом еще не улегшийся запах бензина, перемешанный с густым ароматом полевых цветов и раскаленной земли. Молодняк мялся и оглядывался по сторонам, балагурили неместные, смущая березки у леса пошлыми анекдотами. Заскрипели тентом и ремнями, брякнули жестяные кружки в затасканном рюкзаке. Олег раздал указания, проследил, чтобы аккуратно все вытащили, отправил Шуру заниматься делом, чтобы под ногами не вертелся. Тело подрагивало в предвкушении чего-то необъяснимого, бежали от загривка мурашки. Пыльная земля пахла сухой нагретой травой, тянулись к облакам рассыпавшиеся веснушками васильки и тихонько гудели грузные шмели. К вечеру управились. Олег с Шурой весело переглядывались — они бы эти палатки за час поставили. Развели костер на краю поля, парни развалились вокруг, вяло перебрасываясь впечатлениями, грелась закопанная в угли картошка. Олег прикрыл глаза, сквозь ресницы разглядывая отражение пламени на лакированном боку гитары, метнулась у них над головами летучая мышь. Под боком у студента завозился деревенский мальчишка. Олег его еще мелким помнил, а тут он за зиму резко вытянулся, напоминая теперь нескладного жеребенка. Он жил в доме под лесом в семье тетки. Волков изредка заходил проведать детей и знакомых — Аглаю Федоровну он помнил еще из далекого детства. — Ты чего? — городской проследил, как парень выуживает из кармашка рюкзака коробочку булавок. Звякнул металл и зашелестела потрепанная временем картонка. Наверное, у бабки стащил. Волков ухмыльнулся, щелкнул зажигалкой, сравнивая цвет пламени с костром. — Так русальи недели идут, — оглянулся на соседа Артемка. С интересом блеснул глазами в темноте Шура. Им, далеким от дикой жизни, это было странно, нелепо. Первым фыркнул студент. Он, кажется — Олегу кто-то говорил, — учился на биолога и верил исключительно в лягушек и научный прогресс, что, впрочем, не мешало ему класть монетки в ботинок на зачеты. — И что? Вокруг стало заметно тише, как-то разом умолкли сторонние разговоры. Артемка деловито приколол на кофту, металлически блеснувшую в свете костра булавку, зашуршал в высокой траве ветер. Волков потянулся вперед, ткнул ножом в ближайшую картофелину и махнул Шуре, чтобы подал какую-нибудь плошку. — Так в эти дни у русалок самое раздолье. Выходят в поля, леса и хороводы водят, поют, людей заманивают, — кто-то скептически хмыкнул, послышались тихие смешки, — Прошлым летом, мать Лехи рассказывала, что в лесу парень пропал, так три дня искали, не нашли. Пыхнул под картошкой уголек. Олег снял последнюю картофелину с ножа, пробежался взглядом по парням, чтобы всем хватило. Убрал хлеб в мешок, отпил из чашки что-то травянисто-горькое, запивая хрустнувший на зубах уголек с картофельной шкурки. Измазанные черным руки оставили след на полотенце и ровно отпечатались по кромке чашки. Биолог фыркнул и почти рассмеялся, отдергивая пальцы от горячей тарелки. — Так, может, его зверье утащило? — подался вперед Шура, разламывая картошку. В темный густой воздух тут же выпорхнуло облачко пара, растворяясь в полевых сумерках, — Что ж русалки-то сразу? Артемка почти обиделся. Олег фыркнул, отводя глаза от подростка и оглядываясь. Зашлась за деревьями птица, краем уха отдаленно ловился плеск воды в речке. Она тут делала изгиб и была в половину не такая широкая, как у поселков. За пару лет берег зарос ивняком, и теперь к воде было почти не подобраться, пришлось днем продираться через кусты. — От зверья хоть что-то потом остается. Кости там, одежда может какая-то. Да и не подходят так близко к домам животные. Кто-то, кажется, потянулся к Артемке, и тот щедро отсыпал пару булавок в подставленную ладонь. -А у меня отец рассказывал, — подал голос высокий блондин, тоже из деревенских, только с другого берега, — Что у него товарищ как-то через мост ночью возвращался, и видел, как девушки плескались. Так одна его заметила, дернулась к нему, а он креститься начал, они в камыше и попрятались, а дома потом почти вся скотина передохла. — Да чушь же! — отмахнулся студент, — Питерцы вон вообще всем туристам рассказывают байку, как у них Петр Первый по набережным ночами гуляет, но это же не значит, что он там правда есть. Кто-то засмеялся, но умолк, зевая. Олег оглядел парней, бросил взгляд на часы. Кого-то уже ощутимо тянуло в сон, кто-то еще держался, но пора было расходиться. Вставать предстояло с первыми лучами, пока лежала роса нужно было успеть