И рдели ланиты пред взором твоим

Недолго длилась погоня. Кони во всю прыть мчали вдоль реки – впереди неслась шайка, а чуть меньше чем за полверсты её нагоняли опричники. — Уж близко они, — кричал Ванька, оглядываясь через плечо. — Не боись, мы их скорее! — подбадривал Волк. Атаман скакал в хвосте разбойничьего табуна, оценивая расстояние и возможности шайки оторваться. Вдруг его конь громко заржал и спотыкаясь, повалился на круп, сбросив с себя наездника. То коварные опричники начали пускать стрелы в нагоняемый табун, и, хоть шансы попасть в цель на таком резвом ходу были малы, всё ж им удалось ранить атаманского коня, чему они были рады неимоверно. Главарь вольницы только и успел крикнуть: “Скачите братцы, что есть мочи, меня оставьте!” Послушались станичники подбитого атамана своего и поскакали прочь, оставив позади отряд душегубцев царских, которым, вестимо, довольно было и его, коли не помчались они за остальными разбойниками после того, как подшибли Волка. Опричники окружили упавшего наземь наездника, и Разумовский тут же признал в нём главаря казачьей шайки. — Ай, и удача с нами, ребята, самого атамана подбили мы, будет он ответ нести за разбойников своих! — возбуждённо, почти нараспев заговорил Разумовский. В голосе его слышалась необыкновенная радость, а улыбка казалась диковинной, ведь привычная для душегубца кровожадная ухмылка, теперь сияла выражением чистого восторга. Столь ликующее расположение духа передалось другим опричникам, и они поспешили ввязать атамана в торока, а тот и не противился шибко, сознавая, что участь его решена. Быть может, смирение Волка было также следствием его недавнего переживания — ведь грёза ночная всё никак не шла из головы, хоть и запрятал он сон свой грешный глубоко за душу. Но теперь, мельком видя пред собой опричника, что так и манил его во сне, Волк терялся: вроде и приятно было глядеть на красавца вновь, однако ж признаться в том себе было соромно. А что до казни, вестимо ждущей разбойника в Слободе, то она отчего-то не тревожила теперь атамана — молился он, да Господу вверял свою судьбу. Разумовский всю дорогу с любопытством глядел на связанного казака и вдруг ясно понял, что именно малодушие станичника, выказанное ночью там, на реке позволило ему избегнуть погибели от рук шайки. Во всей суматохе и нетерпении отомстить он даже не придал должного значения тому, отчего грозный разбойник так мягко обошёлся с ним. Просто принял всё за небывалую удачу, однако теперь взялся поразмыслить о событиях прошедшей ночи. Знал Разумовский, что не терпят вольные казаки слободских людей, знал и о том, что грозный главарь шайки не мог ни с того ни с сего упустить пойманного опричника — на то была какая-то весомая причина. Терзаемый этим вопросом, Сергей уж на подступах к Слободе поравнялся с конём, на котором громоздился связанный атаман, и глянул украдкой в его усталое лицо. Чёрные глаза пленника по-звериному блестели, брови были нахмурены тяжкой думой — точно неприступная скала пошла роковой трещиной, точно холодное сердце растопилося огненной красой. Всё понял вдруг молодой опричник — и то, отчего так смиренно атаман принимал свою судьбу теперь, и то, отчего взгляд его этой ночью на реке был так пронзителен, и то, почему проявил он той же ночью постыдное малодушие. Понимание это обдало опричника ушатом ледяной воды и смутило его решительную жестокость, которая до этого момента не покидала сердце душегубца ни на миг. Теперь же, сознавая чувства, что таились в душе грозного атамана, тьма сомнений окинула тучами всё, что Сергей знал до этого. И вот смотрел он на главаря станичного совсем иным взором. Пока неспокойные мысли захватывали Разумовского, уж оказались опричники с пленником в Слободе, да поспешили на суд царский разбойника представить. Войдя в палаты, они повели атамана к Иоанну — двое опричников держали его под руки а впереди шёл Разумовский, с видом кровожадным и дерзновенным, однако ж то была лишь притворная личина, ведь на деле сердце опричника пребывало в томительном смятении. — Вот, царь-батюшка, сыскали мы шайку казачью в лесах, да подбили их атамана, ответ будет держать за все их злодеяния разбойничьи, — уверенно начал Разумовский. — Как звать пленника, пусть отвечает, — вопрошал царь. — Волком все зовут меня, государь, с Волги я пришёл сюда, — спокойно отвечал казак. — Людям слободским вы проходу не даёте, опричников моих не жалуете, что на то скажешь, казак? — продолжал царь. — Скажу только, что живём мы жизнью вольной, и уж теперь готов ответ я пред Господом держать за грехи свои, — смиренно говорил Волк. — Что же, казнён ты будешь в таком случае уж завтра, — властно выносил приговор царь, — да пусть сам Серёжка в темницу отведет тебя, да казнь свершит на рассвете. — С радостью сгублю я непокорного, — с ложным воодушевлением вторил Иоанну Разумовский. Заметил то притворство Иоанн, иль повезло Сергею остаться нераспознанным в своих помыслах касательно Волка, да только царь всегда зрил в корень. Разумовский это знал и прекрасно понимал, сколь много он ставит на кон, позволяя себе мысли недобрые. На пути в темницу Сергей со связанным по рукам и ногам Волком, которого тащили пара других опричников, шли, не проронив ни единого слова. Они мельком посматривали друг на друга, так, чтобы ненароком не соприкоснуться взглядами — Волк боялся вновь ослабеть душою под светом прекрасных карих глаз, а Сергей не решался увериться в истинности домыслов своих касательно того, что захватил он сердце атамана. Когда наконец Волка дотащили до темницы, сопровождавшие пленника опричники ушли, оставив Разумовского, чтобы тот запер темницу до утра. Атаман сидел, опустивши голову — путы стягивали тело, и был он хоть и не напуган, но сильно измождён. Разумовский уж было начал затворять дверь темницы, как вдруг передумал, не выдержав нависших в молчании вопросов, и ступил пару шагов обратно — прямо к Волку. — Ай, ты, атаман, чего ж тогда, на реке выпустил меня, ведь мог же и загубить; теперь бы не сидел ты тут, не ждал казни своей, — спросил Разумовский с видимым любопытством. Волк несколько времени молчал, осмысливая вопрос и будто подбирая верные слова для опричника. — Затуманился мой разум этой ночью, сам не знаю, отчего отпустил тебя, — понуро говорил Волк, не глядя в глаза Сергею. — Что ж значит это? Ты ведь атаман, хозяин большой дороги, отчего такая слабость? — Разумовский хотел узнать, что было в душе Волка, хотел дойти до сути, увериться иль усомниться в догадках своих. Захватывала его мысль о том, что может завладеть он сердцем атамана, ему даже нравилась эта мысль, и кажется, сам Волк ему отчего-то тоже нравился. — Красен ты больно, ох красен. Знаешь ли о том? Вот и… — Волк чуть помедлил, будто не решаясь вымолвить заветные слова, — вот и очаровался я красой твоей. Разумовский стоял ошеломленный. Он конечно знал о том, что лицо его диву подобно, однако ж страшно не любил это свое свойство, и если кто обращал внимание на то — нападал без жалости, будучи оскорбленным. Но теперь, пораженный откровенностью Волка, он медлил с ответом. Ни гнева, ни обиды не чувствовал он теперь, скорее удивление и — чему даже сам не мог до конца поверить — радость.