Magic of hearts

      Поутих гнев в черном маге, на привычную опустошенность и усталость сменившись, но не в теле — в изувеченном жизнью духе. Невидимо то, и только сердцем прозорливый или же испытавший на себе хотя бы толику его боли догадаться сумеет об этом. Хорошо, что в зеркалах души наши не отражаются, лишь оболочку являя на свет, а иначе видеть нам один на другой наслоенные шрамы. Где-то поблекшие, где-то глубокие, не срастающиеся никак, гноем неприятия и несмирения щедро залитые, от предательства появившиеся или потерь, банальной невзаимности чувств. Любое подойдет, а то и вместе все взятое. Судьба любительница пошутить зло, самых крепких ломает, порою слабых делает сильными, уродливые отпечатки оставляя внутри. До самой смерти от них не избавиться и даже после в другую жизнь их за собой протащить.       Чонгук давно в шаге от грани стоит, чудом за нее не переступивший. Не чудом, на самом деле, а благодаря другу лучшему, что за долгие годы поддержкой неизменной ему приходился. Юнги не дает потерять человечность, не отпускает, хотя и сам не так чтобы был далек от него. С приходом в замок Тэхена один шаг и вовсе на десять сместился назад, отсрочивая неизбежное, но, к сожалению, не предотвращая. Чон это знает, не питает надежд, потому от себя всех отталкивает, чтобы за собой следом не утянуть. В особенности рыжего, ярче солнца сияющего мальчишку с россыпью мелких веснушек на загорелом лице и с вечно цветущим в глазах лесом. Отталкивает, да только не сердцем, которое даже в разгар боя с Намджуном разум ликом кицунэ туманит.       Выпад за выпадом, лязг двух клинков, перемежающийся с учащенным дыханием двух соперников, что битый час в репетиции танца смертельного кружат, победу друг у друга вырывая поочередно. Распаляются внешне, внутренне — умиротворяются, выплескивая в схватке все то лишнее, душащее и болезненное, отпускают себя. Страж и сам не заметил, как азартом юношеским заразился, хотя ранее и упрекал Чонгука в том же. Потом обливается, выпадов несколько пропуская до крови, но тем, скалясь недобро и усмешку ответную получая от оппонента, подстегивается лишь сильней. — Сдаешься? — выбивает из рук ассасина фальшион маг, приставляя лезвие к его шее.       Надо бы, да гордость взыграла, а может, появившийся в дверях тренировочной залы Сокджин? Намджун в бок от катаны неосторожно уходит, позволяя росчерк рубиновый на своей груди ей оставить. — Еще чего, — говорит, оружие выбитое себе возвращая. На очередной круг в контратаке заходит, обрушивает на Чона град молниеносных ударов, искры при столкновении с его клинком высекая. Чон каждый из них умело парирует, не дает себя потеснить. — Перед зазнобой своей покрасоваться решил? — Чонгук ухмыляется, тоже нечаянного зрителя заприметив, а за ним и еще одного, во все глаза смотрящего на него. Нет в них вчерашней обиды, в них сегодня другое. Непонятное что-то, целый букет из эмоций, присмотреться если, но маг ни одного цветка в нем не различает. — Я вам покрасуюсь сейчас. С ума сошли? — взмахивает волшебной палочкой фей, с помощью магии обезоруживая обоих мужчин, — У одного вместо спины месиво, а второй тигру теперь в полосах не уступает. — Обычная тренировка для поддержания формы. Раны несерьезные, Джин, а для тебя так и вообще не существенные, — улыбается миролюбиво ассасин, утирая с лица пот. — Не существенные, — кивает Сокджин, на груди руки складывая, — Но кто сказал, что я тебя лечить буду? — фыркает, а мысленно каждый порез отмечает на теле любимом, прикидывая в каких пропорциях варить восстанавливающий отвар и какие травы для оного понадобятся. — Пожалуйста? — озвучивает невинно Намджун с озорными огоньками во взгляде, — А благодарным я быть умею, ты же знаешь.       