поработать. Расползались неохотно, продолжая вяло перебрасываться комментариями относительно деревенских легенд. Шура вился под руками, переполненный жарким днем и новыми впечатлениями, но тоже не выдержал, отключился, как только лег, закутавшись в одолженный у кого-то ватник. Ночь оказалась тягуче-томной, бередящей обоняние и слух обилием шорохов и запахов. Олег затушил костер, проверил вещи, убрал все, что могло отсыреть с земли. Прислушался к звукам лагеря, тишине. Воздух встал так, что зазвенело в ушах, мигнула над головой какая-то звездочка. Тоже потянуло в сон, так что он аккуратно улегся на куртку с рюкзаком под головой по старой армейской привычке. Все это — и звезды над головой, и утренняя кукушка, и молоко раннего тумана переполняло, распирало грудь и почти не давало дышать. От воздуха кружилась голова и хотелось смеяться, путались под ногами лесные тропинки. Подставляясь закатным лучам, Олег думал, что, наверное, когда-нибудь все-таки останется здесь в глуши. В голове сами собой рождались мысли о том, как он заведет дом на окраине деревни, разобьет сад и познакомится поближе с местным лесом. По утрам на его крыльцо будет приходить хитрая трехцветная кошка, а под крышей наверняка совьют гнездо ласточки. Дожить бы только до этого времени, не изжариться под горьковато-дымным солнцем Востока. Потянулись рабочие дни. Вставали с рассветом, расталкивали засонь, дурачась умывались. Молодняк бегал на речку, в первый же день разведав тропинку к пологому берегу и вернувшись довольными и мокрыми. Работалось по холодной росе хорошо, слаженно. Потом отдыхали: в солнцепек Олег никого в поле не пускал. Легенды легендами, а солнце ударить могло и без всякой магии. Не могли надышаться жарким лесом и ночным сумраком, валялись на клевере, и кто-то вроде даже ходил в лес по ягоды, но так и вернулся ни с чем, посетовав, что еще не сезон. Парни на глазах раздавались в плечах, бронзовели и потом белозубо улыбались, подшучивая над обгоревшими городскими товарищами и наперебой раздавая советы. Пригодилась и гитара: заставили биолога их развлекать, хохоча над частушками и тихо подпевая хрипловатой лирике. Такими вечерами пронимало даже Олега. Он вслушивался в нестройный хор и ковырялся ножом в углях, рассматривая прирученный огонь. Думал о своем, поднимая голову только на чей-то смех у костра и тоже улыбался уголками губ, по-собачьи встряхиваясь. А потом заметили — кто-то из рюкзаков таскает. Не досчитались хлеба и конфет. — Это что за звери такие, колбасу не едят, а конфеты пожалуйста? — разводил руками студент и демонстрировал собравшимся вокруг пустую сумку. Шура пробормотал что-то невразумительное, попробовали поискать, может, где-то выпало. Не нашли. Олег вечером еще раз перепроверил, убрал, может и правда зверье тащит, а утром, как на покос уходили, оставили самого младшего — Артемку караулить, может, вор объявится. К полудню вернулись, застали готовящего что-то на обед мальчишку. Тот плечами пожал, мол, спокойно все, скучно. Олег только головой покачал. Какое тут зверье в такой солнцепек, зной звенит почти над травой, и духота стоит как в бане. Даже в подлеске никто не шебуршался, затихнув до вечерней синьки. Под прохладу выползли, оживленнее загомонили парни. Развешивали мокрые рабочие майки сушиться, пока дежурный студент шкрябал по дну котелка алюминиевой ложкой, отскребая пригорающую кашу. Шура, с неизменной за последние пару дней соломинкой во рту, травил анекдоты про чебурашку под одобрительные комментарии. Губы сами собой складывались в умиротворенную улыбку. Лениво разливалось по телу дневное довольное тепло. Приятно натруженные мышцы гудели, и подняться с земли представлялось чем-то совсем уж невозможным, поэтому Олег только рукой махнул уходящим спать ребятам. У него самого глаза закрывались. Он вытянул ноги, греясь от тлеющих углей, потянулся, радуясь, что наконец не болят старые шрамы. Вокруг, высокой травой и потрескиванием деревяшек в огне шепталась с ним ночь. Треснула сухая ветка, и, кажется, под кустами шмыгнула то ли мышь, то ли ежик. К ним привыкали, уже охотнее показываясь на глаза, животные. Кто-то из парней вчера восторженно рассказывал, как видел оленя в пойме у реки. Волков прикрыл глаза, собираясь уснуть прямо так, привалившись к сухому бревну и подложив под голову свернутый ватник, когда услышал шорох, будто подошел кто. Легкие шаги по траве, и не человек вроде, но