И рдели ланиты пред взором твоим

— Савишна, а ну пойдём с нами! Слышь, как девки поют, заливаются, а и ты к ним подтянись! — Ах, Григорьич, а чего бы и не подтянуться! Нынче раздолье такое, хоровод широкий, звонкий. Стали собираться у плетня девушки, с парнями ручеёк пускать. Завели плясовую-хороводную — кто горазд присядку, а кто и трепака. Яркие красные летники с белыми рубашками, подвязанными широкими кушаками, создавали пёструю картину весёлого деревенского праздника. Раззодоренные девки выбегали из хоровода, плели венки из васильков и одуванчиков, надевали на своих дружков. Как только одна песня кончалась, тут же удалой голос начинал новую — разухабистее прежней, и не успев перевести дух, весь крестьянский хоровод с новой силою начинал развесёлый пляс, позабыв о заботах дня прошедшего и грядущего. Вдруг вдалеке послышался топот коней. — Чу! Ужели татаре набегают? Слыхал я, что совсем они распоясались в здешних краях. — Ну тебя, Григорьич, тут же сам царь недалёко, куда им… На горизонте зарябили чёрные кафтаны, да дюжина коней тёмно-каштановой масти, и только впереди бежал белоснежный конь, слепил глаз серебром своей гривы. — Да это же опричники! Хоронись, хоронись! — Не сдобровать нам, не сдобровать! — Ох, Господь, помилуй, право! Деревня эта звалась Кузьминкою, и принадлежала боярину Грёмину, с недавнего времени попавшему в опалу государя, а потому теперь находилась в "особом" положении. Под "особым" стоит понимать то, что безнаказанность душегубцев в таких деревнях была поистине беспредельной, ведь на царский суд уж точно не станут выноситься вопросы опальных вотчинников. Крестьяне, жившие в Кузьминке, и до этого знали, что означают набеги царских вершников, но они ещё не ведали о случившемся с их барином, а потому хоть и боялись надвигающихся всадников и старались скрыться с глаз, однако не думали, что опричники будут так жестоки в этот раз. Высокие кони переломили плетень, и вот на месте, где ещё несколько времени назад заливался пением широкий хоровод, уже рассыпались грозные всадники. Они не стали выдавать никаких речей, а лишь безжалостными действиями показывали свою страшную власть. Каждый из опричников успел ухватить по красавице и силой посадить на коня — только сдавленные крики бедняжек слышались отовсюду. Те же из крестьянских мужиков, что попытались защитить несчастных девок, тут же были высечены хлёсткими ударами кожаных плетей с бронзовыми, украшенными камнями рукоятями. Пуще других чинил душегубство над страждущими крестьянами молодой опричник с красивым лицом — тот самый, конь которого отдавал серебром вдали. Этот всадник отличался от прочих — не только особенной жестокостью и даже, страшно сказать, страстью кровопролития, читаемой в широкой улыбке, надвигающейся на его лицо после каждого калечащего удара кнутом — но также отличался он особенной прелестью своего свежего, почти девичьего вида. Острый точёный подбородок и симметричные полумесяцы бровей создавали контур чересчур изящный, не под стать царскому вояке, пусть и такому молодому. Вдобавок ко всему томно глядящие исподлобья глаза не теряли своей пронзительной золотисто-карей неги, даже будучи скованными злобным прищуром кровопролитного усилия. Эта, если можно сказать, особенность, рождала неразрешимую противоположность видимого и совершаемого, отчего наблюдать за сим всадником было ещё страшней. То был небезызвестный царский любимец Разумовский, чьи постоянные набеги с дюжиной или двумя других опричников на деревни в окрестностях Слободы сделались настоящим ночным кошмаром здешних крестьян. Поначалу не верилось, что боголепный царь мог назначить своей правой рукой такого дьявола во плоти, однако по прошествии нескольких неспокойных месяцев в разделении русских земель на владения опричнины и земщины подобные порядки сделались страшной привычкой. Сущность Разумовского была воистину демонической. Как иначе объяснить ангельски светлый лик опричника, притягивающий каждой своей чертой, каждым движением губ или глаз и вместе с тем его зверски жестокую душу. В народе говаривали, что царский