Русальи недели

Как вернулись с покоса полетели особенно жаркие дни. Только скрипел по утрам оконными рамами Шура, впуская в дом уличную прохладу и ворчал на прохожих старый пес с соседнего двора. Тянулось летнее время, рассыпая веснушки по чужим плечам, раскрашивая синяками ноги детей. Вокруг от парочки поселков — никого на десятки километров. Ощущалось это, как будто они одни во всем мире и никто их больше не найдет, не потревожит. Спокойствие гулких и наполненных вечеров разменивалось на монотонность быта. Работы всегда хватало, а за нескончаемым списком дел еще незаметнее ускользало сквозь пальцы время. Олег склеивал себя, складывался из ледяной колодезной воды, ранних подъемов и мелких заноз в пальцах. Он как в детстве лазал с Шурой наперегонки в малинник царапая руки и обжигаясь о крапиву, охотно откликался на соседские просьбы о помощи, разбирал завал веток на заднем дворе, устало отдуваясь. Липла к телу майка и стекала с волос вода, опрокинутая только что ржавым ковшиком на голову. Почти мгновенно высыхали упавшие на металлические пластины капли воды, приближался полдень. Небо невыразительно мутнело бледно-голубым, мучался от жары скот. Только детей никак не получалось загнать по домам обедать — краем уха Олег слышал, как ругаются с крыльца женщины и уносится, смеясь, к речке малышня. Заворчал снова соседский пес, неодобрительно провожая взглядом поскрипывающий велосипед и какого-то незнакомого Волкову парня. Тот остановился у калитки, утер рукой лоб и с усилием, наваливаясь всем весом, снова крутнул педали. Медленно за ним опускалась обратно на дорогу пыль, взметнувшаяся золотистым облачком из-под колес. Показался в конце улицы Константиныч. Махнул рукой и бодро подошел, глухо шлепая резиновыми тапками по высушенной земле. Крякнул, поделился с Олегом сигаретой, закурили. — У меня дочка в город собирается с внучкой, отвези на станцию, а? — затянулся и выпустил в звенящий воздух дым мужчина, — Я вчера крышу чинил, так поскользнулся — за руль не могу, а Макаров Валерка пьет с четверга. Олег хмыкнул, пожал плечами. Надо так надо, отчего не отвезти. Собрались, выехали по старой дороге. А там путь — колея и поле вокруг до самого горизонта, жар поднимается такой, что сквозь подошву ботинок ступни печет. Воздух над дорогой дрожит, переливается, размывает очертания предметов. Тяжело… Сдавило сердце и легкие. Олег мотнул головой, ответил что-то невпопад на комментарий Юли. Та пощекотала вертевшуюся у нее на коленях девочку и снова перевела взгляд на стелящуюся под колеса дорогу. Вдруг дернулась, подалась вперед, сощурилась. — Смотри, Олег, смотри скорее! — тронула его за плечо и пальцем куда-то в сторону. Олег даже ногу с педали снял, нахмурился: навстречу по полю стайка детей бежит, как наперегонки, кричат что-то. Подъехали ближе, затормозили. У Волкова холодок по спине пробежал, почувствовал неладное: лица у детей перепуганные, бегут спотыкаются и за спину себе показывают. Олег окно шире открыл, высунулся, крикнул: — Что стряслось? А мальчишки наперебой зазвенели испуганно, обступили машину. Переглядывались нервно, переступали с ноги на ногу в любой момент готовые рвануть дальше, только грудь нервно под футболкой ходила — пытались отдышаться. Пахнуло жаркой волной, и все замерли, напряглись. Волков почувствовал, как встают дыбом волосы и скручивает готовой выплеснуться силой мышцы. — Дядь Олег, ветер там! Уходим, убьет! — донеслось снова испуганное и точно: Олег обернулся всем телом на Юлю. Она расширившимися глазами