Наше дело

      Странное ощущение не покидало его даже спустя три недели. Он возвращается домой, уже по привычке здоровается... Нет ответа. Конечно, он теперь один здесь. За исключением конечно, того маленького котенка, которого они с Никой забрали к себе.       Ходит по квартире, ищет его. —Хтонь, Хто-онь! Малыш, иди сюда!       Что-то внутри щёлкает, когда он видит открытое окно спальни. Без москитной сетки, прямо рядом со столом... В надежде обходит всю квартиру. Бесполезно.       Бессильно падает на кровать. Сил больше нет.       Не то чтобы они были до этого, но сейчас кажется совсем ушли в минус—исчезло последнее живое напоминание о ней: маленький котенок, которого они вместе подобрали в зимнем парке. Который гулко мурчал в теплом кабинете, ложился рядом и требовал поглаживаний... Он не смог сберечь даже его, и может ещё заикаться об их связи?       Ему даже думать об этом не хотелось, но мысли всё кричали и кричали о себе, не давая покоя—всё случилось из-за него. Он что-то сделал не так, но что, не знал сам.       Ведь людей не бросают... Просто так? Всегда есть что-то, последняя капля в решении уйти...       И он отчаянно верил, что это было его отношение к ней.       Он всегда просил её не рисковать, но сам мог быть на грани—она всегда была второй, что не устраивало. Да, он хотел её сберечь, он говорил это в благих целях... Но кому не обидно, когда его считают слабым для риска, когда пытаются оттянуть?       Он догадывался о своих ошибках, хотел их исправить—но не успел.       Вообще ничего не успел, хотя всё куда-то спешил—всё самое важное было каким-то слишком правильным, и в тот же момент—брошенным. Недоделанным словно.       Месяц проходит рутинно. Всё возвращается в старый, до безумия неправильный лад. На языке снова вечный вкус горького кофе.       Дождь. Снова и снова капли ударяются об словно смягчившийся от них асфальт, гулко бьются об крыши домов, яростно льются из водосточной трубы на землю, больше похожую на кашу. Все тротуары заполнены десятками разных зонтов, под которыми—десятки людей...       Он любил дожди, с детства—они всегда приносили спокойствие. Папа рассказывал ему, что весной всегда должен пролить дождь длинный, сильный. Он смоет всю грязь дорог после осени и зимы, и снова будет все чистым.... И в дождь все были дома, играли в настольные игры, смотрели кино... От этих воспоминаний теперь становилось тошно, больно.       Жаль, смыть боль не в силах дождя...       Так же гулко бьётся вода об наружний, металлический подоконник его кабинета.       День, для вызовов гадкий и самый ленивый, как всегда преподносит сюрприз: заброшенный склад. Предположительно база мафии.       Он выдвигается с группой практикантов на место. Но идёт в одиночку, оставляя всех за стенами.       Темно. Холодно. Слишком пустые, просторные помещения давят на настороженного комиссара.       Эхом отдаётся каждый шаг, гулкий выдох. Становится беспокойно.       Резкий удар, он не успевает увернуться—всё мутнеет, вертится в тёмно-карих глазах. Боли почти нет.