любимец попросту околдовал Иоанна, ведь нельзя было до конца поверить в то, что столь небесный образ может быть простой случайностью. Слухи носились о том, что обличье Разумовского — обман, отуманивший рассудок на самом деле не желавшего всех совершаемых опричниками кровопролитий царя. Однако же царских людей никто тронуть не смел, разве что станичные разбойники, орудовавшие на широкой дороге, соединяющей Слободу с "большой землёй", но и те скрывались в лесах и редко совершали свои набеги на отряды опричников, скорее на купцов да на прочий заплутавший люд. Вот и теперь грёминская деревня оказалась не в силах сопротивляться совершенно безнаказанному налёту душегубцев, которые решили позабавиться и выкрасть с десяток местных девиц, чтобы порадовать свою душеньку перед заутреней. — А ну, сторонись, хуже будет! — кричал один из вершников не успевшему укрыться старику-крестьянину, и лупил его тяжёлым кожаным кнутом так, что вся голова бедняги истекала кровавыми ручьями. — Не пугайся, красавица, али не любы мы тебе? — издевательски вопрошал у посаженной силой на коня девушки другой, страшно улыбаясь, как будто пытаясь понравиться несчастной. Разумовский всю сечь зловеще молчал — но красноречивее любых возгласов говорили за него меткие удары плетью и несколько удачных попыток затоптать сельчан. Белоснежный конь хоть и сопротивлялся вставать копытами на поваленных на землю людей и давить их заживо, но под напором деспотичного всадника всё-таки выполнял безжалостный приказ. — Глядите, как Серёжка их! — Так и надо с земщиной проклятой, давай ещё! — Так их, так их! Наперебой доносились голоса душегубцев, и это, кажется, только пуще подстрекало красавца-палача. Наконец, он показал рукой сигнал к отходу от деревни, резко поддал коню и скрылся за редкой рощицей вместе с другими. Только чёрные спины мелькнули на горизонте, точно прыткая стая воронья. Весь отряд направился к баням, что стояли на южной окраине Слободы, чтобы там совершить задуманное с похищенными девицами. Жалобные девичьи стоны доносились из предбанника. — Ай, ты, Серёжка, чего девицу себе не берёшь, ты больше нас всех заслужил позабавиться с красавицей! — опричники, сидевшие на лавках, кто без кафтана, кто без рубахи, весело рассмеялись. — Да он ведь и сам краше любой девицы! — сказал кто-то из них, явно здорово подвыпивший, и смех резко смолк. Каждый из присутствующих знал, что обращать внимание на сей "недостаток" Разумовского — себе дороже. Разъяренный Сергей подбежал к сделавшему "комплимент" с клинком и ей-богу перерезал бы ему горло, да только вовремя опомнился, что царь не потерпит убийства опричника без его на то ведома, пусть и своим любимцем. Потому он лишь яростно вонзил клинок в стену предбанника и с громким хлопком двери вышел прочь, враз оседлав коня и поскакав со злости во всю прыть куда глаза глядят. "Эти гнусные распутники не достойны служить в милости царя! Носят монашеское облачение, давали обет на верность государю — а сами, чёрт знает что! До чего малодушные людишки! Да кто бы царю служил, кабы не я, кто бы вырезал подчистую неверных, эту земскую погань? Некому было бы выметать с земли русской измену, коли не я!" Такие мысли проносились в голове у Разумовского, в то время как конь незаметно для него самого уже что есть мочи скакал вдоль широкой слободской дороги, будто подгоняемый лютым лихом. Когда Сергей вразумил наконец, что отъехал от окраины Слободы уж с два десятка вёрст, он опомнился и остановил коня, резко натянув поводья на себя, так что тот громко заржал и встал на дыбы. Опричник поторопился развернуться, чтобы поскакать назад в Слободу, но не тут-то было. Вдруг из кустов орешника, что росли по бокам дороги в плохо просматриваемых низинах послышался пронзительный свист. То был сигнал удалого атамана Волка своей шайке к нападению. Станичники караулили заплутавших в сумерках путников с целью разжиться добром, прихваченным страдальцами с собой. Горе было тому, кто попадался этой грозной шайке в разгар разбойной охоты, и на сей раз этим несчастливцем повелось быть красавцу-опричнику.