Magic of hearts

      Солнце закатное лучами усталыми по куполу Декалькомании проходится в жесте прощальном. Назавтра ему обещает вернуться, чтобы счастье вновь попытать, внутрь него наконец проскользнуть. Тщетно все. Изо дня в день, из года в год алый барьер непреклонен, свою вотчину ревностно оберегает, не позволяя темному светлым стать. Тщетно, да только не для Юнги, который первым огонек теплый в на контрасте холодных ладонях в стены замка, о том сам не ведая, принести умудрился, а следом и еще один, светилу небесному в ярких красках и настырности не уступающий, приволок. И если нэко больше успокаивает, умиротворение дарит, то кицунэ, переворачивая все вверх дном, смуту самую настоящую сеет. Бежать бы от, а не к ним. Не от первого, так точно от второго, а Чонгук на пороге кухни вместо этого замер, смех с представшей перед ним картины с трудом подавляя.       Тэхен так и эдак посапывающего сладко Юнги в руках крутит, пытаясь хоть на сантиметр его сдвинуть, а тот ни ухом, ни хвостом не ведет, спать продолжая спокойно. На полу черепки фарфоровые неприкаянными лежат, на столе пустой графин и бутылка стоят. — Ты такими темпами все кости моему коту поломаешь, — со смешком выдает мужчина, в сторону природных демонов делая шаг. — О, явился, не запылился. Это ты кстати, — пьяно улыбается лис, друга придерживая за талию, чтобы не упал ненароком, — А ломать я любитель только столовую утварь, но уж никак не друзей.       Чонгук бровь вздергивает, то ли за уши Тэхена оттаскать за подобное думая, то ли рассмеяться в голос. Юноша почти каждый день что-нибудь да отчебучивает, чужие эмоции умело из того самого сундука вытрясая наружу. «Запылились они там», — дерзким, как сейчас, взглядом передает, — «Я их чистыми видеть хочу». — Что не может не радовать, хотя пятисотлетний фарфор явно такого обращения не заслуживает, — на осколки подле своих ног Чон намекает. — Пожалуй, я сам до комнаты Юнги донесу, — подходит вплотную к нэко и как ничего не весящую пушинку на руки его поднимает. — Еще бы не сам! Он тебя весь вечер прождал, бубня, что ты его за случившееся из замка выкинешь. Еле в обратном переубедил, если переубедил вообще, — размахивая руками, возмущается Тэхен со всей себе присущей и алкоголем подожженной эмоциональностью. Графин, имей он ноги, убежал бы, но, к его сожалению, его участь несколько в другом состоит: оказаться задетым лисенком и вниз к почившему чайнику полететь. — Ой…       Маг, закатив глаза, под нос себе «недоразумение» хмыкает, чувствуя, как внутри от слов омеги что-то неприятное заворочалось. И как только котенок допустил мысли такие? Да Чонгук скорее сам себя в Омут Беспечности отправит, чем лучшего друга выгнать посмеет. Разворачивается и из кухни на выход идет, ничего Тэхену более не сказав, хотя сказать хочется многое. А еще в его изумрудных глазах поблуждать, новые для себя в них лесные тропы найти. Он, ими искренне привороженный, бесстрашным нравом их хозяина восхищается. Тэхен вчерашние обиды, словно и не было их, отринул, вновь руку протягивает и заботится. Ярко в голове короткий в тренировочной зале разговор с ним, его просьба к Юнги дать ему, Чонгуку, на приятие время, воспроизводится. Чонгук, несмотря на разделяющее их расстояние, ее хорошо расслышал и за предоставленную возможность все как следует обдумать благодарен лисенку безмерно. Очень проницательно с его стороны. Тэхен далеко не глупый, точно не в чужих чувствах, к которым относится трепетно, их бережет, ранить боится, и даже, сам того не осознавая, лечить пробует. Дополнительной встряской для Чонгука и его вмешательство в их с Чимином противостояние стало. И не побоялся ведь ярости