***

—А ты быстро поднялся... Я помнил тебя совсем не таким. —Кто здесь?!—Куромаку становится страшно. Голос—до боли знакомый, но о его хозяине даже думать не хотелось. —Не помнишь?... Или просто не хочешь вспоминать, понимаю. Я Пик.       Всё внутри обрывается. —Развяжи мне руки. —Зачем?—он улыбается ехидно. Среди темноты виден уголёк сигареты. —Нужно.       Одним взмахом ножа верёвка спадает с кистей.       Маку встаёт резко, и тут же с размаху даёт Пику пощёчину. —За всё что ты, гад, натворил.       И обнимает крепко. —И за нашу встречу.       Пик чуть посмеивается, но всё же старого друга в ответ обнимает. По спине хлопает. —Как ты? —Господи, не представляешь насколько хреново... И так уже несколько лет. —И даже Николь не смогла повлиять на тебя?—произнося имя Пик улыбается ехидно.       Конечно, он знал про их с Никой отношения. Про то как Маку ей дорожит—предполагал. Предательство Риккардо—предвидел и лишь изгнал изменника из мафии.       Но о состоянии Маку даже не подозревал.       Нет, конечно он знал про боль после потери семьи, сам ведь ночами звонил ему что б убедиться: он жив и не сорвался, не сошел с ума. Что остались хотя бы капли адекватности в напрочь разбитом Куро.       Но после ссоры—задумывался, но не думал как следует: считал, что прошло. Все ведь когда-то уходят. —...она сделала ещё хуже.—Маку даже говорить о ней такое было стыдно. Но это было правдой, самой неприятной для обоих, но правдой — дав надежду на новую жизнь, на такое тёплое светлое будущее, она может сделала и правильно — но обрушила и оборвала её, нехотя, стараясь аккуратно и безболезненно для него уйти... Она сделала только больнее сердцу, только начавшему собираться. Сама того не хотя.       А Пику плевать было на ситуацию, в миг вспыхнула злость—его лучшему другу причинила боль та, кому он больше всего доверял. Да, Пик тоже вел себя неправильно с Маку, но это была первая дружба, оборвавшаяся совсем неправильно—но он понял свои ошибки. Но сейчас молчать он не собирался, был готов даже отомстить—потому что настолько разбитым Маку не был даже после смерти семьи. —Что она натворила!?! —Тише. Не злись. В этом только моя вина.—говорит Маку твёрдо, не смотря на искренность обстановки.—Просто... я слишком сильно привязался и доверился, а она всего лишь приняла решение в свою пользу, оставив меня. Это нормально, так бывает... —Ты хоть раз в своей грёбаной жизни думал, насколько происходящее с тобой несправедливо!? Маку, бл*ть, ты хоть раз чувствовал себя нормально, счастливым, как все!? —Да.—Он снова переходит на твердый тон, понимает–Пик сейчас слишком эмоционален. И если он разозлится, то будет только хуже.—Да, я был счастлив с Никой, безумно счастлив и "нормален"... Но я попросту этого не заслуживаю. —Запомни: незаслуживаешь ты только свою е*аную низкую самооценку и такую хреновую жизнь. Это нужно менять. —Но как? Тебе, конечно, легче об этом говорить, у тебя не отбирали в один момент всё и не возвращали его так же резко обратно, снова потом отбирая?! Ты не боялся потерять просто потому что слишком больно! Ты... Просто не знаешь того что мне пришлось прочувствовать. А я знаю. И знаю что хоть один шаг в сторону от устоявшейся, пускай хреновой но устоявшейся жизни означает новую потерю. И все начнётся снова. И плевать что это неправильно. Мне страшно ещё что-то терять.       Пик тут же притих. Отошёл от Маку.       И только сейчас ему стало понятно, насколько Куромаку по правде не повезло, насколько он не знал своего лучшего друга—и насколько всё плохо. Куро уже был просто научен на собственных ошибках, что быть одиноким—неприятно, но привычно. Не страшно, потому что терять некого. Потому что ты один, не нужно думать о правильности слов и действий, не нужно бояться быть брошенным, не нужно доверяться и быть преданым кем-то.       