и на зверя не похоже. Олег напрягся, борясь с любопытством и не шевелясь. Ухнула в лесу птица и кто-то завозился в балагане. Шаги замерли, прислушались и снова двинулись в обход Волкова. Олег приоткрыл глаза, подглядывая сквозь ресницы. Колыхнулась тень на слабом свету, мелькнуло что-то в уголке глаза и к огню вышел парень: и в темноте заметно, что красивый, тонкий, распущенные волосы чуть не до колен. Огляделся как будто настороженно, замер. А потом Олег все-таки заметил: оставил кто-то сумку у соседнего бревна, не убрали на ночь. Но до сумки нужно через Олега шагов пять, не меньше и по скрипучей сухой траве. И как дотянуться? Привиделось тут Волкову, что руки у него вытянулись, длинные стали: он хвать сумку — и назад попятился. — Ты, Олежа, не злись, — вдруг хохотнул, — Хлеба хочется. Засмеялся тихонько, головой тряхнул, а волосы так огнем и полыхнули, будто кто керосина в костер подлил. Олег-то на ноги подорвался, а вокруг уже нет никого — один в поле он стоит, только сверчки хихикают. Утром отругал молодых за беспечность, рассказал, что увидел. Студент поморщился, иронично выгнул бровь, мол, не солидно тебе, Олег Давидович, такие байки рассказывать, ладно Артемка. — А у меня булавка ночью сломалась, — встрял младший, — Бабка говорила, что так бывает, когда оберег сработает. От наивности в его голове потянуло засмеяться и Олега, но сдержался. Хмыкнул только, обменявшись взглядом с Шурой и погнал всех работать. Косили по вязкому туману, перекликивались. Олег привычно тронул мозоли на огрубевших ладонях и снова принялся за работу, утирая проступившие капли пота с висков. Сбоку вспугнули из травы перепелку, и она с целым выводком метнулась вглубь поля, подняв истошный крик. Ветер донес с речки запах тины и утренней сырости. Красиво золотилось в кронах деревьев встающее только-только солнце, и Олег сощурился, рассматривая бликующую в нежно-розовом листву. Пообедали там же, в поле, и снова взялись за работу. Нужно было до машины успеть закончить с покосом, так что и работали размашисто, в полную силу. Вечером вернулись — только упасть на ватники сил и хватило. Улечься улеглись, а молодым не спится, они и зашушукались — вдруг правда нечисть, может, и не привиделось. В поле-то за работой не обсудишь, а тут пожалуйста, вспомнили. — Да и пора-то русалья сейчас, даже мать дома шить бросила, — шепнул кто-то. — Раньше и косить после полудня нельзя было, дед еще пугал, что им в свое время девки мерещились в белых платьях, — поддакнули рядом. Олег перевернулся на другой бок, отворачиваясь к стене. Сейчас молодежь попугает друг друга и уснет, дело обычное. Только спустя пару минут притерся под бок Шура. Боднул в плечо, проверил, спит ли Волков и зашептал, щекоча шею теплым дыханием. — Волк, а если правда нечистый? Мне Артемка тут рассказал, а он от тетки знает. В русалье время самый шабаш. Деревенские шептались днем, что этот народец бегает быстрее лошади, вот и не углядишь. Шура завозился, устраиваясь поудобнее. Вытянулся, приподнявшись на локте. Олег не выдержал, повернулся к нему, нахмурился, устало вздыхая. Ему это шу-шу понемногу надоедало, вызывая противный зуд в затылке. — А еще о чем шепчутся? — глаза слипались, и давила на плечи духота балагана. Олег зевнул совсем уж обреченно. Зато оживился Шура. — Федя сказал, что плохо, если он тебя по имени зовет. Сколько парней в прошлые годы пропадало: заманят в чащу, защекочут до обморока, а то и в воде утопят, — он поежился, очевидно представив худший из вариантов, — Нарви, знаешь, завтра себе полыни, как деревенские советовали. А еще можно что-нибудь острое — ножик там или косу поперёк входа. И как станет звать — не откликайся, мало ли что. Шура сам зевнул, поворочался. Олег вздохнул тяжело, прикрыв глаза рукой, буркнул «спи уже» и отвернулся. А сна ни в одном глазу, так и пролежал, дыша сохнущей соломой и дымком затушенного костра. Утром позавтракали, потянулись на покос. Время как-то лениво размазалось, Олег остался дежурить, взялся за обед. К полудню разморило, ударила в голову цветочная духота. Прибежали Артемка с Шурой забрать перекус, обеспокоенно вглядывались Олегу в лицо, но убрались все-таки обратно работать, как он порыкивать стал. Ну нечисть и нечисть, мало ли что бывает. Работать-то кто будет, если все впечатлительные такие. Не выспавшийся за мутную ночь, Олег примостился на разложенной куртке у самого балагана, прикрыл