последний звон колокольчика.

       Тёплый и одновременно прохладный ветер даёт разуму отдохнуть вдоволь. После нескольких мучительных веков бесконечной, казалось бы, войны, сил не осталось совсем. Много крови было пролито в битвах против Каэнри'ах, в Великой долине Гуй Ли, а после и всех землях Тейвата. Из вод рек, озёр и морей воздвигались горы, так и манящие в края новых архипелагов. Многие народы пали, из-за чего земли опустели. Оставшимся богам было необходимо вернуть былую славу каждой нации.        Земли разрушены. Вместо процветающих городов большинство стало руинами и тёплыми воспоминаниями тех, кто выжил.. Таких богов, как раньше, осталось только несколько: кто отстоял себя и свое право. Чуждо любому верить воистину тому, кто не видел собственными глазами тот ужас, что творился долгими веками. Это вписалось в историю и жизнь каждой семьи.        Но эта война того стоила. Земные вышли с берегов, собираясь и боготворя такого же смертного, как и все они. И только жрецы, многие посланники к Самим Архонтам, должно быть, смягчали нравы вездесущих. Они миловали земли и дарили плодородие, кое закончилось после череды восстаний. Но люди стояли на своем.        Такими были не все. Множество смертных так и не признало могущество Великих Семерых, за что сильно поплатилось. Живые превратились в механизмы, а сбежавшие — обрели проклятие бессмертия. Таких было всего несколько, и поэтому на слуху становились быстро.        Гора Хулао была единственным местом для примирения и успокоения душ Архонтов: их стол стоял во временем любимом месте, ставшем легендой для смертных и прекрасным видом для божественных существ. Архонтов и правда было достаточно много: и Соли, и Пыли, и Вихря, и Бури.. но их, воистину, осталось только трое: Моракс, Барбатос и Борей, что отрёкся от своего престола правителя так же быстро, как и ушёл восвояси.        Но их всех объединило одно: потеря близкого человека.        Моракс всегла был против войны. Это казалось ему ничтожно глупым решением проблем, нежели переговорами и действенными, проверенными способами дипломатии. И всё только потому что Гуй Чжун была рядом. Всегда. Он знал её запах, цвет волос, мягкость губ и кожи, спокойный тон, нежность рук.. Все это разом, клином застряло в его голове. Ненависть к себе и непосильная, как проклятье, любовь стали частью него. Моракс не показывал свои истинные страдания, однако пытался вернуть её, но.. Не вышло. После того, как колокольчик оказался в собственности у Пин, Архонт делал все возможное, чтобы отвлечься о другом, чуждом. Ему посчастливилось увести народ вовремя: тогда земли объединились, и контролировать новую Гавань Ли Юэ стало легче.        Барбатос же был спокоен. Только благодаря его отчаянному оптимизму получилось пройти войну достойно: чувство мести полностью его поглотило. А потом.. Отпустило. Он понимал, что криками, мучениями и страданиями остальных не вернёт своего близкого человека, и поэтому ждал. Неизвестно чего, кого и сколько, но ждал.        В отличие от Моракса, тот не пытался отвлечься.        Барбатос сильно возмужал и окончательно окреп за время этих битв. Он знал цену свободе, жизни, любви и счастью, но никак не потере и горю. На первом месте стались воспоминания. Они надолго тянули его за собой, в ту самую пропасть, бездну под ногами, из которой юный парень выбирался долго. Путаясь, будто в лозах, Архонт спал непробудным сном. Хотелось забыть, но не получалось..        Вечный сон без пробуждения, скорее всего, походил на зависимость. По крайней мере, он сам так считал. Оставляя народ в одиночестве, рискуя потерять его в очередной битве (о коей сам не узнает), ему думалось тяжело.        Места у столов пустели. Теперь, спустя столько времени, изменилось абсолютно всё: небо перестало быть таким голубым, облака затянули тёмной пеленой небеса, а красный, почти чёрный дым со вкусом гари клубился туманом у земли. Трава все ещё тлела, растения медленно гибли. Животные прятались, старались выжить любыми способами, теснились. Это все становилось жутким и одновременно грустным.        Теперь же божества поменялись местами с теми, с кем боролись. На месте Декарабиана сидит новоиспеченный неизбранный правитель Барбатос; стул Осиала покрыт чёрной тканью, на чьей чаша морской воды, Хеврии — чаша с солью; Гуй Чжун — стеклянный колокольчик.        Барбатос мягко гладит по спине Моракса и, будто убеждаясь сильнее в своих предположениях, спрашивает: — Скажи, теперь все изменится?        Моракс не выдержал. Он стукнул по столу своей каменной рукой и, взмыв высоко в небо, заревел. Дикий, нечеловеческий крик бушевал над городами. Ему не хотелось верить в то, что теперь будет. И не важно, как и с какой скоростью это случится.        Барбатос, видя происходящее, сбугрился и, окутав Моракса своим ветром, утешал мелким, робким, и даже слегка фальшивым перебиранием струн лиры. — Мне ужасно тяжело без неё. Это моя вина! — заревел вновь правитель. — Только моя.. Не оставь её тогда одну, сейчас... — и, как дитя, опустился обратно.        Барбатос поднялся и, подойдя ближе к своему товарищу, крепко прижал к себе его форму. — Я знаю те же чувства, правда моя утрата с твоей не сравнится — серьёзно ответил Барбатос. — Мне не даны такие сильные ощущения, эмоции.. к кому-то живому, кроме.. — и молчание.        Они оба чувствовали эту нескончаемую горечь. Обида на самих себя заставляла буквально лезть вон из кожи, лишь бы не знать этого времени. Отречься от своих мест казалось, наверное, более логичным, чем раньше, однако.. Города погрязли в разрухе, голоде и холоде. Это сделалось бы только личным эгоизмом. — Знаешь, Моракс.. — начал Барбатос. — Если однажды мне повезёт пропасть в лесах Моднштанта, то.. Принесёшь мне на могилу ветряные астры? — улыбнулся, выговаривая последнюю фразу так искренне, как не мог ранее.        Щелчок. Моракс буквально застыл после этих слов. Он ожидал, что такое однажды могло произойти в его голове, от самого себя или другого.. И воспринялось бы это, право, как шутка. Однако теперь казалось всё куда более серьёзным, чем ранее.        А что, если это действительно конец? Неужели, потеряв близкого человека, мы теряем самого себя? Есть ли жизнь после всего этого?        Моракс обернулся и, крепко прижав к себе юнца, поцеловал в лоб. Его каменные губы были горячими, однако такими жёсткими, что на лбу Барбатоса мгновенно остался небольшой рубец от ожога. — Не говори глупостей. Нам с тобой ещё народы вести. — продолжил старший.