Да, он упускает собственное счастье. Когда все встречаются, смеются и целуются—он ночами сидит за компьютером и бумагой—внутри всё занято уже той, кого не увидеть больше. А полюбить кого-то другого—предательство. В первую очередь перед Николь, которая всю себя отдать готова была ради их связи, во вторую—перед самим собой, перед своими обещаниями, клятвами и принципами... —А вообще... Знаешь, зачем я так легко позволил тебе сюда попасть...? —Нет, а что? —Я хочу что бы...—Пик бросает взгляд на пистолет на столе—мафия всё равно в упадке. Тебя я увидел. Пришел час моей смерти, и я хотел бы чтобы это сдел- —НЕТ!—Маку выкрикивает. Слышно, как бешено бьётся сердце.—Ты с ума сошел, Господи, я не смогу... Прости, но нет. —Даже с учётом того, что тебя вероятно арестуют за подобное, как за соучастие? Что ты будешь предателем для всех кто верил в тебя, что вся твоя карьера пойдет на спад, что ты не сможешь жить и в половину так как раньше? Всё терять снова ради старого друга, который бросил?...       Пик всегда умел манипулировать. И особенно—Маку, слабостей которого было безумно мало, но все—самые нежные и открытые, надавить не составляет труда.       Руки комиссара от страха начинают дрожать. Он не хочет убивать, даже мафию, не хочет что б на руках была кровь... Но заплатить такую цену за то что просто не смог, был слишком слаб, это же неправильно!       Из двух зол... Лучше выбрать меньшее.       Пик обнимает его, крепко прижимает к себе, вдыхая запах старой бумаги от кофейной рубашки. Передает ему пистолет. —Прощай.—отходит. На колени становится, опускает вниз голову.       Маку делает два шага назад. Прицеливается и зажмуривает глаза. Видеть не хочет смерть собственного друга. —Прости. И прощай.       Выстрел.       По щеке бледной течет слеза, почти незаметная, хотя внутри всё в слезах этих утопиться готово. Слишком больно.       Но боль показывать нельзя, тем более перед подручными. Заподозрят.       Он бросает лишь тихое "мёртв.", Выходя из здания. Угрюмо и садится в машину. Домой едет, хотя дома внутри больше нет. Все разрушено.       Дома падает на диван, смотрит с пустотой звенящей в глазах на потолок—сил нету даже на боль, кажется, что задумается о чем-то и даже о том что нужно дышать—забудет.       Он думал над словами Пика. Долго, стараясь заставить себя отрицать "незаслуженность всего плохого", но не мог, прекрасно понимая—это была правда. Самая простая и логичная, ведь он не делал ничего плохого—но в ответ на добро всегда получал зло.       Но почему-то всегда эту звенящую несправедливость старался оправдать. Где-то дверь оказалась не заперта на ключ, где-то он оказался слишком доверчивым. Слишком быстро себя раскрыл, делая всё неправильно. Слишком неправильно.       И было действительно больно понимать, что в своих неудачах ты не виноват. Просто кому-то—всё, а тебе—ничего. Хотя ты делаешь в сотни раз больше.       Небрежно бросает взгляд на телефон—были мысли позвонить ей, просто поговорить, даже о произошедшем не рассказывать. Её услышать. Но приходится тут же себя одёргивать, прогонять подобное из головы. Они разошлись, хотя обещали друг-другу быть на связи. Вот только он прекрасно понимал, что не сможет с этим справиться. Ему не хотелось быть обузой, со всеми своими переживаниями и проблемами, для Ники, которая со всем этим только-только справилась.       Он даже не отрицал, что Николь оказалась во многом сильнее.