Фей скулами розовеет заметно, прочь от себя томные, накатившие внезапно воспоминания пытаясь прогнать. О да, он-то знает. Ничего не забылось, до сих пор страстно желается, от смены невозможности на возможность троекратно усиливается. — Зато я этого, пожалуй, знать не хочу, — Чонгук вставляет, нарушая чужую идиллию. Развернувшись к паре спиной, чтобы претящую душе картину не видеть, со скамейки полотенце берет.       Как, оказывается, счастье и взаимная любовь людей мгновенно меняет. Из обычно собранного и сурового стража мальчишку задорного делает и, дара речи лишая, в юношу смущенного превращает языкастую фею. Обиды и горечи отступить в себя вглубь вынуждает, но, к сожалению, окончательно их не стирает. Вырвутся они вновь, стоит хоть чуть оступиться, слово неосторожное сказать, в одиночестве невольном остаться.       Темный маг лишний на этом празднике жизни, отчего, игнорируя происходящее позади, в себя погружается, чтобы недоступную ему ныне радость не омрачать, ключей к сундуку с отринутыми когда-то эмоциями не отыскать. И без того они все чаще об закрытую крышку лбом бьются надсадно, необходимой не дают тишины, не позволяют уйти в спасительное безразличие. — Иди в купальню, а после я помогу тебе обработать спину, — робко касается его плеча лис, образовавшийся вакуум защитный схлопывая в один миг.       В зале, кроме них двоих, как несколько минут уже никого. Мимо него прошла шутливая перепалка Намджуна и Сокджина, сейчас вне стен замка, вероятно, нашедшая продолжение. Тэхен же не ушел, с ним остался, молчаливо поглядывая все это время со стороны. Глазами изумрудными путь прослеживал капель прозрачных на коже, лениво сбегающих по вязи обсидиановых рун. С болью задерживался на пустотах в лопатках, никак окончательно не срастающихся, вместо них крылья вороновы представляя. Хотел подойти ближе, что исполнено им тут же было, ведь обещал себе хрупкого им с Чонгуком достигнутого не потерять. — Больше на приказ, чем на просьбу похоже, — хмыкает маг, поворачиваясь к кицунэ лицом, — Кажется, не ту сущность ты в себе пробудил, маленький командир. — Это не приказ и не просьба, а забота, — приподняв уголки губ в несмелой улыбке, снизу вверх на мужчину смотрят, в бескрайний лес своих глаз, солнцем отныне позолоченных, уводя, — Ты ведь сам о себе позаботиться не сумеешь, господин Чон.       Чонгук бровь заламывает дугой выразительной, с откровенным весельем на дерзкого мальчонку взирая. Уверен был, что тот после случившегося вчера разобиделся, держаться с ним холодно будет, но не тут-то. Тэхен нормальность играючи в очередной раз поломал и руку, вопреки всему, продолжает протягивать. Маг в душу его пробует заглянуть, чтобы причину поведения такого узнать. Зверек хитрый рад там ему, об ноги ластится, однако эмоций своего носителя не выдает, а если он настаивает, начинает кусаться. Неужели за всего одну ночь омега настолько с плутом рыжим сладил? Чонгук разум его нехотя покидает, не смея только-только укрепившиеся барьеры нарушить, а иначе окончательному становлению их помешает, ну и тайный свой дар перед кицунэ откроет. Тузы до поры до времени в рукавах лучше попридержать, кто знает когда пригодятся. — И ты, весь такой из себя благодетельный, решил меня пожалеть? — Тут не жалеть, а сочувствовать надо… — со всей возможной серьезностью говорит юноша, паузу выразительную в конце оставляя, чтобы по ее завершению смеющимся «Юнги, например, да, у него с тобой мороки немерено» припечатать. — Не больше, чем с кусачками рыжими, — ухмыляясь, в тон ему отвечает Чонгук. Не злит Тэхен его, наоборот, забавит, принятое по отношению к нему решение переписывает незаметно, маску чуждости и холодности вынуждая откинуть. Разбитая она вдребезги остаётся лежать подле ног лиса, укоризненно на хозяина глядя. Зачем же ты меня создавал? Разве не для защиты? — Я исправляюсь. — Сомнительное утверждение, — как бы невзначай потирает нос Чон указательным пальцем.       