И рдели ланиты пред взором твоим

Станичники в здешних краях наводили страх на многих – по большей части тем, что сами никого не боялись. Не мог напугать их разгул кровожадных опричников, не пугали их и набеги степных вражеских всадников, которые то тут, то там переходили южные границы Руси. Многие из разоренных царскими душегубцами крестьянских мужиков присоединялись к станичным казакам, меняя честную жизнь на разбойную, потому что иных путей в столь тёмные времена они не видали, да их, по правде говоря, и не было. Шайка в пару десятков разбойников по сигналу своего атамана вывалила на дорогу и преградила путь Разумовскому. В выпученных глазах его испуганного коня отражались огни дюжины светочей, что держали в руках казаки. Они грозно размахивали увесистыми кистенями, а к бокам их тёмных кафтанов были привязаны палицы и сабли. Станичники пытались понять, кто им попался на сей раз. — Гляди какой! — Наряд-то слободской. — Ужель приспешник царский? Их главарь, звавшийся Волком, стоял чуть поодаль, присматриваясь к пойманному вершнику. Атаман был высок и статен, в суровых чёрных глазах его читались беспредельное спокойствие и сила духа. В плечах он был широк, в руках по-богатырски могуч – будучи грозным хозяином широкой ночной дороги, своим мощным видом он навевал страх. Вместе с тем, его глубокий тёмный взор не пылал кровожадной яростью, но был холоден и неприступен, точно скала. — Вяжи его, братцы, то опричник проклятый! — вдруг приказал Волк, узнав душегубца по чёрному одеянию и метёлке, привязанной к коню сбоку — отличительному знаку опричников. Во тьме ночи он не разглядел лица всадника. Станичники набросились на Разумовского, пытающегося сопротивляться. Но сопротивление это имело мало проку, ведь он был один против нескольких десятков людей Волка. Разбойники накинули на голову опричника льняной мешок и туго привязали толстыми верёвками его руки к телу, а ноги связали друг с другом. Даже в таком безвыходном положении Сергей продолжал вырываться из пут, не желая мириться со своей ролью жертвы, однако ж дело было сделано. — Прыткий до чего, — усмехнулся Волк в сторону пленника, жестом указывая шайке сойти с живой добычей с дороги в низину к оставленным неподалёку коням, – а ну, утихомирься, иначе порежем прямо тут! Вся казачья ватага направилась к своим коням, ведя под узцы белоснежного коня с серебряной гривой, чьего связанного хозяина несли три пары рук. Пленник и правда утихомирился, то ли оттого что выбился из сил, то ли отхватив по голове наконечником кистеня одного из разбойников. Оседлав коней, казаки направались к своему лагерю, который разбили на пустынном берегу мелководной реки, пролегающей рядом с лесом. По прибытии станичники развели костёр и собрались около него, дабы решить, что делать с пойманным всадником. Они сели полукругом у костра, а связанного по рукам и ногам опричника пристроили рядом, позабыв снять мешок с его головы. — Кафтан дорогой, позолотой расшитый, невесть сколько дадут за него, — говорил один из казаков. — Ай, да и конь белый-белый, грива серебром отдаёт, продадим, дак тут же и разбогатеем, — вторил ему другой. — Это всё верно, — заговорил Волк, — да только ещё и с самим опричником впору разобраться. Эй, Ванька, готовь раскалённые прутья, не заслуживает душегубец проклятый жизни. — Ох, как я его сейчас! — отвечал Ванька, — помню на деревню нашу понабегали они в начале лета ещё, да избы поджигали, и нашу не пожалели! — Негодники! — Чтоб пусто им было! — Сейчас за всё отплатит опричник окаянный, — кричали наперебой разбойничьи голоса. — А ну, Митька, мешок-то сними с головы его, может скажет чего перед кончиной своей, — со смехом сказал Волк, пристально следя за притихшим пленником. Митька пододвинул обездвиженного Разумовского к Волку и освободил его голову от мешка. Диво предстало взору атамана. Запутанные рыжие волосы в свете огня отдавали червонной бронзой и беспорядочно падали на лицо опричника. Сердитый взгляд невольника не блестел страхом, хоть и то, что вскоре он будет без всякой пощады убит казаками, было ясно как день. Глаза его напротив – торжественно, без единого намёка на испуг слепили тёмным золотом, будто вбирая в себя весь жар потрескивающего напротив костра. Горделивая ухмылка, которая