Magic of hearts

      Жаркое солнце нисколько двух молчаливых путников не жалеет, густой лес как несколько часов сменился просторами бескрайних полей. Дом рядом, он близок как никогда, но можно ли его теперь назвать домом? Юнги давно уже таковым его не считает, но отчего-то все равно нутром всем трепещет. Родные края все-таки. Прекраснее лугов Ласнорлея, находящихся близ окрестностей деревеньки нэко, не сыскать. Цветы всевозможных сортов и оттенков вокруг изобилуют, в красоте соревнуясь друг с другом. Стайка желтых трясогузок в траве выискивает жучков, бабочки яркими искорками с одного на другой бутон вспархивают, унося на крыльях сахарную пыльцу. Сладок и сам воздух, легкое головокружение вызывает, но приятное, как от вина пряного. Сердце Юнги не выдерживает, до боли сжимается и выпустить зверя дикого просит на волю. Нельзя. Чонгук строго настрого запретил, а как бы хотелось… Всего-то и нужно что ненавистное украшение с шеи снять. — Сними его. Отпусти себя, — прерывает Чимин затянувшуюся тишину. — Опять в мои мысли лезешь? — огрызается недовольно нэко. — Как наглости только хватает? — Мне и лезть не приходится. У тебя на лице все написано, — улыбается как ни в чем не бывало суккуб. — И раз уж тебя эта тема так беспокоит, поясню: я не имею привычки копаться в твоей голове, но иногда оно как-то само получается. Не поддается контролю, благо, что твои ментальные барьеры устойчивы, большую часть мыслей скрывают.       Мин недоверчивый взгляд на спутника скашивает, но тот, кажется, и вправду не врет. Идет рядом миролюбиво и пейзажем, раскинувшимся перед собой, наслаждается, что несколько выбивается из устоявшихся выводов о нем у Юнги. Ему с ним спокойно сейчас и уютно. Всегда бы так было. Без обманов и тягостей груза прошлого, темных над головой туч. — Чонгук сказал, что мне нельзя в ближайшее время оборачиваться, — отвечает после некоторого молчания омега. — Не строй из себя котенка послушного, прелесть. Мы ведь оба знаем, что ты не такой, — подмигивает Чимин, забирая из рук опешившего нэко рюкзак. — Если сильно хочется, то можно. Ничего не случится с тобой.       Юнги губу закусывает, однако ничего со своим и желанием зверя внутри не может поделать. Потому что и впрямь хочется очень. До покалывания на кончиках пальцев и пресловутых в животе от предвкушения бабочек. — Как я мечтаю, чтобы ты его разбил, а не оберегал, как я того сейчас попрошу, — вздыхает нэко, сапфировое украшение с шеи сдергивая, отчего облик человеческий моментально звериным сменяется.       Сапфир, искрясь лучистыми гранями, одиноко в траве остается подле ног Чимина лежать. Пантера на всей скорости уносится прочь. — Когда-нибудь непременно, — подняв драгоценную вещь, шепчет суккуб, до боли ее сжимая в ладони.

Твоей шеи только мои поцелуи касаться должны.

      Зверь величественный, грациозный, рык радостный издает, на полном ходу в воздух игриво подпрыгивает, птичку пытаясь поймать. Не всерьез, скорее игриво. Бежит дальше, пройденных расстояний, усталости не замечая. В ручей студеный, запрятавшийся в небольшой рощице, с разбегу ныряет, распугивая неоновых рыбок и мириады бриллиантовых брызг во все стороны поднимая. Пьет ненасытно и жадно, юрким, шершавым язычком умело орудуя. Нет для него нектара вкуснее, чем родники мест, с детства знакомых. Задумывается на этой мысли на несколько долгих секунд и фырчит, придя к не самому радостному для себя выводу. Есть. Чертов глинтвейн. Неумолимо хочется, если не глотнуть его, то хотя бы почувствовать. Тянет к Чимину Юнги, но особенно, как оказалось, тянется к нему его сущность кошачья.       Нэко, не отдавая себе отчета, обратно со всех лап несется, отказаться от подспудного желания даже не помышляя. За считанные минуты его появления источник находит и с прыжка в траву валит, гладкое лицо вылизывать начиная.       Не удержавший равновесия демон в полевых цветах утопает, несколько шокированный столь бурным проявлением чувств. Не пытается отбиваться, наоборот, руки к большой кошке тянет, поглаживает ее блестящую на солнце гладкую шерсть. Пантера на незамысловатые ласки хвостом радостно мотыляет, довольно урчит, время от времени проходясь языком по скулам мужчины. — Ласковый какой. Как тогда насчет нового прозвища лично для тебя, киса? — смеется суккуб, — На кроху ты явно не тянешь.       Зверь мявкает возмущенно и, чуть привстав, лапой по его груди ударяет, отчего Чимин только больше заливается смехом, подразнивая своего истинного: — Сахарком будешь. От тебя в этом облике сильнее пахнет сладкой брусникой.       Юнги глаза неоновые закатывает, что в облике пантеры презабавнейше смотрится, затем рядом ложится в траву, не зверином языке ворча себе под нос что-то.       Демон сидячее положение принимает, травинки с себя стряхивая. Самую яркую веточку незабудки срывает и за ухо цепляет нэко. Нэко на него удивленный взгляд поднимает и, как будто что-то решив для себя, с места встает. Отойдя в сторону от суккуба на несколько метров, в цветы под лапами внимательно вглядывается, а заприметив то, что искал, в зубы оное берет и, удовлетворенный проделанной работой, возвращается к спутнику. — Гентиана? Почему именно она? — интересуется Чимин, рассматривая неожиданный презент от Юнги, — Оттого ли, что простой люд зовет ее горечавкой? Мягко намекнуть мне решил, что я запредельно горяч? Оригинально, сахарок.       Пантера лапой ему по лбу бьет и спиной к нему поворачивается. Глупый суккуб. Одно что не первую сотню лет по земле ходит! — Очевидно, что я ошибся, хотя это и не отменяет того, что я действительно очень даже…Но да ладно. Насколько мне известно, люди в свое время с помощью этих цветов лечили чуму. Неужели я настолько тебе опротивел, что ты, сравнивая меня со столь неприглядной болезнью, решил с помощью этого цветка избавиться от меня? — наигранно грустно Пак произносит.       Юнги рычит, но не поворачивается. Понимает, что тут Чимин скорее про себя шутит, чем про него. Однако в словах его приятного мало. — Значит, остается только третий вариант, — тем временем суккуб продолжает, — Любовь в печали.       Нэко, резко подскочив на все четыре лапы, полным удивления взглядом на мужчину взирает. — Что ж, я сохраню его, но не потому что согласен с твоим суждением, а как напоминание для себя, ну и, разумеется для тебя. Печали не будет, Юнги, — целует цветок демон в знак обещания, следом в карман плаща серого его прячет. — Нам пора, если мы хотим успеть в Эньян до заката. Прости, — достав сапфир и вернув его на шею омеги, виновато улыбается.       Юнги, разглядывая свои вновь человеческие коленки, к оставшейся за ухом незабудке руку протягивает и, повторяя жест суккуба, брусничными губами к ее нежным лепесткам прижимается, тем самым отвечает ему:       «Я не забуду»

***

      Юнги как только может желание убежать прочь в себе подавляет. За горло хватается, невидимую удавку на шее пытаясь ослабить, на деле лишь на ошейник сапфировый натыкается, что, как он думает, не лучше ничем. Всего-ничего пройти остается и из-за холма деревня родная покажется. Истоптанные вдоль и поперек тропки с час назад как уже то тут, то там начали появляться, намекая, что в этом отдаленном от людских поселений крае кто-то живет. Клонящихся к земле под грузом сочных плодов деревьев не перечесть в нем. Ни одни владения столь богатым изобилием фруктов не могут похвастаться. Почва здесь уникальная, не теряет с годами своих плодородных свойств, щедро делясь дарами природы. Чуть в отдалении, на небольшой кошенной поляне несколько в яблоках пони пасутся, ностальгию при взгляде на них вызывая у нэко. Он их хозяев хорошо знает: Ким Чонин и До Кенсу — самая в свое время молодая пара Эньяна. Кенсу по жизни бесстрашным слыл и отчаянным, а когда дело дошло до самого счастливого в его жизни дня, стушевался заметно и разве что головой не бился об стенку. Смешной. Юнги тогда его успокаивал почти сутки, попутно к свадьбе готовил, из-под окна его непутевого альфу шугал кочергой. Не шибко помогло, впрочем. Чонин отлично по крышам лазить, как оказалось, умел — через чердак пробраться в дом умудрился. Мин, тоскливо улыбнувшись счастливым воспоминаниям, медленно дальше бредет. Оказавшись на перекинутом через маленькую, но шуструю речку мостике, вновь останавливается, подвисая на мечущихся меж камней рыбках-петушках.       