***

      На следующее утро на работу не приходит. И плевать на будильник. Плевать на планируемый гонорар за раскрытое дело, ему было слишком плохо сейчас.       Куро просыпается поздно. Часа два уходит на утренний приход в себя, завтрак и прочее, но от скуки он решает убраться. Разобрать старую, пыльную кладовую и полки, с десятками документов.       Бережно протирает найденный сразу за дверцей мольберт, за несколько лет уже слишком запылившийся. А за ним—книги, самые разные, от энциклопедий до приключенческих романов, ветхие и местами прорвавшиеся.... —"Нужно будет подклеить"—думает он, неся в комнату стопку литературы.       Кажется, будто становится лучше. Словно что-то греет изнутри.       До полок и шкафов, напрочь заваленных работой, добирается поздно вечером.       И все тепло в миг испаряется.

***

      Он видит все эти имена и названия, года—и вдруг на него находит что-то, он сам не понимает—но в порыве злости какой-то, он грубо сталкивает десятки папок с бумагами с полки прямо на пол.       Нервы окончательно сдали, и это чувствуется... Очень сильно. Хочется кричать, разорвать всю эту бумагу на части       Бумагу, которой он так долго жил. —Ненавижу, Господи, как я ненавижу это все!!!—он хаотично разрывает копии и оригиналы, уже просто не находя сил себя сдерживать.       А телефон противно вибрирует где-то в спальне.       Сам воздух словно накален, от резкости и грубости всех движений, чиркнешь спичкой и кажется, что это все взорвется сейчас.       Ему больно, но сейчас эта боль достигает апогея—он знает что неправильно, что пожалеет о действиях на эмоциях—но слишком, слишком долго он не позволял себе по-настоящему злится.       А сейчас—смог, и это было больше похоже на безумство.       На него же была похожа идея, взявшаяся из ниоткуда—он резким движением собирает все разорванные бумаги, спички, и поднимается на крышу.       Ветер теплый и мягкий, вечерняя прохлада выливается на разбитого Маку.       Он кладёт бумаги на поддон какой-то чугунный. Поджигает.       И вдруг начинает смеяться. Смеяться, но совсем не так как люди смеются с шуток и комедий, не так как он тихонько посмеивался с никиных действий—этот смех был больше похож на смех сумасшедшего. На смех тех людей, которые видят как рушится из жизнь, а им плевать—они смеются. Смех, перемешанный с отчаянием.       Он смеётся, смотря на небо, с которого капли падают на уставшее лицо. А ему плевать. Плевать на все в этом чёртовом мире, где выйграла несправедливость, где не оставалось ничего, как ему казалось, человеческого.       Отчасти, плевать было даже на чувство, которое казалось самым светлым все это время—чувство любви, и дружеской и романтической, любви к Николь, которое было единственным хорошим ощущением за почти всю его жизнь.       Чувство, казавшееся самым стойким и нерушим, но рассыпавшееся на кусочки, когда она уехала.       Он обещал что оно никогда не исчезнет, клялся, что сколько времени не пройдет—они будут вместе, но не смог это все сдержать. Хотя так хотелось, хотя так корил себя за мысли не ответить ни на единый её звонок, не прочитать ни одного её сообщения, просто что бы не лезть, не появляться в ее "новой" жизни.... Но он знал, что все будет так. Для обоих больно и обидно—но правильно.       Ведь когда человек уезжает, ты ему больше не нужен, верно?...

***

      А Никина жизнь постепенно налаживалась. Появлялись знакомые, любимые места, и самое главное—чувства одиночества больше не было.       Здесь все было таким доброжелательным и отзывчивым, безопасным и светлым—что даже пугало по началу, но дало полное расслабление. Больше не нужно бояться.       О Маку она почти не думала, а если и пролетали в голове мысли—она старалась их отогнать, ведь хороших там было мало: мысли о предательстве; о том, что ему больно, пока она здесь радуется и начинает жить; о банальной ненависти к ней после произошедшего.       Но где-то внутри она понимала, что просто закрыть глаза на него не получится—она обещала быть рядом. Хотя бы морально, не давая ему окончательно сдаться.       Она думала позвонить. Сообщения это одно дело, когда через текст ты просто воспринимаешь чужие слова, а звонок—совсем, совсем другое. Ты слышишь эмоции, искренние и важные, ты слышишь даже сам голос, который тоже может подбодрить. Помочь.       Она знала об этом не понаслышке, ведь сама не справлялась когда Данте уехал, ведь сама так отчаянно хотела до него дозвониться.       А до Маку дозвониться ещё важнее—хотя бы услышать. Сказать "спасибо" хоть раз, спасибо за все то что он для неё делал—поздние вечера, когда вместо сна в теплом доме он ехал к ней и помогал справиться с растяжениями после тренировки; чуткий-чуткий сон, который мог быть сладким и крепким, но она пришла к нему вместе с ночным кошмаром, и было больше не до сна. Вся та порой незаметная забота, которой она не придавала значения, любовь и тепло—это не раз спасало ее в самые худшие моменты.       И если Данте ее спас от побоев мачехи и вырастил, то Маку—помог подняться с колен, помог выбраться из, кажется, самой глубокой пропасти отчаяния. Но вместе с тем, он дал ей столько любви, на которую не ждал ответа—что она сама не всегда могла ответить.       И порой ей даже казалось, что это всё незаслуженно—она делает намного меньше, и даже говорила об этом—а тот улыбался, мягко обнимая и говоря "тебе только кажется."...       Но у всего этого была другая сторона, которая была не менее важной: привязанность. Чертовски сильная и такая отчаянная, которая Нику порой даже пугала. Да и самого Куро, но скорее косвенно—он боялся сделать меньше чем должен, он боялся ее потерять. Слишком сильно, он стеснялся ей об этом говорить—но это было понятно даже по действиям.       И Нике было страшно думать, что произошло с ним за это время. Насколько всё оказалось в упадке.       Но при мыслях о звонке она снова улыбается, набирает его номер.