Тэхен красками алыми на щеках вспыхивает, упрямо цепляясь за непринужденности вид, подбородок высоко вздергивает и взгляд насмешливый игнорирует. Возразить собирается что-то и не успевает: Чонгук резко от него отстраняется, весь вслух обращаясь, Улыбку, лису так полюбившуюся, теряет и к позабытой на полу катане идет. — Что случилось? — юноша недоумевает — Юнги вернулся, — в ответ краткое.       Кицунэ недоумевает вдвойне. Это же для радости повод, тогда почему маг хмур? Чонгук же, более ничего не добавив, прочь из зала как есть, с обнаженным торсом и прихвативши оружие, срывается. Тэхен за ним обеспокоенно семенит, с трудом поспевает. Неужели с его милым другом что-то плохое случилось? Иначе объяснить происходящее не получается. В сердце страх поселяется, нещадно его сковывая, дышать не дает. Коридор за коридором, изувеченная спина как маяк впереди и наконец изобилующий голубыми розами сад, а посреди него… телами тесно переплетенные в прощальном объятии суккуб и нэко. — Отпусти его, мразь, — выкрикивает Чонгук гневно, до боли в руке сжимая клинок. Готовится нападать, чтобы кровью Чимина окропить землю, — Вот, значит, чего твое слово стоит. — Чонгук… все не так! — Юнги лепечет, пытаясь прикрыть собой демона, — Чимин тебе данного обещания не нарушал! — Не нарушал? — недвусмысленно носом ведет маг, слыша, как сильно с ног до головы Мин пропах Паком, — Лучше отойди от него, Юнги. Не усложняй. — Кроха, тебе и впрямь лучше сейчас отойти. Наш темный маг растерял последние остатки разумности, раз очевидного не в состоянии разглядеть, — мягко отстраняет от себя демон омегу, выходя навстречу Чонгуку. Лик истинный принимает и внушительный, огнем объятый меч прямо из воздуха материализует.       Тэхен, впервые узрев обличие демоническое, в ужасе вскрикивает. Боится, но не его, а за мага, что, и не думая отступать, первым на суккуба набрасывается, с громким лезвия лязгом с ним сталкиваясь. Напуганный не менее него Юнги ладони дрожащие к груди прижимает, не зная что делать и как успокоить обезумевших мужчин. Те в схватке, далеко не наигранной, накатывают друг на друга, ожесточаясь с выпадом каждым. Сжигающая все на пути лава и сметающая лавина хаос рождают, в нем воедино сливаясь. Не в союзе — в противостоянии непримиримом. До крови, до смерти одного из. — Бесчестный ублюдок, — рычит Чон, первым гранатовый росчерк оставляя на теле Чимина, затем, избегая ответной атаки, ловко отскакивает назад. — Любишь же ты, не разобравшись, меня в бесчестии обвинять, ведь ярлыки навешивать всегда много проще… — улыбается каверзно демон, демонстрируя внушительные клыки, — Я не принуждал его ни к чему, — плашмя обрушивается мечом на соперника.       Чонгук, обоими руками перехватив рукоятку катаны, горизонтально ее ставит в защите. В глаза чужие, посеребренные коркой льда, с ненавистью смотрит, ощущая на лице жаркое дыхание Чимина. Тот напирает неумолимо, пользуясь физическим преимуществом истинной формы, продавливает оборону, чем заставляет мускулы мага подрагивать от напряжения. — Конечно, не принуждал, скорее умело манипулировал, воспользовавшись его ослабленным состоянием, — сквозь зубы цедит Чон. — Я лишь помогал и направлял. Юнги свой выбор сам сделал и теперь от своих страхов свободен. — Но не от тебя, — из сил последних меч суккуба от себя отбивают. — Хватит! — кричит омега надсадно, слезами бледные щеки кропя, — Перестаньте. Чимин не врет, он моя пара, и я… Я… его принял. Добровольно. Меня никто не заставлял. — Истинность ничего не значит. Он же играется с тобой. Очнись, Юнги! Достаточно с тебя глупостей, или тебе мало в жизни досталось? — Не значит? — всхлипывает нэко, — Получается, и мои чувства пустое? И они не значат для тебя ничего? На шею Чимина посмотри, если ни ему, ни даже мне ты не веришь.       