Чимин, молчаливо встав позади, не говорит ничего, понимая, что Юнги нужно некоторое время, пространство личное. Чувствует, как внутренне он дрожит, с демонами своими сражается, как ему больно и тяжело. Даже без магической метки, что связь их окончательно бы закрепила, легко читает его, как себя ощущает, все, через что он, с ним вместе проходит. Помочь чем, кроме как рядом присутствием, успокаивающем феромоном, который отродясь не использовал, не знает. Для него боль Юнги чужда, пускай и сам участи быть семьей преданным не избежал. Однако, в отличие от нэко, Чимин ее любви, ласки не знал, оттого ему легче пережить предательство сталось. Да и методы у него совершенно другие. Чем себя напрасно сжирать, он лучше сердцами врагов отобедает, их кровью окропит землю. Так для него проще, а вот для его истинного неприемлемо. Юнги светлый и незапятнанный, кто бы что ни говорил, и таковым навсегда и останется. Чимин ему страдать, пачкать руки нежные не позволит. Лично всем неугодным внутренности вырвет и вынет души, а для омеги дорожку из каких только тот пожелает цветов вымостит. — Там дальше барьер против таких, как ты, — устало предупреждает нэко, отвлекаясь от созерцания рыбок. — Подождешь меня тут? — И речи быть не может, чтобы ты один туда шел. Я ведь здесь именно ради этого момента, ради тебя. — не терпящим возражений голосом отвечает мужчина, ладошку омеги в руку беря. — А барьер мне не страшен, если я все это время касаться буду тебя. — Но даже так… Ты ведь всех своих сил лишишься… — неуверенно выдает Юнги, но ладонь высвободить не пытается. — А чего мне среди котят опасаться? — улыбается демон, — Хотя если подумать, ты не так безобиден… Два раза уже за сегодня уложил меня на лопатки… — Паясничать будешь, и в третий, и в четвертый раз уложу, — пихает бедром его Мин и в сторону холма поворачивается, за которым простирается деревенька нэко. — А ты знаешь толк в эротических играх, прелесть. Мне нравится, — поигрывает Пак бровями, за что тут же болезненный тычок в бок получает. — И как тебя только Бэкхён не прикопал до сих пор где-нибудь, — фырчит раздраженно Юнги, потянув его за собой. — Может, я ему нравлюсь, — пожимает плечами суккуб, послушно рядом плетясь. — Тогда у меня для тебя плохие новости… Твоим гробовщиком твой же дядя и станет. — Ох, а вот это уже угроза серьезная. Зачем ты так жестоко со мной? — картинно Чимин возмущается, свободную руку к сердцу прикладывая, а уже в следующую секунду в траву от внезапной слабости в теле почти валится. — Осторожней, балда. Я же предупреждал, — отчитывает его заметно обеспокоившийся его состоянием нэко, помогая ему принять вертикальное положение. — Ужасное чувство, — кряхтит суккуб, — Спать хочу… и есть… — Терпи. Сейчас полегчает немного.       Чимин удрученно кивает. Давно он таким жалким и беспомощным не ощущал себя, и все равно упрямо за придерживающим его за талию омегой движется. Для него главное моральное состояние Юнги, а побыть пару часов простым смертным, в сравнение с чужой болью, не столь уж и большая беда.       На плечи пары тем временем вечерние сумерки плавно ложатся, солнце последним ярким лучом на тропинку, в деревню ведущую, падает, намекая не медлить. Юнги честно себя успокоить старается да не может, ища пути отступления, не вперед, а назад смотрит. Чимин в поддержке его ладошку сжимает несильно, «я здесь, я с тобой» немое послание ему шлет и, несмотря на очевидную слабость, главенство в свои руки берет, уже сам его все дальше и дальше заводит. Омега ему за это благодарен безмерно, самостоятельно он бы и к утру, наверное, не дошел, если бы вообще границу поселения переступил. Благодарен и за поддержку, попытки отвлечь его глупыми шутками. Юнги давно догадался, что Чимин не так прост. Хитрый, смекалистый, умеющий прикинуться дурачком в момент нужный. Там, где надо, становится серьезным, опасным, а иной раз обращается мягким, текучим, словно цветочный мед. Прилив-отлив, как ранее окрестил его для себя нэко. Для врагов у Чимина по жилам ядовитая ртуть бежит, в глазах холодная сталь отражается, для Юнги же — вино сладкое и теплое с серебристыми всполохами озеро. Глупец и слабак никогда бы не удостоился стать правой рукой самого Владыки, не смог настолько изощренно свою месть провернуть, в реке лавовой не выжил, Беспечности Омута не выдержал. С ним, Юнги, настолько не сблизился.       Последние несколько метров и меж холмов показывается вишневая рощица, первые огоньки, исходящие от аккуратных круглых домиков, и ручьи, коими изобилует весь Эньян. Покончившие с насущными делами жители к полянке со священным на ней древом спешат, чтобы перед ним и духами преклонить колени, за благополучие помолиться, устроить вокруг посиделки, зажечь благовония, затянуть у костра традиционные песни, потанцевать. Оное Юнги на руку. Не хочет он лишний раз никому на глаза попадаться, целенаправленно направляясь к находящемуся на самой окраине дому. Однако остаться незамеченным не получается. Слышится первый шепоток, следом второй, третий, пока уже вся улица не начинает как растревоженный улей гудеть. Все новые и новые нэко высыпают на улочки из домов, с неприкрытым удивлением пришельцев разглядывая.       «Это же Мин Юнги!»       «Да быть такого не может»       «Где он пропадал столько лет?»       «Зачем вернулся? Неужели совесть взыграла? Только поздно уже…»       «Я слышал, что он был наказан за убийство человека Советом Духов…»       «А с кем это он?»       Юнги уже сто раз пожалел, что скинутый ранее плащ надеть обратно не догадался. В отчаянии к Чимину хочет прижаться, на деле — ни минуты себе на послабление не дает, упрямо движась к заветному дому. Чем громче и абсурднее предположения жителей, тем выше он голову поднимает, буквально продираясь через смыкающееся вокруг него кольцо из нэко. Юнги не понимает, чем их порицание заслужил, и какое кому дело до того, где он пропадал? Почти каждого из присутствующих за небольшим исключением знает, но не узнает. — Юнги… — окликают его громким, почти стершимся из памяти голосом, — Неужели это и вправду ты? Я так рад! — Кенсу… — выдыхает нэко, друга, нисколько с годами неизменившегося, увидев.       Бывший До со всех ног к нему, раскрыв объятия, бежит, но, остановленный суккубом, цели не достигает. — Я бы этого не делал, — предупреждает спокойно Чимин, задвигая себе за спину цепляющегося за него Юнги. — Юнги? — растерянно смотрит Кенсу на Мина, белоснежными в цвет своих волос ушами нервно подергивая, — Что? Почему? Это кто вообще такой? — По всей видимости, ты здесь единственный, кто искренне рад видеть Юнги, — иронично хмыкает Пак. — Я его истинный, Пак Чимин. — Истинный? Пак Чимин? — шокировано за ним повторяет омега. — Неужели… — Он самый, — самодовольно отрезает суккуб. — А теперь будь так любезен дать нам пройти, — за собой уверенно тянет растерявшегося Юнги. Из почерпнутых в магической чаше видений дорога ему хорошо знакома, для него в чьих-либо подсказках нет надобности. — Это же правая рука Владыки! Демон подземный! — отовсюду слышатся испуганные и возмущенные голоса. В лицо же напрямую высказаться никто не пытается. Никто, кроме одного из старейших нэко поселения: — Совести у тебя нет, Мин Юнги! Сбежал, не сказав никому ничего, своим поступком обезумевших от горя родителей на тот свет отправляя. А Сону?! Бедный ребенок. Ослеп от искажения звериной сущности! Как смеешь ты после такого сюда заявляться? Еще и под руку с этим отродьем!       Юнги ни живой, ни мертвый стоит, невидящим взглядом по лицам собравшихся блуждая. Не понимает, что он сейчас такое услышал. Как в мир духов? Они… — Мои р-родители… — только и может едва слышно выдавить Мин, смотря на то все озвучившего мужчину остекленевшими глазами. Дядюшку к нему раньше всегда доброго вспоминает, отказываясь верить им сказанному. Однако ни тени неправды в его чертах, как и былой к нему доброты, нет. В них лишь кровь леденящая истина и ненависть. К нему ненависть. Почему? Разве это не Юнги предали? — Юнги, — пытается дозваться до него Чимин, крепко обняв.       Юнги не реагирует. Плачет беззвучно под не прекращающие сыпаться от каждого из нэко обвинения. Увещеваемый внутренними бесами, из спасительных рук вырывается и, не разбирая дороги, бежит туда, где больше не ждут и вряд ли двери откроют.       Чимин, оставшись беззащитным перед магией этого места, моментально опадает на землю, испытывая в теле невыносимую боль. Сила природных демонов беспощадно обрушивается на все его существо, однако даже эти муки не ровня переносимым Юнги страданиям, которые для Чимина намного собственных больней. Суккуб, вцепившись в свои волосы, ничего вокруг не слышит, пытается подняться с коленей и не может. Ему надо к Юнги. — За меня возьмись, — проникает в затуманившееся красной дымкой сознание мужчины голосом Кенсу, кутающего его в свой аромат крыжовника, чтобы хотя бы немного прояснить его разум, — Ну же! Скорее!       Что обращаются к нему, Чимин, интуитивно хватаясь за ладонь омеги, понимает не сразу. Омега же, не став ждать, пока он оклемается, куда-то его спешно уводит, едва не срываясь на бег. Он знает, что никто не посмеет на правую руку Владыки напасть, но и помогать тоже не станет. Суккуб сам на их территорию первым пришел, значит, и риски осознавал, понимал, что будет его ждать, если совершит хоть одно неверное действие. Благодаря Кенсу боль отступает, однако слабость, не переставая накатывать на Чимина штормовыми волнами, исчезать не спешит, отчего ему приходится опираться на своего спасителя, доброму жесту которого удивлен. Очевидно, этот белый нэко сохранил к Юнги теплые чувства, несмотря на всю ту кем-то в уши жителям Эньяна вливаемую ложь. — Само собой, — отвечает Кенсу. — Кроме как домой, он пойти никуда не мог, но там... — судорожно сглатывает, — Его ничего хорошего не ждет. Лучше бы ему сюда и вовсе было не возвращаться. — И все же ты был рад его увидеть. Даже отчего-то заделался в мои благодетели, — миролюбиво констатирует Пак, затем серьезнеет: — Он, решившись на этот шаг, был в своем праве, и поверь, он ему дался не просто. Юнги пришел за ответами. — В Эньяне все его презирают, но не я. Потому что он мой друг, потому что я никогда не посмею предать огню все то, что нас связывало, все то, что он для меня сделал. Я ни единому слову его брата не поверил, нашему старейшине и подавно. Юнги не мог добровольно, никому не сказав, бросить семью. Кто-кто, но точно не он, — с неподдельной в голосе болью рассказывает нэко, переводя суккуба через очередной каменный мостик, — Тем неприятнее, что остальные так легко от него отвернулись, не попытались истинную причину его исчезновения узнать. Что там на самом деле произошло, Чимин? Я ведь могу по имени тебя называть? И как так вышло, что ты оказался его истинным? — Можешь, — кивает Пак, — Если он захочет, то сам тебе все расскажет. Я не в праве решать за него. И к слову, истинных не выбирают. Уж Юнги, будь он в более подходящем расположении духа, целую балладу спел бы тебе на тему какая ему неподходящая пара досталась.       