ни того, ни другого. Ладно его отчитал, другом считая, но правую руку Владыки? Абсолютное безрассудство. Но и оное меркнет, в сравнение с тем, что он весь этот без сомнения тяжелый вечер с Юнги пробыл, даря ему тепло и необходимую поддержку, которых Чонгук сегодня предоставить не смог, но что обещает обязательно завтра исправить. — И все? Даже не отчитаешь и не пошутишь? — догоняет мага Тэхен в коридоре, в корне несогласный с его молчаливым уходом. Запинается почти на каждом шагу, но все равно старается с ним вровень идти. Не шуточное вино дело для неокрепшего, к алкоголю непривыкшего организма. Кицунэ на боковую пора, о чем так и кричит его всю координацию растерявшее тело, но, увы, не игнорирующая его сигналы голова, что на подвиги незнамо какие все подбивает. — У меня минута молчания, — бесцветно отвечает Чон, устраивая посапывающего ему в грудь Юнги на руках поудобнее. — Какая еще минута молчания? — недоумевает омега. — По посуде. — Чонгук! — возмущенно юноша восклицает, — Ты не можешь без этого, да? Хотя знаешь, меня все устраивает. Лучше улыбайся и смейся, чем грозовой тучей ходи. Улыбка тебе идет.       Маг, скосив глаза на Тэхена, ни смущения, ни неискренности на его лице не замечает, зато замечает другое… Как вечерние огни через окна витражные на кожу веснушчатую разноцветными бликами красиво ложатся, как зелень сочная, солнцем благословленная, цветет в зеркале души у него. Как кудри завитушками пламенными на лоб ниспадают и как они тонкую шею, в ключицы точенные с глубокой ямкой посередине переходящую, где светило небесное нарисовало из оранжевых крапинок самую яркую дорожку, ласкают. Чистейшее создание Подлунного мира. — Но не идет моему статусу, — выдыхает мужчина, взгляд уводя прочь, чтобы барьеры последние не разрушить. Чертов демонический лис. — При мне и Юнги тебе не надо скрываться. Мы принимаем тебя любым, а вот настоящего — любим, — добивает на расстоянии вытянутой руки шагающий Тэхен, улыбаясь лучисто, как будто это не он, казалось бы, нерушимые стены своими словами и этой самой улыбкой по камушку разбирает. — Кто тебе сказал, что, как ты выразился, «туча грозовая» не настоящая? — хмурится Чон, в левый коридор поворачивая, где за дальней дверью скрываются покои нэко. — Может и настоящая, но точно не врожденная — приобретенная от всего того, что на тебя в прошлом свалилось и продолжает валиться. Я ведь не совсем глупый, чтобы не понимать, что темная магия стоит тебе поперек горла лезвием, — серьезно на него смотрит Тэхен. Прицельно в самое сердце безжалостно бьет. Не тьмой — светом. Боль доставляет, но не острую — щемящую, не злость вызывающую, а печаль. И кто тут еще пьян? Не Чонгук ли? — Прости, если болезненную тему затронул, но иначе ты не прислушаешься. Я за тебя переживаю… В смысле мы… — тушуется несколько, скулами далеко не от выпитого ранее вина розовея. — В себе разберись для начала, а потом уже других поучай и в то, что тебя не касается, лезть не вздумай — не выберешься, — толкнув плечом резную дверь, отрезает мужчина, мысленно добавляя «этого греха я себе не прощу никогда».       Тэхен следом за ним в просторные, так и кричащее о принадлежности Юнги покои юрким вихрем проскальзывает. Под ногами ковры восточные стелятся мягким покровом, по периметру бархатные подушки раскиданы, узорные, наслоенные друг на друга как соты окна приглушенный свет пускают по комнате, что не ей предстает — целой залой с высокими потолками. По центру низкий столик с изысканной на нем утварью для чаепития стоит, в углу расположилась такая же низкая кровать с полупрозрачным, собирающимся в навершие треугольником голубым балдахином, к которой сейчас Чонгук и