Чонгук куда сказано впивается взглядом, видя то, что в пылу ярости им не замечено ранее было. Катану обессиленно из рук выпуская, не верит, смаргивает, пытаясь морок развеять, но не исчезает увиденное никуда, цветами аметистовыми отпечатывается на сетчатке. Его словно смыло штормовыми волнами, что в глазах лучшего друга, такого сейчас крошечного в объятиях подбежавшего к нему Тэхена, затаились. — Все хорошо, все позади, — нашептывает кицунэ на ушко Юнги, зло на двух мужчин глядя, — Довольны? Потешили свое эго? — со сталью в голосе, что крепче их клинков вместе взятых, озвучивает, — Чонгук, ты говорил мне когда-то: «что со слов толку?». Толк есть, в данном случае точно. Чем друг друга полосовать, разобрались бы сначала. Иногда лучшим исходом становится именно что разговор. — Кажется, к Чонгуку голос разума вернулся, правда не в том виде немного, — усмехается Чимин, демонический облик на человеческий изменяя. — Вас это тоже касается, господин Пак, — буркает Тэхен, поглаживая друга меж пушистых ушей. — Тут не поспоришь, лисенок, — кается суккуб, к природным демонам подходя, — Испугался, прелесть? Прости, — с нежностью уже к истинному обращается и в шутку пытается произошедшее перевести: — Считай, репетиция нашего обряда прошла успешно. — Пошел с глаз моих прочь. Чтобы эту неделю я тебя тут не видел, — всхлипнув, кидает Юнги, утыкаясь мокрым носиком в грудь Кима, — И не соглашался я ни на какой обряд. Ты не заслужил. — Как всегда жестокий, — послушно отступив, наигранно грустно вздыхает Чимин, собираясь исчезнуть в огненном сполохе. Знает, что его паре время в себя прийти необходимо, чтобы все хорошенько осмыслить. Юнги сильный, продолжать на него наседать — дело гиблое. Пусть успокоится. Чувства неизменны между ними останутся, он в них не сомневается. Истинные они, как и два демона, разделенных мирами, но не сердцами. — Стой, идиот, — бросается к нему нэко, выпутавшись из рук кицунэ. Ласковой морской пеной на суккуба накатывает, несдержанно следом целует, отстраняется тут же и кулачком в грудь его бьет: — Чтобы вернулся, понял? — Аду разверзнуться на земле, если я когда-либо твое доверие, ожидание не оправдаю, — по сложившейся между ними традиции лба нахмуренного губами Чимин касается, — Скучай, кроха, чтобы годами для тебя обернулась эта неделя, потому как я эгоист, потому как сердце твое себе безвозвратно желаю, а мое у тебя уже есть. До скорой встречи, — в огне исчезает. — Нууу… как-то так, — тянет неловко Юнги, потупив взгляд под раскрытый в шоке рот Тэхена.       Молчаливо до этого на них взиравший Чонгук глаза прикрывает устало и, не сказавши ни слова, в замок уходит. И ему время на осознание надо. Неприятие сменить на приятие, после извиниться перед другом и его обнять. — Чонгук! — хочет было догнать его нэко, чего кицунэ не дает, за руку хватает и к себе настойчиво прижимает: — Не сейчас. Пусть успокоится. Он за тебя слишком боится, переживает, чтобы все сразу понять. Я-то с трудом понимаю, поэтому от объяснений не откажусь, так что шагом марш на кухню, тут нам не обойтись без мятного чая. — Я тебе больше скажу, чай нам тут не помощник, лучше сразу вино, — неловкий смешок Мин издает.