Кенсу, несмотря на нервное напряжение, совершенно не располагающую к веселью компанию, смешок издает: — Черныш отлично поет, так что я бы не отказался послушать.       Веселье его недолгим приходится. Когда он замечает стоящего на пороге полностью лишенного света дома Юнги, мягкая улыбка мгновенно с его губ пропадает, откровенным беспокойством сменяясь.       Очертя голову Юнги к родительскому дому бежал, однако так и не решился зайти. Теперь с дрожью по телу и в сердце знакомый дворик оглядывает. Знакомый, но изменившийся сильно. У забора яблони и вишни, клоня к земле неподрезанные, от переспевших плодов неосвобожденные ветви, стоят, газон, регулярно раньше папой подравниваемый, предстает заросшим, совсем неухоженным. От пожелтения его спасает разве что спускающийся с покатого склона ручей, оканчивающийся около двухэтажного домика небольшой заводью. Нет здесь больше и уток зеленокрылых, об их давнем присутствии лишь пустые кормушки напоминают. Сам дом полностью похоронен под буйно разросшимися лозами глицинии: и крыша, и стены, что окон почти не видать. Родители дотошными и хозяйственными были всегда и никогда бы не допустили, чтобы их родовое гнездышко оказалось в подобном упадке. Обычно негасимые к ночи лампы и те незажженными в круглых арках веранды остались, уныло поблескивая потемневшим стеклом. Юнги знает, что это значит. После услышанного от дяди и, увидев во что его некогда дом превратился, не может не знать. — Юнги, постой! — кричит Кенсу, когда дрожащая рука друга касается двери.       Нэко не слушается, наоборот, окликом омеги подстегивается и, не дав себе ни секунды на размышления, толкает облупившуюся древесину.       Темень в гостиной стоит непроглядная, но не для Юнги, что в ночи видит не хуже, чем днем. Быстрым шагом помещение пересекает и по скрипучей лестнице взбегает на второй этаж. Позади хлопок раздается, оповещая его о появлении Кенсу и Чимина, до которых ему сейчас дела нет. Он, распахивая одну дверь за другой, зверем раненым мечется по коридору, пока не открывает последнюю — в родителей спальню. Обмерши, на ее пороге стоит, ни шагу сделать бессильный, ощущая, как в горле комок горький засел, не позволяя дышать. Ничего в интерьере не изменилось, только нет здесь больше былого запаха и тепла, папы и отца аромата. Вместо него другой, не менее родной, но давно нелюбимый, теперь ненавистный, отравляющий судорожно сокращающиеся легкие. Чертополох с дождя озоновой примесью. Сону…       Брат на кровати двуспальной, укутавшись по самую макушку, лежит. Ворочается, чувствуя постороннего. Глаза по привычке распахивает и не видит перед собой ничего. Уже долгие годы, за предательство природой наказанный, как крот слеп. В спертом воздухе спальни отчетливо витает мелисса и мята, но как раньше не успокаивает — смертельным холодом пригвождает неверяще поведшего носом Сону к таким же ледяным простыням, вынуждая неприятными мурашками покрыться его бледную кожу. Дня страшнее нэко не припомнит. Знал, что когда-нибудь он настанет, о чем предпочитал не думать, считая, что свое наказание уже сполна получил. — Юнги… — пересохшими губами он шепчет, с постели пробуя встать. Ослабшее тело не слушается, лишь слегка приподняться дает. — Здравствуй, Сону, — звучит безжизненное приветствие с последующим за ним вопросом, в котором нет нужды для ответа. Все и так ясно, — Где родители? — Я… Юнги… Брат… — дрожащим голосом младший мямлит, не зная, как слова подобрать, и руки к нежданному гостю слепо протягивает. — Я задал вопрос. Отвечай, — требование, заставляющее обратно их на кровать уронить. — Т-ты не хочешь этого знать, — обнимает себя в попытке защититься омега. С собой не справляясь, откровенно боится. Такой Юнги ему, трепетно хранящему в сердце его ласку и любовь, незнаком. Привык трусливо отгонять от себя все плохое, убежденный, что совершил благое дело, когда как каждую ночь во сне видит морской, полный непонимания и боли взгляд старшего брата. Терзает он в кошмарах его, даже под целебными травами не исчезает, переубеждая в обратном. Виновен. Наяву в глазах Юнги точно то же самое, только злостью приправленное. Если бы Сону мог его видеть, в пепел бы мгновенно осыпался, самолично выдирая свои очи зеленые, ныне подернутые пленкой белесой. — Сегодня, — сжав до побеления кулаки, цедит сквозь зубы Юнги, — Я хочу знать все. — Ты ведь уже знаешь. Зачем мучаешь? — всхлипывает Сону. — Зачем? — истеричный смех и прогнувшаяся под чужим весом постель, — Мучаю? Я-то? Да что ты вообще знаешь о муках? — за тонкую ткань ночной сорочки младшего старший хватает, переходя на крик, — Ничего! Не на тебя нацепили ошейник, не тебя у ног подле трона держали как собачонку, не тебя стегали за малейшее непослушание, грозясь по кругу пустить, не тебя втрахивали в каждую поверхность да не по разу на дню, а то и у всех на виду! И уж точно не тебя предал родной брат!       Влетевший в покои минутой назад Кенсу от услышанного на пол почти оседает, если бы не придержавший, затем аккуратно вернувший его на ноги Чимин. Суккуб не спешит от невольного спутника пока отходить, давая право Юнги самому разобраться. Юнги это нужно, необходимо как воздух. Столько лет держать все внутри себя, но не сгореть. А ведь он мог. Еще в плену будучи. Однако нэко, всему вопреки, выдержал. Оказался крепче самой прочной стали, смог себя сохранить. Не в первозданном виде — надтреснутом, но для Чимина все равно совершенном. Таким, каким не стать никому. Огранку прошедшим жестокую, недосягаемым, невообразимо даже в гневе чистейшем, ничем большем несдерживаемом, прекрасным. Гневе, в котором Чимин заживо сгорает сейчас. Не к нему он направлен, но чувствуется как родной, заливая сизые глаза демона лавой кровавой. Омут Беспечности наяву. Чимин огненной стихией повелевает, но шторма и цунами ему неподвластны. Их ему надо остерегаться, а он восторгается, откровенно любуется. В самое сердце бури бесстрашно делает шаг. Чимин любит Юнги любым.       Кенсу же не выдерживает. Ни открывшейся правды, ни выжигающей кислород в комнате ярости. Понимает, что Юнги право злиться имеет. Понимает, но не принимает. Кенсу ни для кого из страданий не хочет. Даже для Сону. — Юнги, отпусти его. Давай поговорим спокойно, — осторожно он предлагает, — Я хоть и не знаю почти ничего, но пожалуйста. Ему тоже не просто. Он слеп и твои... — Их больше нет. Я уже догадался, — прерывает его опустошенно Юнги. Как будто все звезды разом погасли, силы выкачали, но тем легче отчего-то ему сталось. Он смог наконец, пускай и не полностью, свою боль в слова обличить. Давно от семьи отказавшись, не осознает еще в полной мере потери. Любил родителей. Искренне и безмерно, но никак не мог им простить, что они его не искали, а когда он предстал перед Советом Духом, не пришли, за него не вступились. Находясь в плену, Юнги не раз подкупал стражников во дворце, людей на базаре, прося их на родину весточку от него передать. Ответа так и не пришло. Ни на одно из писем. Первое могло в пути затеряться, последующие восемьдесят семь — нет.       Сону изломанной марионеткой обратно на кровать валится и в комочек сжимается, носом хлюпая некрасиво. Задыхается и место, где руки брата касались, трет. — Что я сделал не так в этой жизни, Сону? — нормализовав сбившиеся дыхание, между тем продолжает с надломом Юнги, — За что ты так со мной?       И тишина ему ответом приходится. Очередной всхлип задушенный и голова, из стороны в стороны как в припадке мотающаяся. — Лучше бы тебе на его вопросы ответить. Но а если ты не хочешь разговаривать с братом, который по какой-то причине так и не пришел за столько лет тебя придушить, тогда с тобой буду говорить уже я. И поверь, тебе это не понравится. Будь уверен, за каждую его слезнику я по полоске кожи срезать с тебя буду, и никакая магия нэко не сможет меня остановить, — вкрадчиво произносит Чимин. Без раздумий бы прямо в эту минуту свою угрозу исполнил, но ради истинного от шага опрометчивого сдерживается. Смотрит на перед собой трясущегося, вызывающего, отнюдь, не жалость мальчишку и испытывает отвращение. Его рыданиями не провести, не смиловистить болезнью, которую тот сам же на себя и навлек. Чимин на его лице страх лишь читает, и ни капли раскаяния за совершенное. Говорят, при слепоте обостряются чувства иные, истины, ранее незамеченные, открываются. Однако оное не про Сону, очевидно. Хотя признаться, в воспоминаниях Юнги он даже его, суккуба, сумел обмануть. Искренней любовь братьев виделась, но, как оказалось, только одного из. Чимин не понимает, как при всем том, что отдавал старший младшему, последний первого на верную гибель мог отправить. Не тела, но души. Сердца. Пусть сполна теперь получает. Чимин в своей ненависти предела не знает. Ее ничто не погасит. Ни схожесть черт лиц Сону и Юнги, и уж точно ни прощение, которое его котенок по сердечной доброте даровать предателю может.       Юнги заторможенно к Чимину поворачивается, словно только сейчас его присутствие уловил. Все так. В отчаянии, боли совсем о нем позабыл, а теперь растерялся, чувствуя укол вины за то, что его оставил, поддавшись своей агонии, о состоянии его не подумал. Магия Эньяна к чужакам беспощадна. Чимин от его искренней в глазах за него обеспокоенности, несмотря на ситуацию, улыбку на своем лице заставляет показаться и с ним рядом садится, ненавязчиво обнимает, концентрируя все внимание на одном нем.       