смотрела на что-то сзади. За мальчишками на дороге между небом и землёй закачался черный столб. Взвился ветрищем, дыхнул жарой и пылью. Замер на месте и двинулся по дороге, как живой. Закрутился в жгут, хлестнул звенящее небо и ближе, ближе все. Затрещало в ушах, ударило, загудело. — Встречник это, — испуганно выдохнула женщина, прикрыв ладонью рот. Сжалась, обняла дочку, побледнела вся, — Боже, Олег! И вцепилась до красных отметин в руку. А перед ветряным столбом ещё двое ребят показались. Совсем маленькие, от старших отстали сильно, как силы кончились. Спотыкаются, еле бегут, еще чуть-чуть и ветром в вихрь затянет… Олег чертыхнулся сквозь зубы. Рванул дверцу машины, отмахнулся от запричитавшей Юли, крикнул: — Вылезай! Ребят уводи, — а сам вдавил педаль в пол навстречу отставшим. Пригляделся — а это младшие Артемкины братья. Ударил по рулю, ругнулся, встрял же, угораздило. А у тех и сил почти не осталось — совсем задохнулись. — Уходите живо! — крикнул, выпрыгнул из машины и бегом навстречу вихрю. Столб ветряной ещё быстрей завертелся, завыл. Заплакал кто-то из младших, а Олег еще ближе шагнул. Юля с детьми что-то закричали. Обожгло лицо жаром, ударила по щекам жесткая пыль, поднятая в воздух, защипало глаза. Губы сразу сухие стали и гортань вспыхнула, запершило в горле. Олег извернулся, крикнул — слова в гуле потерялись, и швырнул что-то в эту пакость. Пахнуло ветром по всему полю, свистнуло, замерло, и стихло разом. Рухнул столб у самых ног Волкова. Только зной в воздухе заструился… Тут и Юля подбежала, запыхавшись и придерживая длинную юбку. Растрепанная, перепуганная до полусмерти, губы дрожат, дочь за руку крепко держит. Смотрит на Олега, а тот стоит, пошатывается, лицо удивлённое, майка — хоть выжимай, и как будто улыбается. На дороге перед ним завал: куча мусора всякого, щепок, грязи и камней, а сверху еще и железки рваные, — всё, чем Встречник забавлялся. — Ты что с ним сделал? — севшим голосом выдавила Юля, поморщилась и закашлялась, утираясь рукавом. Мальчишки к ногам прижались, тоже бледные, перемазанные чем-то все. Замерли, как будто новый вихрь ждали, все никак страх не отпускал. — Ножик, — тихо, на грани с истерикой прохрипел Олег и голос совсем некстати дрогнул, подвел, — Я в него ножик бросил. И засмеялся тихо, неверяще подрагивая плечами. Юля брови приподняла, нахмурилась. Послышалось на секунду Олегу, будто знакомый журчащий смех услышал, но нет — поля вокруг, да дорога и чистое небо без единого облачка. — Ножик? А… Какой ножик?.. Я если бы сама не видела — не поверила бы… Волков отсмеялся, зажмурился, чтобы до рези и звездочек перед глазами, встряхнулся. Потрепал мальчишек по волосам, щелкнул кого-то по носу, младших за плечи взял, подтолкнул к машине. Нос щекотала пыль, осевший на кожу песок неприятно стянул кожу, заскрипел на губах. — Да я и сам не верил, а тут вот, — облизнулся нервно, поворачивая ключ в зажигании, — Само вспомнилось. Мне как-то в степи местные рассказали: чтобы смерч сильней завертелся, нужно слова специальные крикнуть, — а потом, чтоб его сбить, ножик в самую середину бросить. И добавил совсем уж себе под нос, прикусив губу и поморщившись от металлического привкуса: «И рыжий верно насоветовал, пригодился ножик-то». Юля выдохнула, прижала руку к груди, считая, как колотится сердце. Улыбнулась несмело, сцепила пальцы на коленях, но долго не выдержала: Олег краем глаза заметил, как она принялась перебирать ткань юбки в беспокойных руках, завертела обручальное кольцо на