***

      Юнги, поджав под себя ногу, за столом на кухонной лавке сидит, не решается пока говорить, ногтем задумчиво кубок с едва пригубленным вином ковыряя. Тэхен все понимает и не торопит, разум туманящему алкоголю предпочтя жасминовый чай. Глоток небольшой делает из чашки, поглядывает на друга, подмечая в нем изменения, но конкретно какие выразить не может словами. К лучшему ли они — вопрос открытый. Скорее да, чем нет, а взгляд, утопший в штиле тоскливом, ветров игривых напрочь лишенный, об обратном подбитой морской птицей кричит. Глаза нэко и раньше в себе таили печаль, но настолько явно ее никогда не показывали — внутри хоронили, обликом язвительного озорника прикрываясь. Сейчас им прикрываться нечем, образ привычный рябью пошел, и даже мелиссово-мятный запах омеги нотки новые приобрел. Не портят они его, дополняют скорее, из холодного напитка преобразуясь в горячий, что в осеннюю пору приятно смаковать, на подоконнике сидя, и ладони продрогшие об него согревать. — Это путешествие океан боли мне принесло, но и приятного в нем тоже оказалось не мало, — начинает Юнги едва слышно, — Но главное, что Чимин прав, я, впустив его в свое сердце, узнав всю правду, освободился. Без него мне вечность плутать во внутренних джунглях уготовано было, с собой не справляться и в страхах тонуть. — Ты его полюбил? Вот так просто? — спрашивает Тэхен. Не осуждающе, нет — удивленно. — Не просто далеко, а себя сызнова собирая. А любовь… знаешь, ей наше разрешение не требуется. Эта чертовка приходит и все тут. Годами может не проявляться, а потом в миг один вспыхнуть, — со светлой грустью иронизирует Юнги, поднося к губам кубок, — Собственно, нечто подобное произошло и со мной. Отрицал до последнего, отвергал истинность, не верил Чимину, но он… Он, если подумать, давно к рукам меня мог прибрать, но сдерживался, уважал мои чувства, ни к чему не принуждал. Так, лишь ласково подпинывал, — смеется, — А это… он же суккуб, он не может без близости. Голод таких демонов неутолим, а тут я со своим страхом тактильности. Однако Чимин все равно ждал терпеливо и не знаю как, но дождался. Тридцать один год рядом вертелся, а я только несколько дней назад осознал, что мы духами предначертанная друг другу пара. Самое смешное, тут вообще не в нашей парности дело, а в нас самих. Аромат усиливает чувства, но не создает, лишь вкусу яркости добавляет. Что уж и говорить, если я полностью смог его услышать только тогда, когда первые проблески симпатии к этому невыносимому демону ощутил. — Ты поучал меня не связываться с демонами, а в итоге сам вот… — улыбкой неловкой одаривает юноша друга, — Я тебя ни в коем случае не порицаю. Рассказанное тобой поражает. Разве такая сильная существует? Прямо как в сказках, которые я люблю и в которые, несмотря ни на что, верю. — Видимо, у Паков это семейное, — невесело усмехается Мин, припоминая историю Чанеля, — Но, к сожалению, даже у сказок случается несчастливый финал.       Кицунэ ладошку Юнги в жесте поддерживающем накрывает, взгляд упрямый на него переводит и без сомнения выдает: — Не думай о плохом, это точно не про вас будет. Ты много ужасного пережил и счастье заслужил в десятикратном размере. — Готовься к худшему и тогда не будешь разочарован, — парирует нэко, а на уста так и просится благодарная улыбка. — Каким-то ты занудой вернулся. Верни мне моего озорника-Юнги, — фырчит смешно Тэхен. — Хотел бы, да пока не могу, — устало выдыхает омега, поникая ушами. — Это из-за твоего прошлого, да? — понимает лис. — И прошлого, и настоящего. Правда меня не пощадила. — Но оно же того стоило, верно? — Стоило, ведь ради нее я на этот шаг и решился. Нескончаемые вопросы меня, сколько я себя с пленения помню, мучили. И я так догадываюсь, Чонгук тебе уже об этом рассказывал? — Рассказывал, но в подробности не вдавался, — кивают. — И я тоже с твоего позволения их опущу. До сих пор из-за них чувствую себя грязным, да я и есть такой, — залпом опустошив свой кубок, горько озвучивает нэко, за новой порцией вина потянувшись.       