И рдели ланиты пред взором твоим

— Отчего же теперь не смотришь на меня, голову повесил, будто зверь раненый, — расстраивая повисшую в воздухе тишину, заговорил Разумовский, желая взглянуть в лицо Волка теперь, когда тот вымолвил своё постыдное признание. Атаман не двинул головой — до сих пор смутный страх потерять себя в прекрасном золотисто-карем взгляде преследовал его. "С глаз — долой, из сердца — вон!" — Знать, не желаешь боле говорить со мной, да и смотреть на меня — не смотришь... — укоризненно начал опричник и сделал шаг навстречу атаману. — Ведь пленник ты мой теперь, и я судьбу твою решаю. Вдруг Волк поднял голову и впился очами в опричника. Не было у него больше терпения выслушивать речи Сергея, не было силы противиться желанию ещё раз взглянуть на красавца, как ни старался он унять зов сердца своего. Глаза Волка блистали чёрной ночью, смотрел он на Разумовского будто не ими вовсе, а самой душой своей. На лице атамана виднелись следы пленения — засохшие раны то там, то здесь, пятна дорожной пыли и давние шрамы нелёгкой разбойной жизни. Волосы его были растрёпаны и беспорядочно кусали чело и виски. Увидел это Сергей и тут же исполнился к атаману сочувствием — никто ещё не вызывал в опричнике такого нежного сострадания, ко всем он был жесток, кроме разве что царя, которому верно служил. Но то, что испытал он, глядя сейчас на Волка, было чем-то иным — кажется, подобные помыслы впору питать к девкам, однако ж к ним опричник, сколь помнил себя, был равнодушен. Теперь же открылось Сергею нечто небывалое, и жизнь его прежняя уж не могла оставаться той же. — Ну вот, смотрю я на тебя, на опричника окаянного, а сердце так и терзается ангельским ликом твоим, — заговорил Волк, уж не боясь ничего: будь что будет, казни не избегнуть ему, а думу тяжкую держать при себе уж не было сил. — Заворожил ты меня, мочи нет. Вспыхнули огнём ланиты Разумовского, в груди будто птенец обезумевший забился, и не знал он, что и ответить на слова Волка. Атаман же, заприметив этот румянец, сам того не сознавая озарился широкой улыбкой. Сергей сделал ещё несколько шагов к пленнику, так, что мог коснуться своею белою рукою его улыбающегося лица, и легонько дотронулся до щетинистой щеки атамана — сей жест краше любых речей передал Волку ответ на последние слова. Руки его были связаны за спиной, из-за чего ответить на касание Разумовского ответным жестом десницы он не мог. И посему он повернул голову, зарываясь своими устами в ладонь опричника. Точно прирученный зверь, любовал он драгоценную руку стоящего напротив Сергея — покорённый и счастливый. Опричник глядел сверху вниз на Волка, что нежно целовал его перста с сомкнутыми от упоения очами. Он понимал, до чего неправильно то, что делается сейчас между ним и пленённым разбойником, однако ж остановить происходящее не мог. — Скажи мне имя своё, настоящее — то, что мать с отцом дали, — обратился к атаману Сергей, не отстраняя от его губ своей белоснежный длани. — Давно уж так не зовут меня, но тебе поведаю, что Олегом наречён я был, — тихо, чуть дрожащим от волнения голосом, сообщал Волк, глядя исподлобья на опричника, — а тебя ведь Сергеем звать, коль верно услыхал я от других. — Да, услыхал ты верно. — Серёжка, ай, Серёжка, зазнобой мне своей тебя назвать — и гореть в аду за тяжкий грех. А ведь и не могу я иначе теперь, ведь вижу, что и ты во мне узрел чего; и рдеют ланиты твои пред взором моим, и ладонь твоя — устам моим услада. Тебе казнить меня поручено — пускай, не боюсь я смерти верной, не страшусь головы лишиться, уж пожил я на свете… Сверши, что должен, да только дай прежде наглядеться на тебя, налюбоваться красой твоей небесной. — Говоришь ты со мной, как с девкой какой, и не могу я в толк взять, отчего приятно мне это… — Приятно? Приятно… О, свет мой, Серёженька, мне слышать это от тебя — всё равно что мёд душистый пить, — задыхаясь от восторга говорил Волк, — ужели я тебе по нраву, ужель позволишь ты мне вдоволь насмотреться на тебя пред кончиной своей? Разумовский стоял, оторопев — от речей Олега ему было и сладко, и дурно. Понимал он, что то, что пробудил в нём лихой разбойник — грешно, и будет воздано за то ему стократ; но не властен был над собой — хотелось ему говорить с атаманом, хотелось заключённым быть в объятия его широких мужицких плеч. Волк всё смотрел на него, не отрываясь, и за взгляд этот любая девка полжизни отдала б — ведь то был взгляд истинного чувства. Всю душу свою вручал Олег палачу своему: "терзай меня, сколь хочешь, загуби меня, властвуй надо мной — только дай ещё мгновение видеть тебя" — говорил тот взгляд. Несколько времени стоял опричник, скованный тяжким раздумьем. — Да пропади оно всё пропадом! — наконец вскрикнул он и припал к спине Волка, присев на одно колено, дабы высвободить его руки из тугих пут. Глаза Волка заблестели диким восторгом и как только его руки были свободны, кинулся он расцеловывать алые уста Сергея. — Мы можем убежать с тобой, слышишь? — задыхаясь любовным волнением, начал Разумовский, — в Слободе тебя казнить