любому другому придала бы оттенок до нелепости тщеславный, его лицо делала неприлично притягательным, будто и без неё оно не было ангельски прекрасным. Несколько секунд атаман зачарованно глядел на представшего пред ним пленника, как вдруг послышался голос Ваньки откуда-то сзади: — Готовы прутья! Сейчас сгубим опричника проклятого! Волк встрепенулся, отходя от секундного наваждения. "Да что ж за дьявол сущий! Красен будто девица какая, ворожбу он что ли наслал на обличье своё? Разум мой словно помутился", — пронеслось в голове атамана. Не выказывая своего замешательства, он заговорил твёрдым голосом. — Как звать тебя? В ответ молчание. С кем с кем, а с разбойниками не будет вести разговор царский приспешник, тем паче главный любимец Иоаннов. — Дело-дрянь, Волк. Не будет он говорить с нами, ты на рожу-то погляди его! — брезгливо заметил Митька и плюнул в сторону опричника. Разумовский среагировал на оскорбление попыткой вырваться из пут, но они сковывали его движения прочно, отчего попытка эта выглядела жалко. Казаки засмеялась. Они вопрошающе поглядели на своего атамана, и тот вновь обратился к невольнику. — Не желаешь, значит, разговора с нами вести? Презираешь нас, аль язык проглотил? В ответ только обжигающе-злой взгляд. — Что ж… Мгновение Волк помедлил, не до конца понимая, что чувствует. Отчего казавшаяся непоколебимой мысль о том, чтобы погубить окаянного, теперь стала видеться сомнительной? "Негоже жалеть душегубца! Будь он ангел, будь он чёрт — видать, глаза мои обманываются, его колдунством отуманенные!" — Покончим с ним, братцы! — сопротивляясь томительному сомнению и стараясь скрыть думу свою тяжкую от шайки, скомандовал Волк. Пара станичников взяла Разумовского за плечи и потащила к раскалённым прутьям, дабы совершить расправу над ним. Пройдя не боле пяти аршин, опричник, чуя свою близкую смерть, отчаянно кинулся в самое пекло пламени, совершая нечеловеческое усилие, чтобы вырваться из рук сопровождавших его казаков. Они бы тут же поймали его, только того не позволила на мгновение сковавшая их оторопь от изумления тем, что пленник так бесстрашно повалился прямо на костёр. Льняная верёвка начала дымить и истончаться под языками пламени, а одеяние Разумовского загорелось. Пользуясь суетой, которую сам же и создал, он побежал прочь от лагеря, неся за собой яркий огненный хвост, спугнувший казаков. Пламя жгло спину, но Разумовский продолжал бежать, пока не заприметил коня, видимо слабо привязанного к лагерному коновязному столбу и теперь свободно разгуливающего вдоль реки. Не дойдя четверти версты до коня, опричник бросился спиной в реку, чтобы потушить огонь, который бы сгубил его, прогори он ещё немного. Ледяная вода загасила боль, но было ясно, что страшные шрамы от ожогов, полученных этой ночью, останутся навсегда. Через мгновение Разумовский уже подкрадывался к отвязанному казачьему коню. Удача оказалась на стороне опричника. Конь стоял спокойно и пил воду, не замечая Разумовского. Вдруг кто-то схватил его за локоть. — Ты… Опричник был уверен, что никто из ошарашенных разбойников не побежал за ним. Так оно в сущности и было, однако не из-за того, что казаки все разом побоялись опалиться в попытке поймать обезумевшего пленника, но потому что в погоню кинулся лишь Волк, ясно давший понять шайке, что желает в одиночку настигнуть опричника. Это было в общем-то разумным решением, ведь река находилась совсем недалеко, потому идти седлать коней смысла не было, а пешая погоня всей ватагой создала бы пустую давку. Волк сжимал локоть Разумовского, от которого резко пахло палёным сукном. Они столкнулись взглядами. Атаман понимал, что может прямо сейчас отвесить опричнику смертельный удар дубинкой, но смутное сомнение, которое под этим чарующим золотистым взглядом становилось всё сильней, сковывало его решимость. Разумовский легонько дёрнул локтем, понимая, что этот широкоплечий разбойник властен решить его судьбу прямо здесь, и потому остерегаясь резких движений. Волк почувствовал это едва заметное движение опричника и отчего-то — сам не до конца понимая, что он делает — разжал свою ладонь, выпуская локоть опричника из неё. Сергей тут же воспользовался шансом: враз метнулся к коню, резво оседлал его и поскакал прочь что было силы.