Тэхен, едва не опрокинув стол, импульсивно подскакивает. Юнги вовремя спохватывается придержать графин, а вот фарфоровый чайник не успевает спасти. Бесславно вниз тот летит, после во все стороны разлетаясь осколками, чего виновник этого в пылу праведного негодования даже не замечает. — Не говори так. Ты светлейший челов… нэко в моей жизни. Никого не встречал добрее, понимающее, красивее и вообще… Ты самый лучший, понял?! Чтобы я никогда больше подобного бреда от тебя не слышал. Да если бы не ты… я… я бы от сущности своей отказался, не узнал как прекрасен наш мир, а Чонгук бы окончательно в себе закрылся. Он, я уверен, только благодаря тебе все эти годы держался. Одиночество губит нас, я не понаслышке то знаю, в его случае и подавно. Ты наш свет, Юнги. — Вот это ты выдал, — утирает слезы одной рукой нэко, второй несчастный графин к себе прижимает, сотрясаясь всем телом от с трудом сдерживаемых рыданий. — Я и не такое теперь могу, — вино на стол лис возвращает, отобрав его у омеги, чтобы затем его крепко обнять. — Ага, например, посуду разбивать. Со столовых приборов решил перейти на фарфор? — всхлипывает Юнги, оглядывая учиненный беспорядок, — Ты это прекращай, а то получишь по самое не балуй от Чонгука, а потом следом и я получу. — Так на твое счастье разбил же. — Тогда уж на наше. — Звучит хорошо. — А в действительности будет еще лучше.       Друзья за разговорами до позднего вечера на кухне засиживаются. Юнги, содержимое графина почти полностью приговорив в одного, все же решается рассказать свою историю полностью, чем вызывает в Тэхене целую бурю из не самых приятных эмоций. Под конец юноша не выдерживает и заменяет чай на вино, а покончив с тем, что на столе было, лично в погреб за новой бутылкой идет, после и себе, и нэко щедро в кубки пряный напиток неаккуратно плескает. Его друг пережил столько горя, разве такое бывает? Разве он подобное заслужил? Тэхен через себя его боль пропускает, ни слова поддержки не в состоянии вымолвить, а тот этого и не ждет, ему этого и не нужно. Юнги душу облегчает в рассказе, груз неподъемный с плеч скидывает и думает, что это ему впору перед ним извиняться за то, что так все на него вывалил. — Прости за мою правду такую и спасибо, — трет саднящие глаза Мин. Казалось, не должно уже было остаться в них слез, а они все бегут. Не так бурно, как поначалу, и все же… — С ума сошел? Глупостей не говори, — возмущается Тэхен, шмыгая покрасневшим носом, — И за что ты мне говоришь спасибо? Я только и знаю, что наводить сырость вместо того, чтобы тебе помочь. — Ты уже помогаешь. Тем что высказаться позволяешь, не осуждаешь, участие проявляешь. От одного твоего присутствия мне легче несоизмеримо становится, — на плечо лиса укладывается головой, веки устало смежая, нэко. — Я сам тебя попросил рассказать, чувствовал, что тебе это нужно. И за что вообще я тебя осуждать должен? Не за что ведь, но тебе этого не докажешь. Нет непримиримее судьи, чем мы для себя сами, — вздыхает юноша тяжело, поглаживая по спине друга. — И с чего ты внезапно так поумнел? Где мой глупыш-малыш-Тэ? — наигранно недовольно хмыкает Мин. — Вероятно, там же, где и мой озорник-кроха-Юнги. — Озорник, может, и твой, а вот кроха — только Чимина, — заплетающимся языком омега сонно бубнит. Он слишком устал, и в большей степени морально. Что ни день, то очередные потрясения или переживания. Никаких сил не осталось, даже чтобы до комнаты доползти, а тут еще и лучшее вино из погребов Декалькомании пошло в ход, не говоря уже о его внутренней боли и нескончаемых слезах. Но изменится скоро все. Чимин ему неделю оправиться дал, и Юнги обещает себе, что не просто оправится, а уверено встанет за отведенное время на ноги, окончательно копотью покрытые страницы перевернет и в новую главу под названием «счастье» вступит, но а пока… — Юнги не засыпай, я вряд ли дотащу тебя до постели…       Юнги не слышит, легши щекой на столешницу, сладко сопит. Тэхен нервно икает.