Сону, задыхаясь от темной ауры суккуба, исходящего от него запаха гари, отползает как можно дальше. Кенсу, оказавшись неготовым к таким потрясениям, обессиленно на стул в углу падает, не собираясь уходить, пока не узнает всей правды. Побаивается, конечно, верховного демона, но больше диву дается, как Юнги с ним умудрился связаться и как может нравиться запах дыма и копоти? Что за странные судьбы фокусы? — К-кто это с тобой? К-кого ты привел? — заикается Сону, размазывая по осунувшимся щекам влагу, — Не хочешь сам руки марать и решил притащить д-демона? Я думал, для тебя после того, что ты натворил, убивать легче легкого. — Я натворил? — неверующе Юнги переспрашивает. — Ты убил Султана. Я знаю, — выплевывает нэко осуждающе.       Чимин мгновенно от этих слов вспыхивает, силясь сдержать рвущийся из тела огонь, чтобы ненароком не испепелить бессовестного мальчишку. И как только наглости у Сону хватает Юнги в чем-либо обвинять? Мин борьбу суккуба чувствует, теснее к нему жмется, ища поддержки и одергивая его от необдуманных действий, хотя и сам на грани уже. Не в том смысле, что навредить брату желает — подобного у него, несмотря на поступок Сону, никогда даже в мыслях не возникало, а в том, что он запутался, не понимает, как ему реагировать. Происходящее видится дурным сном, страшным кошмаром. Брат перед ним и не брат. Абсолютно чужой нэко. Сону изменился. Изменился и Юнги, который ни минуты больше здесь оставаться не хочет, но... — Убил и убью любого, кто на мою свободу покусится, — словами наотмашь бьет он. И нет в его словах неправды, преувеличения, в них — решимость и сталь, из коей Юнги себе броню выковал. По сей день ее гордо носит, — А теперь говори. Все как есть. В противном случае ничто не помешает моей паре прозвучавшую угрозу исполнить. Даже я.       Сону закономерный вопрос задать хочет, но, опасаясь суккуба, не решается. Вместо этого ртом воздух, как будто пропитанный ядом, судорожно хватает и поспешно начинает рассказ: — Я не хотел, чтобы так получилось… У нас не было другого выхода, а иначе могла пострадать вся деревня…       Юнги не прерывает, внимательно слушает, выводы под конец делать настраиваясь. Хватит уже обрывистых знаний, догадок. Пусть Сону выскажется со своей стороны. — Ты же знаешь, что такое долг крови? — спрашивает тот, и старший кивает, позабыв, что слепой омега его жеста не видит, но тому и не надо. Он словно чувствует и вдвойне быстрей тараторит, страшась гнева не брата, но его спутника, — Наш старейшина имел несчастье оказаться связанным им с затребовавшим его человеком, не желающим его спасать, пока он не согласится на эту унизительную сделку. Шли года и, казалось бы, договор остался уже позабытым и недействительным. Ведь тот человек умер от болезни, но нет, у него еще оставался сын, которому и перешло по наследству право затребовать долг. И тогда он пришел сюда. Барьер беспрепятственно его пропустил, сдаваясь перед кровной клятвой. Не знаю, чего Султан, а это был он, конкретно хотел, но как только он увидел тебя, решение его изменилось. Ты наваждением для него стал, он на тебе повернулся. Об остальном догадаться несложно. В уплату долга он потребовал тебя.       Юнги, потерянно смотря на Сону, дышать как забывает. Вещью себя чувствует, которую даже в известность не посчитали нужным поставить. А он-то себя годами сжирал, не понимая причин, пребывая в полнейшем неведении за что так с ним поступили. Им, как оказалось, просто откупились, на его груди презренное «шлюха» раскаленным тавром выжгли и в дар похотливому ублюдку как красивую безделушку преподнесли. — Не исполни старейшина договора, Султан мог уже у самих духов любое другое желание попросить. Как например, полное уничтожение Эньяна. Чтобы об этом никто не узнал, мне пришлось тебя из деревни вывести. Я не хотел, но иного выбора не было, пойми. — Одна загубленная жизнь не стоит нескольких, — подытоживает Юнги, кривя губы в больной улыбке. По лицу трещины идут, черепками фарфоровыми осыпаются, с чем он ничего поделать не может, да и не хочет. Нет желаний у мертвецов. Таковым омега себя и ощущает, аналогичным своему состоянию голосом продолжая: — Я понимаю. И тогда бы понял, если бы ты не смолчал. Добровольно бы к Султану пошел, осознавая, что благое делаю дело. Самой болезненной мукой для меня не рабство пришлось, а предательство самого родного для меня нэко, непонимание его поступка. Твое предательство и твоего поступка, Сону. Больнее этого нет ничего.       Кенсу ребро ладони кусает с начала рассказа, всхлипывая беззвучно. В голос взвыть хочет, что и делает, пока Юнги безвольной куклой в объятиях молчаливого Чимина обмякает.       «Не говори ничего. Не сейчас. Я не выдержу», — отчаянно передает мысленно он, уверенный, что суккуб поймет, — «Просто забери меня отсюда, как все закончится».       «Все будет так, как только того ты пожелаешь. Я не оставлю тебя», — ответное в его разуме проецируется, успокаивая. — Да как ты мог?! — вместе с тем кричит бывший До. — Вы оба не просто сговорились, но и имя Юнги очернили. Наплели всем, что он сбежал! А потом еще и в убийцы его записали! — Все так и есть, я убийца, Су, — шепчет едва слышно Мин, утыкаясь носом в горячую грудь Пака — последний оставшийся для него островок безопасный. Он определенно сходит с ума. — Я убил его. Не мог больше терпеть… — Ты не понимаешь! — обрывает его друг, — Эта новость и добила окончательно твоего папу, а затем и отца. Они места себе не находили, не переставали тебя искать, а когда до них дошла новость о твоем наказании духами... Будь у твоих родителей шанс, они бы обязательно попытались что-нибудь сделать, хоть как-то тебе помочь, да и все мы... Но они слишком поздно узнали, а ты так и не вернулся. И я понимаю теперь почему. Тоже бы не захотел возвращаться, просто бы не смог, случись такое со мной, как и не могу тебя в чем-либо обвинять. Единственный здесь убийца — твой брат! — Но я писал… Ровно восемьдесят восемь писем отправил и ни на одно ответа не получил, — растеряно произносит Юнги. — Это он, — сразу же догадавшись, рычик суккуб, испепеляя побледневшего Сону полыхающим в прямом смысле огнем взглядом.       Насколько же надо быть гнилым, чтобы поступать настолько подло? Младший Мин, испугавшись чужого осуждения, потери родительской любви, до последнего себя выставлял жертвенным агнцем. Веру и надежду брата безжалостно растоптал, тем его последнюю соломинку, что его ждут домой, по-прежнему любят, переломил, чтобы уже точно не выбрался — захлебнулся. Лишь одного Сону не учел. Море в Юнги с рождения вшито, это его родная стихия, и он не утонет, сам стихией безудержной станет. Сейчас в спальне стихия рода другого бушует, Чимином своей яростью создаваемая, но огнем реальным пока что не воплощаемая. Суккубу нет надобности в демонических силах, чтобы сжечь заживо подлое перед собой существо, что, резко с кровати подскочив, от охватившего его ужаса к стене назад спиной пятится. — Уведи меня. Чимин, уведи меня, — как заговоренный повторяет Юнги, выступившими когтями впиваясь в плечи мужчины. — Не надо, — отчаянно молит, готовый даже сейчас защищать того, кто этого не достоин. Ненавидит брата, вернее то, чем он стал. Но не маленького котенка из прошлого, которого до сих пор нежно любит, и в память о нем, о былом все как есть оставит. От мести легче не будет. Юнги ее и не хочет. Полученная правда нужна только ему одному, никому больше. Сону должен жить дальше, как и Эньян. Юнги не жертвенный, он просто негасимый свет в себе носит. Судьба его бьет, во тьму беспрестанно толкает, но как ни старается, до его сердцевины не добирается. Это его личная магия. Магия чистого сердца.       Суккубу не надо многого, чтобы просьбу истинного исполнить. Он здесь ради него, и не имеет права себе послаблений давать, насколько бы сильно не желал предателя на куски разорвать. Желание Юнги важней, успеется остальное. Подхватывает на руки его несопротивляющееся этому тельце и на выход быстрым шагом идет. Кенсу, подняв с пола чужой позабытый рюкзачок, семенит позади. — Юнги, знаю, что случившегося это не изменит, — оказавшись на улице и показав Чимину следовать за ним жестом, прерывает он гнетущую тишину, — Но я хочу, чтобы ты знал, что я никогда не верил во все те россказни, никогда не смел в тебе усомниться. — Для меня ценнее твоей поддержки нет ничего. Прости, что так и не решился послать тебе весточку. Спасибо, Су, — шепчет в ответ Мин, сильнее прижимаясь к Чимину, — За все. — И слышать ничего не хочу. Ты всегда можешь на меня положиться. Мы ведь друзья. Всегда были и будем, — сознательно темы больной нэко избегает, хотя и хочет о многом спросить, но на то он и друг, знает когда промолчать. — Чонин тоже на твоей стороне. Поминает правда не добрым словом твою кочергу. Ну ту, которой ты его в день нашего с ним обряда отлупил, помнишь? А вот, кстати, и он, — тепло улыбается, заметив вышедшего из домика вместе с их маленьким котенком супруга. — Кенсу… это? — проследив направление взгляда омеги, смотрит Юнги на держащуюся с еще его одним другом за руки девочку с такими же белыми, как и у того ушками на голове. — Моя доченька — Ханни. Ей нынче пять исполняется, — горделиво поясняет Кенсу, через пару секунд попадая в объятия подбежавшего к нему ребенка. — Папочка, мы тебя заждались! — бубнит родителю в живот омежка.       