я должен, а коли не выполню приказа царского, то и тебя повесят, и мне погибели не избежать. — Да как же бежать тебе, ведь опричник ты — это я вольный человек, на Волгу вернусь, да продолжу жизнь разбойную, а ты с царём — одно, нельзя тебе бежать. — Да как ты не поймёшь — коль убежишь один ты, не будет мне жизни в Слободе; уже я изменил царю, впустив тебя в сердце своё, теперь пути назад мне нет. — Ах, Серёжка, ужели предназначены друг другу мы с тобой… — С тобой на Волгу убежим, свыкнусь я с жизнью вольной — век гореть мне в адском пламени за то, что помыслил супротив царя, да ведь не властен я над тем, что люб ты мне теперь. — Не верю счастью своему, мой свет, мой лада ненаглядный! Не верю, что бежать со мной готов ты, — чуть не плача от счастья, молвил Волк и всё покрывал дивное лицо опричника лобзаньями, да нежно обнимал его за стройный стан, а тот с охотой отвечал его любовной ласке. Между тем день медленно клонился к ночи, и уж накрыли Слободу первые сумерки. Разумовский знал, что бежать надо было либо сейчас, либо уж никогда. Он ведал, как неприметно добраться до конюшен, чтобы привести к темнице двух коней. Под покровом сумерек предприятие это удалось ему удачно, и вот к полуночи они уж были за несколько вёрст от Слободы. Два всадника быстрее ветра мчали по широкой дороге навстречу неизведанной судьбе. Два сердца были иль обречены на грешную любовь — иль ода́рены этою любовью… Скакать до Волжских пределов им оставалось около трёх дней — благо коней Разумовский достал выносливых, а посему обошлись беглецы лишь парой привалов, которые устраивали они не столько ради отдыха, сколько ради того, чтобы вдоволь друг на друга наглядеться, наслушаться речей друг друга, да неге сладостной отдаться. Уж недалёко оставалось до матушки-Волги, как вдруг услышали двое всадников топот коней, доносящийся с юга, да свист недобрый. Сразу смекнул Волк, что то были недруги, переходящие через южные границы Руси. О набегах татарей в этих краях было хорошо известно, и боялись тех набегов здешние деревни. На горизонте показалась совсем небольшая ватага вершников в меховых шапках с острыми колпаками, и Волк с Разумовским поспешили укрыться в зарослях орешника, растущих по краю дороги. Когда ватага с шумом, оставляя за собой клубы дорожного песка, промчалась мимо них, всадники выбрались из своего укрытия и уж собирались снова отправиться в путь. Они переглянулись, с улыбкой кивнув друг другу о том, что оба пустятся сейчас галопом, но вдруг глухой удар послышался со стороны Сергея, и он выпустил из рук поводья. Оказалось, кто-то из вражеской ватаги ненароком обернулся, заметил схоронившихся в кустах путников и пустил роковую стрелу в их сторону. Всей гурьбой воротиться татаре не стали — видать, пара наездников казалась им малой добычей, да и спешили они больно. Однако ж стрела попала в свою цель — прямо в спину Разумовского прилетела она, пронзив грудь его. Олег в ужасе спешился с коня, чтобы подхватить падающего друга под руки. Он видел, как древко стрелы пронзало спину Сергея, а из раны густой струей вытекала бордовая кровь. Разумовский из последних сил улыбался успевшему уберечь его от падения с коня Олегу. Волк попытался вытащить стрелу, но рана, что она оставила, кровоточила слишком сильно, и Сергей уж потерял много крови, да и шрамы от ожогов на спине, полученных совсем недавно, не зажили до конца, что тоже сыграло не в его пользу. Волк держал Разумовского на своих руках, и впервые он испытывал страх — настоящий страх, что заволок его чёрный взгляд горячими слезами. Страх потерять его. Ещё ни разу в своей жизни он не боялся ничего так сильно. Сергей истекал кровью и вот на дорожном песке под ним уж ширился червленый след. — Видать, Господь воздал мне за грехи мои так скоро, — сиплым ослабленным голосом заговорил Разумовский. — Молчи, Серёжка, ничего не говори — спасу я тебя, спасу, — с надрывом перебил его Олег, в ужасе понимая, что спасти своего ладу ненаглядного уж вряд ли можно. — Ах, Олег, не спасти уж меня — пришла за мной кончина моя, — продолжал Сергей. Слёзы катились из глаз Волка — от того, что видел он как жизнь покидает дорогого друга, и от сознания бессилья своего пред этим. — Сгубил тебя красой своею, себя сгубил, приняв на душу грех страшный — всему моя вина, — совсем глухим шёпотом молвил Разумовский. — Пред Господом теперь отвечу я за грехи свои, за любовь свою к тебе, за то, что отвернулся от царя… — Ты страшно говоришь, Серёженька, всё не то ты говоришь, мой милый, ох, горе, горе! — навзрыд сокрушался Волк. — Простись со мной теперь, пока уста мои ещё горя́чи, — произнёс наконец Разумовский, силясь улыбнуться Волку в последний раз. Олег прижался своими губами к побледневшим устам возлюбленного, и в это самое мгновение Серёжа испустил свой дух. Какая-то часть Волка умерла в тот миг — и, кажется, сребром раскрасились виски его от пережитого горя. Он достал из-за пояса клинок и отрезал с головы Сергея прядь огненных волос. Всю оставшуюся жизнь Волк носил эту прядь у сердца рядом с распятием.