безымянном. — Бывает же, — только выдохнула задумчиво, — Не зря тебя по миру помотало, Олег. Вечером Аглая Федоровна затащила его в дом, шлепнув незадачливых гулен полотенцем в назидание. Перепуганные женщины выскакивали на крыльцо, едва заслышав шум мотора, обнимали своих чад, отвешивали подзатыльники и кричали, тетка Артема же спокойно выслушала сбивчивый Юлин рассказ и пропустила мимо ушей все Олеговы отговорки, сажая его за стол. — И не заходит, забыл совсем старую, — в ожидании чайника принялась отчитывать его Аглая Федоровна. Женщина в летах, но по-своему красивая, с всегда аккуратно убранными волосами и живыми быстрыми движениями человека, не привыкшего сидеть на месте. — Да какая вы старая, — невольно улыбнулся Олег, откидываясь на теплую стену дома и, наконец, позволяя себе расслабиться, — Вы же еще и меня переживете! Женщина раздраженно фыркнула и замахнулась на него полотенцем. — Ты совсем-то чушь не городи! Ладно еще мои балбесы… Она сердито загремела чашками. Зашуршал подол юбки, хрустнули сухие веточки каких-то трав. Дом наполнился запахом свежезаваренных листьев и уютного спокойствия. Олег опустил голову на руки, чуть прищурился, разглядывая обилие вышитых полотенец и половичков. Поскрипывали под быстрыми легкими шагами половицы и чуть тянуло из глубины дома пылью и старыми вещами. — А ты чего это помирать вдруг собрался? — звякнула вазочкой с сушками хозяйка, — Жил себе, жил, а тут удумал. Это что ж сделаться-то должно, если вы, молодые, помирать раньше нас станете! Она всплеснула руками, мимоходом проведя ладонью по волосам Олега. Он спрятал улыбку в изгибе локтя, наблюдая за женщиной из-под ресниц. В тепле дома разморило. — Ничего я не собрался, — все-таки хмыкнул Волков, давя зевок, — На мне пахать можно. — А по виду не скажешь, — буркнула Аглая Федоровна, недовольно оглядев его и цокнув, — Все по пустыням своим бегаешь? Олег вздохнул, дернув плечом. Он эти разговоры не любил и всячески избегал. Казалось, начни об этом вслух, и война доберется до него даже в этой глуши, проскользнет под дверь, спрячется под подушкой, а ночью все-таки задушит в одном из самых страшных кошмаров. Он от нее сюда и приезжал, укрываясь лоскутными одеялами и спасаясь тяжелой работой. — Бегаю, — отозвался неохотно, принимая чай в граненном стекле с железным подстаканником. Булькнул утопленный в кипятке кусочек рафинада. Неожиданно вспрыгнула на лавку кошка, блеснула разноцветными глазами, сощурилась и деловито улеглась Олегу на колени. Большая и пушистая, Волков таких трехцветных с раннего детства не видел. — Это еще кто? — улыбнулся, отставляя чай и поглаживая нежданную гостью за ухом. Кошка извернулась, потерлась лбом о грубую смуглую ладонь, мигнула зеленым глазом. Аглая Федоровна деловито выложила на блюдце варенье, кликнула детей и убрала с глаз подальше конфеты — младшие еще не ужинали. От чашек в остывший воздух поднимался едва заметный пар, гудело уставшее тело и накатывала волнами сонливость. — А это Маришка, — она тоже улыбнулась, наблюдая за разлегшейся на коленях у Волкова красавицей, — Сережка принес, когда младший мой болеть начал. Сказал, что к нему прибилась, он взять никак не может, и не гнать же ее. Вот, оставили… Она пожала плечами, задумчиво покручивая чайную ложку. Олег приподнял брови, ожидая продолжения и перевел взгляд на кошку, снова потребовавшую внимания. — Бабки-то шептались, что странно это, а мне моя мать еще рассказывала, что трехцветные кошки лечат. Так вот и Миша на ноги за пару дней встал, мы