глаза. Ломило спину и ноги, тело требовало нагрузки и покоя одновременно. От жары плавились кости и вяло перекатывались в голове мысли, неприятно стекала вдоль позвоночника капелька пота. Вдруг почудилось: кто-то запел. Олег подумал сначала, что свои возвращаются, глянул на часы — рано. Прислушался снова. Голос тихий совсем, искристый, как вода в ручье, и не похож на грубые голоса косцов. Отряхнулся, поднялся на ноги, всмотрелся в пятнистую мешанину листвы и солнечных зайчиков подлеска и замер. У двух березок соседних веточки свиты, а ночной знакомый на них как на качелях раскачивается, мурлычет что-то под нос, улыбается шало. Спрыгнул на землю, подошел покачивая бедрами. — Здорово, Олежа! Чего не смотришь? Испугал я тебя? А чего тогда ножика или полыни не прихватил? — и засмеялся озорно, прищурился, как кот на солнцепеке, — Ну посмотри, посмотри на меня, волче. Объедаю я вас? Олег хмуро глянул, подняв глаза. И как в воду с разбегу ухнул: глаза у парня оказались голубые, как небо над головой, и не разобрать, где верх, а где низ. Тонкий весь, с россыпью веснушек по бледной коже. Руку протянул, а на запястье вены просвечивают сине-зеленым узором, такая кожа бледная. А сам как будто без возраста. Улыбнется, глаза засветятся — так мальчишка мальчишкой, не старше Артемки, ближе подойдет — почти Олегов ровесник, разве что ниже на полголовы и движения тягуче-игривые. Олег запустил руку в карман, поморщился и протянул раскрытой ладонью вверх. — Бери, — кивнул на горсть конфет, — Тебе. А из сумок не таскай больше, парни сердятся. Рыжий улыбаться перестал, шаг назад сделал и присмотрелся как будто внимательнее. — Не-а, я ж не себе брал, девочку подкармливал, а то жалко. Неделю как утонула, ей лет семь было, — вздохнул грустно, пожал плечами: страшная штука эта ваша жизнь, а самое неприятное, что хрупкая, — Она, оказалось, конфеты любит, а тут вы. Хоть реветь перестала, сил нет уже. Всех мальков распугала, только воду мутит. Закусил щеку, наклонил голову набок, покачался с пятки на носок и нахмурился. Заострились скулы, блеснули болотной зеленью печальные глаза. — Этот год хуже прошлого, тяжелее. Ты бы место себе нашел, волк, плохо тебе будет одному. И не рычи, — усмехнулся невесело на зажегшиеся настороженной желтизной глаза, — Я к тебе, как к своему. Олег хмыкнул, убирая конфеты в карман, присел прямо там, где стоял на траву. На секунду показалось, что парни возвращаются, обернулся. А как обратно повернул голову, рыжий уже рядом сидел, подперев подбородок ладонью. У него по ресницам прыгали солнечные зайчики и лезли в глаза волосы, а он их никак не убирал. Зачесались руки. Олег сплел пальцы, тоже наклонил голову, рассматривая сидящего напротив. — Я водяному народцу не товарищ. А парень расхохотался. Закусил тонкую губу, кокетливо повел плечом. — Значит, точно свидимся еще, волче. А сюда я не приду больше, бог с тобой! И Артемке скажи, пусть тетке привет передаст, она у него знающая. А вот Федька чтоб к березкам моим не подходил. Станет еще ножиком кору резать, так я ему ночью приду, на макушку плюну — облысеет, сердешный. Хихикнул опять, скосил глаза вбок. Поднялся легко на ноги и вроде как почти рукой по волосам Олега провел — одернулся в последний момент. Так и осталось в воздухе висеть предчувствие прикосновения. Олег прикрыл глаза, почти подался вперед, но удержался, отчего-то разозлился сам на себя, коротко рыкнул, прикусив щеку. А рыжий уже к подлеску пошел, обернулся на полдороги, как будто в голову какая-то мысль неожиданно пришла. — Лови-ка! — и бросил чем-то в Олега. Он схватил в ладонь рефлекторно и тут же шикнул — укололся до проступившей крови. Разжал дрогнувшие пальцы, вгляделся в белый-белый гребешок, рыбьей кости. Зубчики острые, аж в кожу впились — тонкая работа, красивая. И сама вещица резная, похожая каждой деталью на хозяина. — К воде пойдешь — с собой бери! Не говори никому только и ножик свой из кармана не выкладывай, пригодится, — Олег голову на рыжего поднял, а того, как и не было, только белка с ветки цокнула, и птица какая-то хрипло расхохоталась. С поля послышались знакомые голоса. Олег поднялся на ноги, в последний раз обернулся на подлесок. Березовая ветка на ветру качнулась, ласково мазнув молодыми листочками по скуле, и засмеялся игриво ветер в осиновых листьях. Почему-то подумалось, что рыжий все-таки не удержался, напоследок дотронулся, дразнясь.