***

      "Нет ответа"—ожидаемо. Возможно, телефон на работе выключен. Или он просто спит, а может в погоне—в любом случае, позвонить лучше будет вечером.       Но он не отвечает даже вечером. На десятый звонок Ника начинает волноваться, мало-ли. На двадцатый паниковать.       Она ведь совсем не знает причину, по которой он не поднимает трубку. А их могут быть десятки—и пожалуй из всех, далеко не приятных и правильных исходов, её обнадёживал самый странный—после всего произошедшего он возненавидел её, решил никогда в жизни больше не пересечься, оборвать всю их связь—он хотя бы жив.       Было больно и обидно думать о том, что всего некогда светлого и теплого между ними больше нет—но это значило, что он пришел в себя, что смог позволить себе ее ненавидеть. И ведь действительно было за что...       Она выжидает пять минут—и снова звонит.       На двадцать пятый неотвеченный звонок она срывается. Телефон со злостью летит в мягкое изголовье кровати, а слёзы на щеках льются ручьём. Плач переходит в истерику. Ника обнимает себя за ноги, укрывает лицо уткнувшись в колени. Больно. Обидно.       Данте, видимо только вернувшийся с своих сеансов, мягко постучал в дверь       Но донёсся из-за двери только её судорожный плач. —Я войду, малышка?—Он приоткрывает дверь тихонько. —Тысячу раз говорила, не называй меня так...—Ника улыбается сквозь слёзы собственному брату. —Малы-ышка....—Данте обнимает Нику крепко-крепко, наваливаясь на нее всем своим массивным телом.—Что такое? Чего плачем? —Данте, я не ребёнок...—Ника чуть смеётся, когда её обнимают, и слёзы сами собой не могут продолжаться. —А ты хочешь быть "не ребёнком"? —Был бы у меня выбор... —Малышка моя, мы с тобой семья, и здесь ты полностью вольна выбирать. В любом случае, чего так сильно плачем? —Не могу сказать. Это личное. —А я не могу не добиться ответа. Я–твой старший брат и психолог по образованию, и не могу просто так это оставить. Ты сама знаешь к чему это может привести.—Голос, до того бархатный и мягкий, сразу становится твёрже. —А я–взрослая женщина со своей личной жизнью. —Ладно. Один вопрос и я отстану. Это связано с Куро? —Я не давала согласия отвечать. —Хорошо. Только, в любом случае, хочешь ты или нет, я заберу твой телефон хотя бы на время. Ноутбук с играми и соцсетями есть, так что... —Данте, нет! Ты не имеешь права- —И никто не имеет права доводить мою сестру до истерики. —Даже я сама? —Если это последствие твоего самобичевания, то поверь, тебе нужна помощь. —А я для примера. —Не ври. Это видно—Данте старается чуть смягчиться, понимая–иначе он не добьется ответа.—Прошу тебя, просто расскажи. Если не мне, то любому другому человеку, которому доверяешь. Хоть кому-то. —А мне некому. —Ладно, я понимаю что мы долго не общались на должном уровне, но неужели ты не готова доверить свои переживания даже Куромаку?—Данте улыбается. Если предположения верны, то совсем скоро он сможет ей помочь.       А Ника, сама того не замечая, попадается на его уловку. —Поверь, если б могла, этих переживаний бы и не было....       Данте читает на лице сестрёнки грусть, и сразу притихает. —Это ведь ему ты так яростно названивала, верно?       Девушка, уже понимая, что не утаит проблему, решает открыться. —Да. —Он ответил? —Нет.—к горлу снова подступают слезы. —Ты не знаешь, почему? —Нет, конечно.... Мне и страшно поэтому... —Ладно. Пиццу, торт будешь?—Данте мягко кладёт руку ей на плечо. —А к чему вопрос?!—Ника сразу же словно оживает. Радуется. —А просто так. Тем более, тебе нужно успокоиться и поднять настроение, так что давай сюда ноутбук, будем заказывать.       Ника протягивает компьютер Данте, и кутается в мягкий плед. В плечо носом утыкается.       