***

      Чонгук за проклятой дверью своего тайного кабинета с возвращения Юнги сидит. Фиалы с дарами для Владыки перебирает задумчиво, по силе и значимости их сортируя на каменных полках. В одном из них ненависть чистейшая плещется, у человека взамен на уничтожение его извечного соперника забранная. Только без нее он свои истинные чувства к нему узрел. За ненавистью, как оказалось, любовь самая настоящая скрывалась. На коленях мужчина переиграть все умолять был мага готов, но договор есть договор, ничто его не нарушит. Маг его возлюбленного убил, оставив пустоту в душе и чувство, от злобы теперь далекое, плитой могильной на сердце лежать. Жестоко, и Чон бы даже ему посочувствовал, если бы мог, но не может. Для него подобные чувства ненужность, груз лишний. В первые годы служения Бэкхёну Чонгук участливость проявлял, отговаривать людей от сделки с ним пробовал, за что отдачу магическую получал, и в последствии сдался. Отторгая эмоции, чернел все сильней существом и, подпитываемый уже своей собственной ненавистью к прошлому, от света отказывался. Закупорить бы ее тоже в фиал, а вместе с нею и сердце, что, вопреки всему, продолжает кровь по венам гонять, за надежду отчаянно цепляться, чувства в нем новые взамен утерянных взращивать, тем уничтожить с концами того себя старого не давая.       «Так это же хорошо», — Юнги руками всплеснет, не понимая, что другу от его слов не легче нисколько. Проще уходить, когда нечего позади оставлять, когда ни сожалений, ни привязанностей на земле бренной нет, а у него... Привязка к хвостатому наглецу, к которому еще одно хвостатое недоразумение добавилось вместе с желанием все переиначить, зажить новой жизнью, вкусить позабытое счастье, вернуть крылья утраченные. — Мечты, — на вкус возвышенное слово пробует мужчина, и тут же усмехается сам с себя горько. На дверь смотрит, на которой с другой стороны его будущее в корнях древа рубинового выбито. Недолго осталось, год от силы. Подпитывать ему это самое Древо судьбой предначертано. Не выгравированное, а уже реальное, порталом в Подземный мир служащее. Под ним же, присоединившись к предшественникам, гнить вечность. С него все началось, им и закончится. Ирония злая. И истинного там повстречал, и крыльев лишился, и дом родной во спасение тэнгу предал, обрекая себя на служение Владыке до завершения своего жизненного пути. Владыке, что его пара. Пара, но не его. Глупая тавтология, зато суть всю отображающая. Не поменяла их истинность почти ничего, мороки лишь лишней добавила, повод для дополнительной ненависти подкидывая. Тем сложнее ему сейчас понять Юнги, в суккуба вляпаться умудрившегося. Закономерно случившееся, но Чонгук оное всем нутром отторгает, Чимину не верит, за друга, не желая для него новой боли, боится. Друг сильный, однако любовь сильнее, самых стойких ломает, надвое делит сердце, что даже тогда бьется, поддерживая хрупкое существо своего обладателя. И благо, если поддерживать есть еще что, порой иное случается. Юнги, что не говори, а омега. Трепетный, нежный, ранимый, более к этой оказии предрасположенный. Не выдержать ему очередного предательства, в единое целое сызнова не собраться.       А перед агатовыми глазами вместо каменных, испещренных защитными рунами стен фрезия аметистовая, на шее демона ярко цветущая, предстает наваждением. Не Чимин метку Юнги поставил. Наоборот, это Юнги ее Чимину подарил. Это ли не высшая степень доверия? Это ли не гарант чистых намерений Пака? Омеги уже несколько веков связь сами не закрепляют, первенство своему альфе или же просто избранной паре передавая. И ладно бы, если обычный демон принял ее добровольно, но демон похоти? Суккуб, чья жажда сладострастия неутолима, самолично поводок в руки нэко вложил? Абсурд и тем не менее… — Я не принуждал его ни к чему… — Юнги свой выбор сам сделал и теперь он от своих страхов свободен…       Лжи не было, был выбор, и Юнги выбрал свою судьбу сам, но что важнее всего — освободил себя. — Мне только остается тебя поддержать, глупый котенок, — в пустоту шепчет маг, — До моего конца с тобою остаться, как ты оставался все эти годы со мной.