голову сломали, что случилось. А Сережа потом уехал, даже не попрощался… В воздухе повисло недосказанное «Прямо как ты, бесстыжий!», и Олег подавил в себе смешок, весело улыбнувшись. Аглая Федоровна к деревенским детям относилась одинаково нежно, принимая всех, воспитывала и утешала, мазала зеленкой разбитые колени и локти, а еще рассказывала легенды. Так, как она, сказки не умел рассказывать никто, Олег готов был поклясться на чем угодно. — А Сережа — это?.. — местных он знал всех. Странно было слышать от всегда скептично настроенной к приезжим женщины такую теплоту о ком-то новом. Это подогревало любопытство и какую-то по-детски шипучую кислую ревность, все-таки Аглая Федоровна и его практически вырастила. — Да объявился как-то у нас, занял пустой дом на окраине, — пожала плечами женщина, — Мы о его существовании вообще недели три только догадывались, он в поселки-то не ходил. А потом объявился: бледный, как будто тяжело больной. Пугал девочек наших одним видом, а потом как-то привыкли. Он то скотину кому вылечить поможет, то чай рукодельницам занесет редкий, а потом к нему из города какие-то люди потянулись. Тут уж не знаю, он мне не рассказывал, а слухи я, сам знаешь, не люблю распускать, — спохватилась она, — Да ты сам к нему можешь зайти, познакомитесь хоть, вы же соседи почти. Он от тебя через мост живет, за ручьем. Олег кивнул, тихо засмеявшись. Никуда идти он не собирался, любопытство было удовлетворено и больше никаких лишних действий от него не требовало. Пора было собираться домой. На прощание Аглая Федоровна снова расцеловала его в обе щеки, всунула кусок мясного пирога и пригрозила обидеться, если он еще хотя бы разочек не зайдет перед отъездом. Ее как будто и комары не брали, хотя сам Олег уже устал отмахиваться от вездесущих кровососов. Она только посмеялась, разглядывая его совсем по-новому и отпустила домой. Олег догадывался, что так не нравилось в нем Аглае Федоровне. Он и сам чувствовал, как меняет, сушит его засевшая глубоко внутри пыль чужих песков. Все чаще ему мерещился запах оружейной смазки от одежды, все сильнее он тер губкой руки, оттирая несуществующую кровь с ладоней. И в зеркало он давно не смотрелся, кажется чуть ли не с начала лета. Догадывался, что там увидит: небритый заострившийся подбородок с нервно сжатыми челюстями, залегшие под глазами тени и пустой, ничего не выражающий взгляд. Его это поначалу тоже пугало. Стало муторно и полынно-горько где-то внутри, пока спину жгло чужим взглядом. Перед внутренним взглядом отчетливо встала картинка, как Аглая Федоровна быстро крестит его фигуру, что-то шепча под нос. Пусть. Олег знал, что пока ему есть к кому возвращаться, он будет. А на следующее утро она сама постучала в дверь. Бледная, решительная, с Олега разом весь сон слетел. С улицы окатило сыростью, и по рукам тут же побежали мурашки. Странная для утра тишина оглушила, зазвенев в ушах. С тихим стуком капала с листьев роса, сквозь поднимающийся туман золотилось юное солнце. В утренней безмятежности Аглая Федоровна во вчерашней одежде и явно не спавшая всю ночь смотрелась инфернально-болезненной пародией на ту женщину, которая еще вчера угощала его сушками. — Артемка пропал, — она скомкала в руке так и не снятый передник, вскинула на Волкова потемневшие глаза, — Мужики поднялись, лес прочесывать пойдут. Олег покосился за спину на мирно сопящего за тонкой занавеской Шуру, нахмурился, но кивнул. Мальчишку жалко, мало ли что. Попросил подождать, крутнулся на пятках и скрылся в доме. Накинул