Чимин, оставляя ладонь не отрывающего от малышки взгляда Юнги в своей, понимающе на землю его опускает. — А кто это такие? — робко выглянув из-за папы, интересуется Ханни, комкая в кулачках свой хлопковый сарафанчик. — Это наш вредный друг, любитель теряться, а рядом с ним тот, кто его, по всей видимости, и нашел, — остановившись рядом с семьей, хмыкает Чонин и кивает Мину: — Здравствуй, Черныш. — Привет, — выдает заторможенно Юнги, почти не моргая. — Вредина красивый, — заявляет с присущей всем детям очаровательной непосредственностью девочка. — А искатель милый.       Юнги искренне в ответ улыбается, словно это не его, не озаботившись развеять по традиции природных демонов его прах, под могильными плитами похоронили, заживо закопали. И не зря, как оказалось. Необъяснимое, с рождения живущее в каждом ребенке волшебство игрушечную лопатку в руки Ханни вложило, помогая снять с Юнги первый земляной покров. Из плоти и крови проще, чем из пепла, собраться станется. Юнги кот, а не пресловутый феникс. — Ты красивее, — присаживается он на корточки перед ней, улавливая в ее внешности лучшие из черт ее родителей.       Кенсу, положив голову на плечо супруга, вместе с ним за представшей картиной с теплотой наблюдает. Чимин, не зная, как обращаться с детьми, растеряно около Юнги стоит, приятно удивляясь улучшению его состояния. Его истинный невероятно мягким и ласковым в этот момент выглядит. Таким, каким когда-то и был. Он и теперь такой, просто глубоко внутри себя пока прячется. — Это твой альфа, да? — указывает на суккуба крохотным пальчиком Ханни, — Он странный. Ушек и хвостика нет.       Чонин смешок издает, Кенсу в его плече прячет улыбку. Не часто им доводилось черного нэко видеть смущенным. — Да... мой, — неловко прокашлявшись, с запинкой Мин подтверждает. — И хвост есть, а вот ушки... Вместо них у него рога. Он их не показывает — стесняется. — Как у козлика? — восторженно подпрыгивает девочка. — Как у козлика, — соглашается Юнги, что сопровождается заливистым хохотом его друзей.       Увидел бы кто из демонов Подземного мира Чимина сейчас, вероятно, умер бы со смеху, до того у него в эти минуты ошарашенный вид. Только нет ему до этого дела. Юнги его впервые как своего альфу признал. — Нам пора, к сожалению, — погладив омежку меж пушистых ушей, поднимается с корточек Юнги, — Был очень рад с тобой познакомиться, Ханни. — Куда вы теперь? — заметно погрустнев от с ним скорой разлуки, спрашивает Кенсу. — И твое наказание разве… — Туда, где не предают и всегда меня ждут, а еще живет один вредный маг, который нашел способ освободить меня от вечного пребывания в шкуре пантеры, — улыбается нэко, — Я возвращаюсь домой. В Декалькоманию, слышали, думаю. Буду в гости вас ждать, — говорит и умолкает, что-то для себя решая, через минуту продолжает: — И да, Су, пусть все как есть остается. Не стоит оно того и ничего для меня не поменяет. Главное, что ты и Чонин остались со мной, чего я никогда не забуду. — Я не стану никому рассказывать, раз ты так просишь, пускай и не одобряю. Ты столькое пережил, по сути, всех нас спас, а тебя в грязи вываляли, поминая твое имя как проклятье, — раздраженно фыркает Кенсу. — Но он все равно всех их вместе взятых чище остался, — вмешивается Чимин, приобнимая Юнги за талию. — Однако интересное ты себе окружение подобрал, Черныш, — качает головой Чонин, красноречиво пару оглядывая, — Черный маг, суккуб... Но ты не думай, я не осуждаю. Для меня важнее, чтобы ты был счастлив. Родня не по крови определяется, а по поступкам. Твое от тебя не уйдет. — Теперь и я это хорошо понимаю. До встречи и еще раз спасибо, — благодарно смотрит на друзей омега. Хочет уже было уйти и не может. Не может их не обнять на прощание. Сразу на обоих с разбегу напрыгивает и сжимает изо всех сил, словно боится, что они исчезнут.        Ханни под влиянием момента за ноги переплетшуюся друг с другом троицу пытается ладошками обхватить. Не понимает значимости происходящего, но и ей отчего-то взгрустнулось. Только-только ведь новых возможных партнеров по играм нашла! — Пока, Юнни, — отстранившись, омежка бубнит и поворачивается к суккубу: — И тебе пока... У козлика же тоже должно быть имя? — Чимми, — улыбнувшись, переиначивает Пак искомое на манер ребенка, мысленно озадачиваясь послаблением со стороны магии Эньяна, что по какой-то причине его щадит, не заставляет больше испытывать боли, пускай и все еще лишает демонических сил. — Валите уже, черти, — буркает Кенсу, утирая покатившиеся из глаз слезы, — А то никуда не отпущу. У меня и кочерга та самая сохранилась. Пришла моя очередь женишка твоего погонять. И плевал я на то, что он правая рука Владыки. — Владыки козликов? — недоуменно спрашивает малышка. — Еще каких козликов, — кивает Юнги.

***

      Серп луны светом первозданным сияет, разливаясь расплавленным серебром по необъятным полям Ласнорлея. Звезды алмазами рассыпались по бархату темному, из зодиаков в млечные дорожки преобразуясь, черный цвет небосвода на аметистовый изменяют. В воздухе, по-летнему теплом, плывут дурманящие ароматы никогда неспящих цветов, на губах оседая сладким нектаром. Цикады песнь ненавязчивую затянули, тишину хрустальную стрекотом разбавляя. Ни души вокруг, кроме двух путников молчаливых. Первый из них — нэко, потерянный бредет и разбитый. Не знает куда — ему все равно. Смотрит себе под ноги, нисколько незаинтересованный пейзажами сказочными, что у любого другого сейчас трепет и восхищение непременно бы вызвали. Какие уж тут сказки, когда на языке тлен один ощущается, горечь, в душе новые шрамы добавляются к старым, в кровавое месиво превращаются и рвано пульсируют, словно живые, когда как сам Юнги, кажется, уже больше нет. Не правда смертельным ударом пришлась по нему, а погибель надежд. Как бы ни убеждал себя раньше в том, что его предали, а где-то внутри глубоко наивный ребенок не верил. Надеялся, что ошибка произошла злая и не тем, чем предстала, окажется. Только вот не было никакой ошибки, предательство есть предательство. Да и не пошло бы оно? Больнее было видеть, что брат себя правым считал. Трясся как лист на ветру, но все равно на своем стоять оставался. Спасал Эньян, а уж какие использовал способы — неважно. Благое же совершил дело. Совершил, но зато семью и себя уничтожил молчанием. Ничего от прежнего Сону не сохранилось — бездушная оболочка, далеко не абстрактно ослепшая, с во тьме прибывающим разумом.       Юнги нисколько не кривил сердцем, когда говорил, что добровольно бы из деревни ушел, узнай все как должно. Не менее бы это ему далось тяжело, а возможно даже и более, зато с осознанием, что помогает и любим семьей остается, что его ждать будут и писать письма. Вместо этого он с клеймом презренного беглеца и убийцы ходит сейчас. Повинный во всем, опороченный, с грузом неподъемного прошлого, неприятием. Не осталось и от родителей ничего, они по ветру пеплом развеяны на священной поляне перед грозой. Неизменный ритуал нэко, призванный горести и печали тел бренных отринуть. Не попрощаться, не оплакать теперь Юнги их. Не осмелится. Нельзя покой душ нарушать. Последние молитвы духам отпеты, запущен цикл перерождения.       Омега на колени в цветы падает, в небо смотрит и что есть мочи кричит. Долго. Надрывно. Мучительно. Не может он в себе накопленное удержать — слишком внутри много боли. Через края давно она льется и душит. Разговор со старыми друзьями морфином пришелся, временно страдания притупив, а раны остались. Обезболивающее облегчает, но, к сожалению, не исцеляет. Срок его к концу подошел, а Эньян позади остался. Нет причин больше сдерживаться.       Чимин не прерывает его, не подходит ближе, лишь смотрит тоскливо, утопая в его страданиях, что сердце выворачивают и душу раскалывают на миллионы осколков. Пронзительны они в своей чистоте и отчаянны. Юнги давно пора было все в себе хоронить перестать, а он упорно держался, не подпускал никого. Безвинно наказанный, но отныне свободный. Пусть выплескивается, пусть глотку рвет. Суккуб знает, что после проще станет, но пустынно, и тогда его время придет. Чимин иссушенные трещины дождем зальет, новый разбить сад поможет, бережно его хранить будет и никогда больше увянуть не даст. — Услышав первые обвинения в свой адрес от тех, от кого и не подумал бы никогда, я растерялся, — сипло начинает так и не поднявшийся с коленей нэко, куда-то вдаль отрешенно глядя, — Обиделся и возмутился, но все это меркнет, в сравнение с тем, что и они могли думать так же, но не думали. Они ждали меня домой и искали, а я не нашел в себе сил вернуться, как и он не нашел в себе сил рассказать. Я не могу его в полной мере винить, когда сам виноват не меньше. Если бы я только… — тихий всхлип, — пришел раньше. — А знаешь, как это все вижу я? Черным по белому, без лишних прикрас? — произносит спокойно Чимин, рядом усаживаясь, и, не дождавшись ответа, продолжает: — Тобой воспользовались, всех спустили собак на тебя и не просто предали — подставили. Тебе корить себя не в чем — не смей, и это не просьба — приказ. Ничего бы не поменялось от того, раньше ты приди или позже. Дело было сделано, необратимый процесс был запущен. Их звериный дух уже повредился. Природные демоны слишком привязаны к своим щенкам, на интуитивном уровне все происходящее с ними чувствуют, оттого и произошло то, что произошло. Думаешь, легче бы им стало, узнай они о том, что с тобой сделали и кто? А вернись ты к ним в облике кошки, не имея возможности обратиться в человека? Я вот считаю, что нисколько, а даже хуже намного. Нет толку мыслями «если бы и как бы» себя терзать. Ты здесь и сейчас, нигде более. Не оглядывайся назад, живи настоящим — не прошлым.       