От Данте всегда было тепло, такое человеческое и простое, что она не могла устоять. Сейчас он—её опора и главная надежда. Гарантия того, что она не будет больше одна.       Слёзы высыхают совсем и сменяются сдавленным смехом—они сидят под пледом в домике из подушек, комедию смотрят, заедая пиццей и морковным тортом. Прямо как в детстве.       А потом Ника снова собирается звонить. Потому что и так уже слишком боязно, ведь он даже в сети с того момента не был. Набирает, ставит на громкую—Данте попросил. Просто хочет услышать.       Они вдвоём судорожно слушают каждый гудок. И снова никто не отвечает.       Данте ложит руку Нике на плечо, как уже заранее успокоительное. —Может, ну эту затею? —Нет, Дан, я не могу оставить это просто так. Понимаешь, когда я не отвечала на звонок–он приехал ко мне узнавать, в порядке ли я. И мне кажется совсем неправильным прекратить это дело. —Как хочешь. Только я буду тут. —Это совсем не обязательно, правда.       Двадцать одна попытка. И все тщетны.       Николь уже засыпала, потому укрыв сестру одеялом Данте тихо уходит в комнату. —Спокойной ночи.       Ника лишь что-то пробубнила в ответ, плотнее укутываясь в одеяло.       Вся ночь беспокойная, как на иголках. Николь ворочается постоянно, щурится. Если просыпается—проверяет первым делом телефон. Но бесполезно.       На утро сонная совсем приходит на кухню, утыкается лбом в стол. —Ника?... —Доброе утро... Можешь кофе сделать? —Кофе с утра пить вредно. И никак оно тебе бессонную ночь восстановить не поможет. Снова звонила? —Нет. Просто не спалось. —Ясно. Черный чай тебе пойдет вместо кофе? —А сок есть? —Томатный. —Да хоть какой, давай сюда.—Чуть отталкивая брата от холодильника, девушка неаккуратно пытается налить жидкость в кружку. —Разольёшь сейчас всё. Давай помогу. —Иди лучше оладьи переверни, подгорят сейчас—Бурчит Николь, возвращаясь за стол.       Но есть тоже как-то не хочется. Вообще ничего не хочется. —Всё в порядке?..—обеспокоенно спрашивает Данте, видя Нику, почти засыпающую над тарелкой. —Просто... Кусок в горло не лезет. Совсем. —Может поспи? —Нет. —А чем ты планируешь заняться? —Дозвонится до Куро. Потом, может, погулять, мышь компьютерную купить, моя сломалась... —Это конечно чудесно, но... Может ну эту ситуацию с Куромаку? Ну не отвечает он, что сдел- —Не смей так говорить. Поверь, если бы ты пережил то же что и я, ты бы в жизни так не сказал.—сонливость словно пропадает. Ника выглядит... Грозной скорее, но не злой—А я, как знаешь, пережила, и совсем не хочу что бы это случилось и с ним.—Николь отворачивает край пижамы, из-под которого виден не один тонкий шрам. —Почему ты раньше мне не рассказывала...!? —Не доверяла. Тем более, это было давно, я тогда не совсем понимала что нужно делать, когда тебе плохо... Но в любом случае. Я не брошу эту затею, я должна убедиться в том что.. он хотя бы жив. —Ясно. Раз ты будешь здесь явно долго, то может тебе сделать что-нибудь? —Данте, я не бытовой инвалид, поверь. Сама справлюсь. —Хорошо. До обеда—Данте надевает кофту и, забирая рюкзак, уходит из квартиры. —Пока!—Выкрикивает рыжая на прощание       Через где-то полчаса снова берет телефон в руку. Снова нужно звонить.       "Господи, с пятого раза!"—Николь кричать готова от радости. Он ответил. Спустя столько потраченных нервов. —Прости, что так долго не отвечал... И привет, конечно. —Привет...       И только тогда Ника понимает, что совсем не знает что говорить. Совсем. —Как ты там?—Куро тоже отвечает сдавленно.       Кажется, та искренность и непринуждённости между ними словно сразу же испарилась. —...