на майку какую-то рубашку, цапнул неразобранный с самых покосов рюкзак и вышел, нацарапав соседу записку. Шли по пустой тихой улице в тяжелом молчании. Женщина сосредоточенно шмыгала носом и почти не поднимала головы. И все-таки странно было, что птицы не занялись, с первым солнцем обычно поют во всю, а тут, как в склепе. Неуютно бежали мурашки по спине, мгновенно отсыревшая в легкой утренней дымке рубашка холодила кожу, хлопая расстегнутыми полами по бокам. Похрустывал под кроссовками слегка влажный песок. У крайних домов их встретили остальные: человек семь не выспавшихся, помятых мужиков с настороженными внимательными глазами. Откуда-то сбоку вынырнул Константиныч, пожал руку и непривычно серьезно кивнул. «Тоже не спал всю ночь», — мелькнуло в голове. С крыльца им вслед остались смотреть женщины, перепугано вцепившиеся друг в друга. Олег знал, сейчас Агафья Федоровна загонит их в дом, всучит рукоделие, нальет чаю и займет разговорами, а сама так и будет сидеть с прямой спиной, не отрывая взгляда от лампады в углу. Или займется травами: переложит с места на место, разложит на тканном полотенце и будет в пучки собирать, перевязывая бечевкой. Трава запахнет на весь дом так, что дышать станет почти невозможно, и от всего — рук, одежды, волос Агафьи Федоровны еще долго потом будут тянуть зверобоем и мятой, совсем как в детстве. — Они должны были с мальчишками из соседнего поселка чей-то день рождения отмечать, — донеслось до Олега, пока шли мимо опустевших старых домов к самой окраине, — Поехали к Зеленому озеру. Аглая сказала он к ночи вернуться обещал… Издалека послышалось журчание ручья в крапиве. Прошли по подгнившему кривому мостику, обогнули буйные заросли смородины, захватившей чей-то заброшенный участок. Сюда все дети за ягодами лазали. А забравшись еще глубже в кусты можно было найти ежевику с когда-то культурной, но одичавшей и странно вымахавшей за пару лет клубникой. — Да мало ли, что обещал, — отмахнулся голос позвонче, — А то не знаешь, как это бывает: подумаешь, загуляли, а бабы крик подняли… — Лучше крик поднять, чем потом с собаками тело искать, — хмыкнул недовольно Константиныч себе под нос, и Олег про себя согласился. Упредить — оно всегда лучше. Дошли до озера удивительно быстро. Константиныч тихонько ругался под нос, оскальзываясь на мокрой траве, пока спускался ближе к воде. Путались ноги в высоких зарослях тонкой осоки. Булькнуло что-то за камышами. — Машину — видно, костер жгли — тоже понятно, — огляделся Макар. — Двое на заднем спят, будите их, — встрял сухой старичок, игнорируя скептический взгляд соседа. Макара Олег знал давно. Широкоплечий дядька жил через улицу в маленьком скрипящем от каждого ветерка доме и разводил пчел, что никак не вязалось с внешностью Бармалея. Вечерами он выходил за калитку, присаживался на самодельную, грубо сколоченную скамейку и забавлял соседей аккордеоном, басом затягивая какие-то старые, забытые десятилетия назад песни. — Да они же пьяные в дрова, — фыркнули от машины, — Чего их будить, толку-то? Кто-то из молодых стукнул в стекло, насмешливо наблюдая за возней потерянных в пространстве тел. Снова плеснуло по правому берегу, и Олег незаметно потянул носом. Ударило болотной сыростью и тиной, и он непроизвольно потянулся почесать нос, мотнул головой. — А вы чего здесь? — раздался тонкий детский голос и стоящие рядом с Волковым замерли, переглянувшись. Олег почувствовал, как встают дыбом волосы и щекочет разом вставший в горле комок. Оборачиваться не хотелось.