Юнги покрасневшие от слез глаза на него поднимает, комкая в кулачках тунику. И помыслить не мог никогда, что когда-нибудь станет суккуба слушать, и не просто слушать — внимать. Горьки его слова, но правдивы. Не для проформы все то сказал, а искренне. Как считает, как чувствует. Жить хочется, но… — Как жить, если ты уже умер? — спрашивает печально омега. — У кошек, говорят, девять жизней, и, что-то мне подсказывает, ты ни одной из них не истратил. Выгорать — не умирать. А еще, я слышал, золой приправленная почва особенно плодородна, — улыбается Чимин, — Так с каких мы начнем цветов? — Мне бы страдать сейчас и в конвульсиях биться. Мне больно, я задыхаюсь, но стоит тебе хоть слово сказать, и я… Все уходит и это странно? Почему я сейчас о каких-то дурацких цветах думаю? Георгины, черти их дери! Георгины! Что со мной не так? Что ты со мной делаешь? — яростно утирает Юнги с бледного лица влагу. — Георгин… Всепобеждающая сила жизни. Неплохо, прелесть. У тебя определенно есть вкус, — наигранно задумчиво тянет суккуб, — А ответ на твой вопрос мой цветок расскажет, — оглаживает мягкие волосы юноши, жестом фокусника красную гвоздику выуживая из них. — Потому что любишь? — растерянно в руки алый бутон Мин принимает. Опасается поверить, но, вопреки, верит. — Ну, это само собой. Перед кем я столько лет распинаюсь? — усмехается демон, — Я думал, все нэко язык цветов вплоть до каждого лепестка знают. У него еще одно значение… — Молчи! — затыкает его рот свободной ладонью Юнги, — Ты безумен…       Чимин кожу фарфоровую, вплотную к его губам поднесенную, мягко целует и по щеке чужой нежно пальцами ведет, остатки соленых дорожек стирая. Нэко не противится, теснее к руке жмется, затем своей ее, прикрывая глаза, накрывает. В ласке купается, наслаждаясь долгожданным теплом. Не боится нисколько, наоборот, успокаивается и ни о чем больше не думает. — Я так устал, — шепчет он, — От этого груза, от своих страхов. От себя самого. — Это нормально, — целомудренный поцелуй на его прохладном лбу оставляют. — Ты на верном пути, а я тебе помогу. Все рано или поздно заканчивается. Пора перевернуть страницу, котенок. — Уже помогаешь, — всхлипывает задушено нэко, — Спасибо тебе. Если бы не ты… — Я всего лишь направил, основное сделал ты сам. А теперь идем. Физически ты устал не меньше, да и я, если честно, тоже, — помогает ему подняться суккуб и куда-то ведет. — Знаю я тут одно местечко. Там нам с тобой будет хорошо.       Омега, крепче сжимая горячую ладонь демона, кивает. Хоть куда его пусть уводит, даже в Ад. Юнги Чимину верит, больше с собой бороться не хочет. Так лучше. Так правильнее. Его от него не уйдет, Чонин прав. И если гореть ему суждено, он будет. Ноги заплетаются, а в глазах ясность. Освободился.       Теперь омега медленно, но верно по полю под ненавязчивые истории суккуба бредет. В них не вникает, но от приятного голоса успокаивается. Суккуб понимает, монолога не прерывает, не ждет отклика. Аромат истинного не горчит больше, это для него самое сейчас главное. Спустя двадцать минут он заводит его в сокрытую буйной растительностью пещеру, залитую изумрудным мистическим светом с примесью лазурного от воды. Источник внутри нее небольшой, но глубокий, с посреди островком, объятым лунным сиянием. Сталактиты волшебные по всему периметру грота располагаются, цветущие мхи запах сырости скрадывают. Чуть прохладно, но телу приятно. То, что нужно после тяжелого дня. — Я столько лет прожил в Ласнорлее, почти все его окрестности изучил, но здесь я впервые. Красиво. Откуда ты узнал о ней? — спрашивает с интересом разглядывающий каменные своды Юнги, чувствуя странное умиротворение от этого места. Как на облачках лежит, а в голове невесомость и пустота, чего так долго желалось. — Я многое знаю, много где за бесконечно длинную жизнь побывал. Мой мир Адом не ограничивается. Путешествую по Подлунной, когда представляется возможность, — загадочно улыбается Чимин. — Хочешь искупаться? — Хочу, — коротко бросает нэко, из ненавистного плаща начиная выпутываться, следом и тунику под удивленным взглядом спутника с себя стягивает. — Ты добить меня решил, прелесть? Это несправедливо, — голодными глазами бледную без единой родинки кожу изучает суккуб. — Не все же тебе дразнить меня, козлик, — хмыкает омега и в противоположную сторону пальцем указывает: — Смотри, там что-то есть.       Мужчина по наитию чужой руки голову поворачивает, а юноша, моментом воспользовавшись, последний элемент гардероба скидывает и в холодную воду ныряет. — Эй! — возмущается Чимин, догадавшись, как его провели лихо, — Чертенок коварный. — Не такие уж мы и разные, — довольно из источника тянет Юнги, с неприкрытым удовольствием кристальную поверхность колыхая руками, — У лучших учился. — Ты напрашиваешься. Неужели не боишься больше меня? — вкрадчиво Пак произносит. — Боюсь, но не тебя, а того, что ты предать меня можешь. Пусть не сейчас — где-то в будущем, — вздыхает Мин и, чуть помедлив, неуверенно добавляет: — Но знаешь… Я ведь здесь и сейчас? Так ты мне получасом ранее сказал, кажется. — Ни сейчас, ни потом, никогда, — твердо Чимин отвечает, с себя одежду срывая. В воду заходит и рядом с истинным молниеносно оказывается, заключая его в плен объятий. Татуировки, по всему его телу раскиданные, светятся ярче звезд, с каждым вздохом сильней загораются. Завораживающе. Кожа к коже. Слом последних преград.       Юнги, сглотнув шумно, не сопротивляется. На милость сдается мужчине и плавится. Холодные мурашки по спине и ключицам сбегают, в местах чужих касаний пожар разгорается настоящий. Страшно и до дрожи приятно. Опасный контраст. Чимин не торопится, смакует долгожданный момент, ладонями по худым плечам водит, вниз к выпирающим ребрам спускается. Каждую мимолетную реакцию нэко считывает и в сознании своем навсегда запечатывает. Мягко и ненавязчиво целует, вкус кисло-сладкой брусники на языке перекатывая. Облизывается. Объятья несмелые и первый едва слышный стон, когда на тонкой шее укус оставляет не сильный, получает в награду. — Чимин, — слабым голосом омега зовет. — Что такое, прелесть? — демон мурчит, проходясь носом по его ароматной жилке. — Обратись. — Что? — оторвавшись, озадаченно переспрашивают. — Я хочу видеть тебя настоящего, — робкая просьба, — Таким, каким природа тебя создала. — Не самое приятное зрелище, — с сомнением суккуб выдает. — Пожалуйста.       Чимин не в силах ему отказать. За долю секунды облик истинный принимает, демонстрируя взору Юнги свою пепельную кожу с неизменной на ней светящейся вязью, перепончатые массивные крылья, еще более мускулистое тело и тонкий, талию его сразу же оплетающий остроконечный хвост, заострившиеся уши, заметно выступившие клыки, а главное рога, вернее то, что осталось от них. Давно зажившие обрубки, но отторжения не вызывающие, нэко, наоборот, к ним ладошками тянется, оглаживает и губами касается каждого, отчего мириада импульсов по нервным окончаниям демона пробегается и резко вниз, прямо к паху ухает. Сохранилась чувствительность. — Красивый, — искренним шепотом на устах Чимина оседает. — Ты красивый, — шелестит он, — С ума меня свел и сводить продолжаешь, — жадно к губам припадает омеги, больше его, в них вгрызаясь оголодало, не щадит, воздух из легких испивает до капли последней, когтистыми лапами по спине худой водит, однако силу сдерживает. Ни царапины на совершенном теле не имеет права оставить. Аккуратные, идеально легшие в ладони ягодицы сжимает, в стороны их разводит и резко обратно сводит.       Юнги колотит всего, но он, податливо подставляясь под ласки, и не думает отступать. Стонет в чужой рот и с раздвоенным языком своим шершавым в безумной пляске сплетается. Всего себя Чимину отдает и, коготки выпуская, ими в его лопатки до приятного жжения вцепляется, его бедро хвостом мокрым обвивает, ответное сжатие на собственном животе чувствуя.       Суккуб, с трудом от его губ отстранившись, переходит на шею, тем нэко вдох необходимый сделать дает. Языком по его кадыку влажно гуляет, огибая ненавистный сапфир, венку яремную до алого цвета засасывает, млея от прокатывающегося под молочной кожей мурчания. Мятно-мелиссовый вихрь с вкраплением брусники усиливается, безжалостно закручивая в себе вконец обезумевшего Чимина. Он не выдерживает. Подхватывает на руки не сопротивляющегося омегу и в воздух взмывает, затем к островку подлетает и в мягкую траву его опускает. Замирает, пригвожденный совершенным телом перед собой, им, стыдливо прикрывающим свой пах, любуется, наглядеться не может. — Не закрывайся, ты прекрасен, — на выдохе произносит, чувствуя, как бешено и его, и чужое сердце бьется.       Юнги головой машет, не слушается, но глаз морских не уводит, первозданное обличье Чимина разглядывает, а заметив его внушительный и полностью эрегированный член, красками заливается жаркими и смущенно отворачивается.       Чимин ему спрятаться не дает. С поцелуями-укусами на беззащитную шею набрасывается, после к острым бусинкам сосков опускается, нависая сверху недвижимой скалой. Суккуб в истинной ипостаси огромен, а его хвост совершенно отдельной жизнью живет, в промежность юноши юркает и его поджавшиеся яички щекочет. Юнги ноги пытается свести, чего сильные руки сделать не позволяют. Меж ягодиц смазка густая начинает стекать, его желание с головой выдавая, побуждает демона активнее действовать. Ослабленное состояние, волшебная пещера и феромоны суккуба притупляют страхи омеги, выводят на первый план потаенное.       