здесь хорошо. Не пойми неправильно, но здесь лучше чем было когда мы ещё работали в полиции. Здесь спокойно, красиво... Но я скучаю. А что сейчас с тобой? —Я не хочу об этом говорить. —... почему? Ты.. не доверяешь мне?... —Просто.. ай, забей. —Нет. Я звонила именно с этой целью, и поверь, я её добьюсь. Рассказывай.       Николь слышит глубокий вдох через трубку. —Ладно, у меня все хорошо. Просто все хорошо, правда —Ты совсем не умеешь врать, Куро. Совсем.—Говорит девушка мягко. —А ты хочешь слышать то, что происходило со мной!? У тебя достаточно своих проблем, тем более как только ты переехала. Я справлюсь сам. —Нет. Я, по крайней мере, могу о своих проблемах высказаться близкому человеку. А у тебя, судя по тому что я знаю, кроме меня таковых нет. Ты ведь сам делаешь только хуже! —Да плевать мне уже, честно, я не стану говорить, я просто не хочу, ты можешь не лезть с этим!?! —Нет, не могу! Чёрт побери, ты хоть понимаешь о чём я думала все эти пропущенные звонки!? Почему если ты помогал мне справляться, то почему этого же не могу сделать я?! —Потому что я должен пройти через это сам!       И тут оба просто замолкли. Обоим было стыдно. —Ника, прости, я не хотел кричать и срываться на тебя....—Куро говорит тихо-тихо. Старается скрыть тонкие слезы, наворачивающиеся от стыда. —Это ты меня прости. Мне правда не нужно было на тебя давить... Если не хочешь, не рассказывай. Я понимаю, что ты, возможно, уже не доверяешь мне после произошедшего, только я могу попросить тебя об одном?... —Постой, не сейчас. Если ты правда хочешь услышать происходившее со мной, хорошо, я могу рассказать... —Да. Я хочу услышать. —Если кратко, то... Со мной происходило слишком много всего, и мне было чертовски плохо. Смерть Пика, то что ты уехала, я решил уйти из полиции... Когда наваливается всё и сразу, порой просто срываешься, это и произошло. —Поэтому ты так долго не отвечал? —Да. Я просто отключил телефон, я не хотел ни с кем разговаривать. И ещё раз, прости за это... В любом случае, я не хочу больше рассказать подробности. Мне самому от них тошно, хорошо? Только... Я хотел спросить об одном. —О чём? —...обещание, которое мы дали друг-другу, когда ты уезжала. Я боюсь, что не смогу сдержать его. Не пойми неправильно, я безумно люблю тебя по прежнему, просто... Мне трудно поддерживать наше общение таким образом. Я могу вот так подолгу не отвечать на звонки, а потом просто не хотеть говорить... И это делает наши попытки бессмысленными. Поэтому, если хочешь звонить–звони, писать–пиши, да, но... Не думай обо мне слишком много. Я правда этого не заслуживаю. —Так чего ты хочешь, прости, я не понимаю... —Мы... Можем сохранить наши с тобой доверительные отношения, дружбу, понимание и общение, но... Это не должно стоять для тебя на первом месте. Я не хочу быть для тебя обузой. —Ты никогда ей не станешь, Куро... Хорошо. Я поняла тебя, и всё же, можно тебе сказать?... —Конечно. —...что бы то не происходило, не сдавайся, молю тебя. Я сама знаю, что порой хочется просто кинуть всё и исчезнуть из жизни, но это не стоит того, не стоит... Смерти. И... Если тебе плохо, то пожалуйста, звони. Это не должно достигать апогея. —Спасибо, Ника... —Может... Просто поболтаем? Ни о чем, как раньше... —Только за.

***

—Николь, я дома!—Данте открывает дверь квартиры, и почти сразу перед ним предстает чудесная картина: Ника, свернувшись калачиком и обняв телефон, тихо сопела на диване. Укрывая сестрёнку пледом, Данте мягко улыбнулся.       Собранные вещи. Проданная квартира и машина, заявление на увольнение и билет на самолёт, вселяющий надежду: всё будет хорошо. Даже сердце это чувствовало.

Сколько лет пройдёт, всё о том же гудеть проводам Всё того же ждать самолётам Девочка с глазами из самого синего льда Тает под огнём пулемёта Лишь бы мы проснулись с тобой в одной постели

Не конец.