Вдоволь намучив первую нежно-розовую горошину, Чимин ко второй переходит, с тем параллельно небольшой член нэко оглаживает. Вниз языком влажную дорожку прокладывает, заменяет демоническую конечность своим ртом, носом утыкаясь в мягкий пушок на лобке, заглатывает его полностью, сжимая в руке основание растрепавшегося хвоста — одна из эрогенных зон Юнги. — Чимин, — всхлипывает омега задушено, от каждого касания вздрагивая. Он в лапах демона как инструмент музыкальный, на малейшее его действие отзывается. — Какой чувствительный, — ненадолго прервавшись, урчит мужчина довольно, многократно усиленный аромат испуская. Снова орган губами пленяет, помогая себе удлинившимся языком, вместе с тем хвостом к пульсирующей дырочке приникает, дразнящими касаниями ее по ободку обводя.       Юнги подпрыгивает и пытается отползти, чего ожидаемо не получается. — Куда собрался, прелесть? — угрожающий рык, — Поздно теперь убегать.       Чимин к уретре до приятной боли присасывается и хвост вгоняет в чужое нутро, надсадный вскрик вырывая у не знающего куда себя деть нэко. Чимина так много, он буквально везде. Ни миллиметра без внимания не оставляет, сжирает его, своим огнем опаляет, на корню сопротивление всякое убивая, а тело, ласки не знавшее никогда, радостно отвечает, хозяина глупого не слушает. С Султаном насилие и унижение только было. С истинным все не так — абсурдно сравнивать. Юнги, чувствуя, как собственное нутро вокруг инородного органа сжимается, в удовольствии жмурит глаза, по наитию к обрубкам рогов тянется, поступая с ними похоже, отчего Чимин стонет гортанно, дрожью отдаваясь в его члене, и, точно по заветному нервов комочку ударив хвостом, заставляет его забиться в мощнейшем оргазме. Не спешит член изо рта выпускать, начисто все вылизывает, наслаждение пары продляя. — Даже здесь сладкий, — довольно рокочет, с громким хлюпаньем вынимая из омеги свой хвост.       Омега, сводя в треморе бьющиеся бедра, руками в жесте защитном обхватывает себя. Ему хорошо, но до ужаса стыдно. — П-прекрати, — просит жалостливо, избегая смотреть на суккуба. — Прекратить? Я только начал, кроха, — улыбается мужчина, — Я все вижу и чувствую. Тебе понравилось и не ври. Демона похоти не обмануть в таком деле.       Нэко вновь жаркими красками от макушки до пяточек покрывается. Понравилось — не то слово, но чего-то большего он страшится. — Как можно быть одновременно настолько милым и эротичным, не подскажешь, мм? — шелестит игриво Чимин, невесомо проходясь когтями по ребрам дернувшегося Юнги.       Секунда и нэко опять в плену крепкой хватки оказывается. Не только рук, но и губ, обладатель которых, продолжая неспешные ласки, кажется, собирается его вконец довести. Клыками задевая брусничные половинки, внутрь языком просится, и омега ему, держась в поисках опоры за его мощные предплечья, не отказывает, отвечает на поцелуй, неосознанно перемещая ладони на перепончатые, не менее чувствительные, чем рога, крылья, за что их обладатель его за ягодицы резко вверх вздергивает и длинные ноги закидывает на плечи себе. Не входит пока. Кружа у входа объемной головкой, дразнит не столько Юнги, сколько себя, изнывающего от желания им обладания, его заполонившего все вокруг с ума сводящего аромата. До зубного скрежета вогнать член в него хочет, но терпит. Сегодня все для Юнги.       Нэко на очередное прикосновение к своему колечку мышц случайно язык суккубу до крови прикусывает, головой машет и вырывается из его рук дикой кошкой. Суккуб отпускает, понимая, что поспешил и что настойчивостью только хуже может сейчас сделать. Смотрит обеспокоенно на него, такого беззащитного и ранимого, и, щеки его дотрагиваясь ласково, страсть на нежность сменяет. Ни для кого не делал подобного, однако с истинным по-другому не получается. О нем бесконечно заботиться хочется и любить. — Я сделал тебе больно? — Н-нет, но сделаешь, — очаровательно ушки к макушке прижимает Юнги, — Мне всегда больно. — Разве от хвоста было так? — риторический вопрос задает Чимин, — Просто доверься.       Омега невольно взгляд переводит на орган подвижный, что столько наслаждения ему ранее подарил, и, с собой не справляясь, лицо полыхающее прячет в коленях. — Ну точно прелесть, — улыбается Чимин, а в следующую секунду на четвереньки его ставит и, не дав ему на размышления времени, змеиным языком меж ягодиц влажных проскальзывает.       Нэко на землю от неожиданности почти падает, если бы не крепко удерживающие его за бедра руки и обвившийся вокруг его обмякшего члена гладкий хвост. Выругаться уже хочет, но вместо этого давится стоном от того, как его требовательно начинают вылизывать. Юнги под камнями пещеры себя похоронить готов, настолько ему стыдно и вместе с тем до невыносимого хорошо. Никак от суккуба не мог ожидать, что тот в первую очередь о его, а не о своих желаниях будет заботиться. Чимин хоть и жаден, все равно относится к нему трепетно.       Опавший орган, истекая солоноватой смазкой, моментально встает. Истекает и нутро, не перестающее щедро сладкой субстанцией одаривать демона, который оного совершенно не против, как самый вкусный нектар его испивает, с регулярной частотой языком задевая сосредоточие чужого наслаждения. Ноги Юнги дрожат и подкашиваются, хвост в безумии из стороны в сторону мечется, на какие-либо связные звуки голоса давно нет. Внутри все пульсирует предвкушающе, сопровождаясь потягиванием внизу живота. Хочется большего и его понимают, переворачивают и на себя под его ошеломленным взглядом усаживают. — Что ты… Я же н-никогда… — растеряно мямлит омега, смущенно на бедрах мужчины поерзывая. — Вот и попробуешь. Сам будешь процессом руководить, — многообещающий блеск сизых с лукавыми искорками глаз. — Я не могу, — закусывает Юнги губу, а его хвост, уже высохший и вновь пушистый, заинтересованно мотыляет, ушки по стойке смирно стоят. — Врунишка. Все ты можешь, твой очаровательный предатель за спиной тебя сдал.       Нэко неуверенно естество суккуба оглядывает, решая для себя что-то, чему очень мешают не дающие никакого покоя руки суккуба, что бессовестно все, до чего дотягиваются, трогают. Юноша, ударив по ним ладошкой, приподнимается над распятым под собой телом и член демона робко обхватывает, чувствуя в нем бешенную пульсацию и думая, что сошел с ума, особенно сейчас, когда его к своему нутру подставляет и начинает на него по миллиметру насаживаться. Медленно и мучительно для Чимина, но тем слаще итог, стоило омеге до конца его в себя принять. — Дьявол, ты такой узкий, — сжав белоснежные ягодицы, рыкает мужчина, переплетаясь хвостом с чужим. — А ты большой, — смущенно бормочет заалевший скулами Юнги, пытаясь приноровиться к размерам. Немного пообвыкнув, на грудь Чимина ладошки укладывает и первый неуверенный толчок делает. Не больно. Второй и следом, в удовольствии прикрывая глаза и покачиваяся как на волнах, сразу же третий. Наполненность невероятная, но такая необходимая. Правильная. Слились в одно целое наконец, гармонию идеальную создавая. — Иди ко мне, — шепчет Чимин и на себя Юнги для очередного поцелуя тянет.       Юнги, получая ответные фрикции на свои несмелые движениям, в его губы тихонько поскуливает. До трепыхающихся под ними крыльев дотрагивается, в себе повторный рык Чимина глушит. — Т-ты тоже чувствительный, — произносит на выдохе, охотно шею под укусы демона подставляя. — Это все ты, — особенно сильно Пак бедра подкидывает, вгрызаясь в ходящий под кожей из-за сбитого дыхания кадык, — Никто больше не имеет такой надо мной власти.       Пара по молчаливому согласию ускоряется. Пот ручьями льется с обоих, усиленный нечеловеческим жаром тела суккуба, каждый толчок которого прицельно бьет по нервов комочку подуставшего омеги, сбивая его с заданного темпа. Чимин на себя его тянет, полностью лечь на свою грудь намекая. Юнги не противится, максимально расслабляясь, щекой к щеке притыкается, сосредотачивается на ощущениях. Демон, скорость бешенную набирая, до хруста костей тело хрупкое сжимает, словно навечно с истинным хочет срастись. Ушко, так удачно подставленное, прикусывает и, не прекращая движений, нашептывает в него пробирающим до мурашек голосом: — Там на поляне ты замолчать заставил меня, но сейчас ты не отвертишься. Да, я безумен, не отдам тебя никому. Ты только мой. — Кусай, — стонет Юнги надрывно. — Нет, прелесть. Метку ставить ты будешь, — за волосы Чимин от себя омегу оттягивает и, точно подгадав момент его пика, прижимает к своей шее, заставляя его, захваченного первобытными инстинктами, до крови прокусить запаховую железу. Так и не выпустив когтистой лапы из его мягких прядок, теперь глаза в наслаждении закатывает, ощущая запредельный экстаз.       Нэко, слизнув с ранки последнюю гранатовую капельку, затуманенным взглядом смотрит на проявившийся на чужой коже рисунок. Завороженно фрезий аметистовых пальцами касается и тут же отдачу магическую, выводящую из сна наяву, получает, отчего в спине сразу же выпрямляется, в неверии рот ладошками прикрывая. — Я... П-почему? — мямлит растерянно он, — Никто так давно не делает… Омеги не ставят... — Чтобы больше не сомневался и доверял, — улыбается Пак, успокаивающе поглаживая его по ноге, — Что там хоть? — Я тебе уже, кажется, доверял, — робко отвечает омега, — Там фрезия.       Чимин счастливо смеется.

***

      Сону с громким криком ужаса в холодном поту просыпается и, фантомную боль ощущая, за грудь судорожно хватается. Кошмар за кошмаром его преследует в эту ночь, последнего рассудка лишая. Никогда они не кончаются, а с приходом Юнги, он уверен, их еще больше станет. Неизменно в них присутствие брата, но сюжет всегда разный. То старший его в пропасть толкает, то отравляет, то топит, правду родителям и всему Эньяну рассказывает. И даже не это для него самым страшным приходится, а его сапфировые, полные к нему ненависти и презрения глаза. Невыносимо. Тепло и ласку читать в них привык, не хочет в обратное верить. Юнги не такой, Юнги все прощает. Ведь не убил же его? Просто ушел и не сказал никому ничего, да и Кенсу о случившемся наверняка распространяться не станет. Сону калека, что с него теперь взять?       Успокоив себя этими мыслями, омега облегченно выдыхает, а почувствовав гарь удушающую в воздухе, тут же подскакивает. Очередной кошмар? Но он же не засыпал вроде? — Ты же не думал, что так просто отделаешься? — вкрадчиво интересуются в опасной с его ухом близости. — С-суккуб? Ты не можешь здесь быть. Б-барьер тебя без нэко не пропустит, — заикается Мин, кутаясь сильнее в одеяло, — Ты п-плохой сон и не более. — Уверен? — в сардонической улыбке растягивает губы Чимин.       Бьющийся как в припадке Сону отползает к спинке кровати, за локти щиплет себя, надеясь проснуться, но вместо этого слышит мятно-мелиссовый запах. Неужели и Юнги вернулся? — Юнги тут нет, — шепчет уже в другое ухо мужчина, взвизгнуть заставляя нэко, и, позабавленный его реакцией, смеется. — Но им пахнет… Сильно, — мямлит омега. Вместе с тем в его мысли абсурдная догадка закрадывается, от которой шерсть на хвосте дыбом встает: — Не может быть… Он н-не м-мог. Т-тем более демона. Т-ты бы с-сам не позволил. — Позволил, — тянет довольно Чимин. — Т-ты его обманул! Он бы не стал метку тебе дарить добровольно! — Ради такого-то дела… Почему бы и нет? Ты же не думал, что он тебе твои грязные делишки с рук спустит, мм? — Ты его околдовал, — обхватив голову руками, раскачивается на кровати Сону, не желая в произошедшее верить. — Скорее он меня, — хмыкает Пак и, схватив нэко за ворот пижамной сорочки, произносит: — Полетаем?       Парень громко кричит, отчаянно брыкается, что верховному демону как укус мыши. Демон крепко почти ничего не весящее тельце держит и, разбив окно, в небеса взмывает над Эньяном. С получения метки от нэко суккуб здесь теперь ничем не ограничен, барьер беспрепятственно его сюда пропускает, что, в сравнение с проведенной с Юнги вместе ночью, не особо важно. Чимин их близость, в которой никак не мог им насытиться, с трепетом вспоминает. Старался сдерживаться, однако все равно умудрился его вымотать, дорвавшись наконец, не сумел отказать себе в сжигающем естество желании. Юнги же даже к утру смущаться не перестал, из последних сил невразумительно сопротивлялся, чем только больше его распалял. Когда он не соображал уже ничего от усталости, Чимин ему мягкую постель устлал и, согревая его в объятиях, нашептывал в пушистое ушко всякие милые глупости. Не приспособленный и не созданный, казалось, для нежностей суккуб новые в себе открывал стороны, щедрым был для омеги на ласки. Более всего его поразило, что Юнги его первозданный облик принять попросил, а завидев тот, не оттолкнул, красивым назвал, не поскупился на поцелуи для жалких обрубков рогов. И за какие такие заслуги судьба ему даровала такого его? И пускай ожидание было долгим, Чимин нисколько о затраченном на борьбу времени не жалеет, за Юнги вечность можно сражаться, а лучше прямо сейчас к нему, сладко в пещере посапывающему, вернуться. И вернется, но сначала с кое-каким до смешного легким дельцем разберется, он бы даже приятным сказал. Приятным для его, разумеется, жажды мести. Мразь, что посмела предать его сокровище, безнаказанной не останется, чего сокровищу не узнать никогда, и оно к лучшему.       Умолкший Сону, силы все растеряв, безвольной куклой в руках Чимина повис. Вопросов, погружаясь в свои мысли, не задает, лишь духов о милости просит последней и, ища успокоение в мятно-мелиссовом, шлейфом тянущемся за суккубом аромате, продолжает уповать на Юнги. Брат не станет его убивать, не посмеет. Припугнет, может, да и только. Нэко не представляет, куда демон летит, еще и с такой бешеной скоростью, отчего отчасти благодарен своей слепоте — высоты полета не видит. Он, отчаянно в мужчину вцепившийся, ее боится, за что тот, неприязненно морщась от свербящего в носу запаха чертополоха, его грубо одергивает. Ему на его страхи плевать.       Когда окрестности Ласнорлея позади остаются, Чимин телепортируется туда, где сухой воздух легкие омеги сразу же сковывает, солнце его кожу плавит, песок в лицо безжалостно бьет, нос, рот, глаза забивая. «Пустыня», — мгновенно догадывается Сону, вырываясь из его рук как бес, изгоняемый из тела. Суккуб уже и не держит, с ухмылкой недоброй наблюдает за мечущейся в панике по барханам зверушкой. — Ты совсем из ума выжил? Верни меня домой, — рухнув на зыбкую землю, кричит Мин истерично. — Отныне это твой дом, — звучит в ответ равнодушное, — Проникнись жизнью того, кого предал. — Он не в пустыне скитался, а во дворце жил безбедно! — ударяет от бессилия Сону рукой по песку. Ему без чужой помощи при всем желании отсюда не выбраться. — Хм, — задумывается Пак, почесывая подбородок, — По-твоему лишиться свободы и стать рабом — это безбедность? Интересно. Ладно, я тебя услышал, — вздернув омегу за локоть, телепортируется вновь и швыряет его на песок посреди палаточного лагеря, изобилующего разодетыми в свободные бурнусы и куфии людьми. — Чем обязаны, господин? — на правах лидера выходит вперед темнокожий мужчина, низко кланяясь Чимину.       Остальные жители на почтительном расстоянии наблюдают за происходящим. Не страшатся пустынные кочевники демонов, наоборот — им поклоняются. Давно их не видывали в своих краях, однако не растеряли к ним уважения. — Небольшой презент от Владыки, — скалится Чимин, указывая на обмершего Сону, — Нэко славятся своей выносливостью, а этот еще и омега. С небольшим дефектом правда — он слеп. — Это великая для нас честь, господин, — человек отвечает, — Мы с радостью принимаем ваш дар. — Монстр! — услышав свой приговор, вскакивает на ноги Мин. В ужасе назад пятится и, наткнувшись на кого-то спиной, снова на песок падает, — Юнги узнает все. Он тебя не простит! — Юнги и так знает, ведь это именно он попросил меня об этом маленьком одолжении, — смеется суккуб, наслаждаясь откровенным ужасом на побледневшем лице Сону. — Не верю… — Юнги тоже не верил, что ты так мог с ним поступить, но… — Я Эньян спасал! — Но тебя не спасет никто, — мстительно отрезает Чимин и обращается уже к старейшине: — Не обманывайтесь его невинным видом. Он во многом чрезвычайно хорош, — говорит и, полами плаща эффектно взмахнув, исчезает.       Перевернул страницу.

***

      Юнги сонно потягивается, тем плечико, испещренное фиолетовыми созвездиями, оголяя невольно. Натягивая обратно на себя плед, потеряно пещеру пустую оглядывает. В сердце неприятно щемит от осознания, что Чимина нет рядом. Неужели бросил? Получил то, что хотел, и оставил, посмеявшись над наивным омегой. — Ты не мог, — шепчет нэко, губы кусая. — Что не мог, прелесть? — весело из-за спины тянут. — Ты здесь… — облегченно выдыхает Юнги, а поняв, что с потрохами себя сдал, краснеет. В ткань мягкую плотней заворачивается и глаза, чуть припухшие ото сна, опускает. — Конечно, здесь, — усевшись рядом, его талию по-собственнически одной рукой Чимин оплетает, вторую с полным восточных сладостей подносом перед ним замереть заставляя, — Пришлось отлучиться ненадолго. Не мог же я свою кроху оставить без завтрака. — Где ты это взял? — удивленно спрашивает омега, — Это же пахлава и щербет, и мой любимый рахат лукум… — перебирает по очереди угощения, сияя ярче десяти солнц. — Скажем так... по пустыне одной прогулялся, — улыбается загадочно демон.       Нэко же, не теряя времени, щечки как хомячок набивает, наслаждаясь ему полюбившимися на востоке сладостями — одна из его немногих отдушин во дворце и приятность. — Спасибо, — прожевавшись, благодарит искренне он. Было уже за пастилой тянется, но, зацепившись за вполне обоснованную догадку, на полпути замирает: — Погоди-ка… Ты что же это… был в Амроне!? — Нууу… — Ты бы не успел так скоро туда и обратно слетать, — прищуривается Юнги, — А значит, ты использовал портал или что-то в этом роде. — Вот в чем не надо ты как чертенок догадлив, — картинно возмущается Чимин. — Так скажи мне на милость… — проигнорировав фразу Пака, опасно вплотную придвигается к его лицу Мин, — Почему мы пешком сюда шли и откуда такие вдруг взялись силы? — Ты сам меня окрестил интриганом, — пожимает плечами суккуб и, не дав возможности ему ответить, припадает к его сладким губам, съедая с них все возмущения.       Юнги не возражает, ведь и здесь уже догадался. Чимин времени с ним провести больше хотел. Связала нелегкая. Нэко ей шепчет…

Спасибо.