проходит, чтобы ношу хвостатую с удобством устроить. Постель чем-то детскую напоминает, если бы не размер и не шелковые простыни. Рядом с ней зеркальное трюмо, изобилующее разнообразными флакончиками и ломящимися от драгоценностей шкатулками, умостилось, на подоконнике незаконченной партей нарды в деревянной коробке лежат. Отделанные темно-лазурной плиткой стены манакарскими узорами испещрены, без слов о сказках пустынных рассказывают. Подле невысокие пальмы и деревья мандариновые в кадках цветут, ароматом цитрусов все вокруг наполняя. — Я и разобрался, когда лиса внутри себя принял! И спешу напомнить, что в этом вы мне помогли оба. А теперь я хочу помогать тебе! Чего бы ни стоило, ведь ты мой друг, ты согласился, — выпаливает с горячностью юноша, замирая за спиной мужчины. — Согласился, потому что ты попросил, — маг произносит, накрывая Юнги одеялом. — Так это ты мне одолжение, значит, сделал?! Вот спасибо! — срывается на крик лис, чувствуя на разрумянившихся от алкоголя щеках первую соль. Хочет уже высказать все то, что сдавливает сердце, до конца, но… — Скорее себе, — звучит в повисшей тишине оглушающе громкое, — О чем жалею. Потому что это было эгоистично с моей стороны, потому что ты ни черта обо мне не знаешь, — кулаки Чонгука до боли сжимаются, — Я за собой тебя на дно утяну! — А я сильнее тебя обратно тянуть буду! — разворачивает его лицом к себе Тэхен, яростно хвостом мотыляя, — Зубами вцеплюсь, если придется, но не отпущу тебя! — щеки его нежно касается, слезинку одинокую смахивая, — Хватит уже одиночества, тебе оно ни к чему. И сильным быть тоже не обязательно. Для других — да, но не для нас. Не для меня! — Тэхен… — ошарашенно маг выдыхает, руки обессиленно вдоль тела роняя, пока чужие его в объятия теплые забирают. — Не надо, не говори ничего, — бубнит лис в его пахнущую первозданными снегами шею, — А то опять меня кусачкой сейчас обзовешь. — Лисенком, — шепчет Чонгук в порозовевшее ушко, опуская ладони на его поясницу. К сладкому аромату клубники примешивается терпкий еловый. Летний лес наконец-то силу набрал, чтобы на месте рухнувших стен прорасти. Не замка — внутри темного мага. — Мне нравится, — Тэхен улыбается, — Особенно моему зверьку. Разбушевался он что-то, так и просится показаться. — Намекаешь, чтобы я его успокоил? — нехотя отстранившись, интересуется позабавленный его поведением Чон, заглядывая в хитрющие напротив глаза. — Возможно. — Ты пьян, ребенок, — издает маг веселый смешок, за плечи невесомо кицунэ удерживая. — Очень, — с невиннейшим видом кивает Тэхен, когда как в лесу его солнечном самые настоящие черти у костра пляску устроили. Костра, в котором Чонгук горит сейчас заживо. — Сам попросил, сам нашу дружбу ломаешь, — на лисенка ягодных устах будоражащим шепотом оседает мужчина, их в удушающий плен своих губ забирая. Сминает податливые половинки, на них горчинку винную чувствуя, языком внутрь проскальзывает, наказывая чужой за опрометчивые желания, взамен собственные вливает и до хруста костей хрупкое тело в объятиях сжимает, чтобы Тэхен не сбежал.        Тэхен же и мыслей подобных не допускает, теснее к Чонгуку льнет, отвечая ему со всей пылкостью юношеской. Неумело, но тем пленительнее, опаснее. Непорочности сосредоточие добровольно себя в руки тьмы отдает, в омут летит с головой, крылья фантомные раскрывая. Омега этой тьмы не боится, он боится, что она его отпустит. Не отпускает — под ягодицы подхватывает и уносится все на пути сметающим смерчем из покоев Юнги. Не спящего, а оное прекрасно узревшего, оттого пребывающего сейчас в шоке. — Хорошее, однако, вино нам попалось, — хохочет нэко истерично, в подушку зарываясь лицом.       Чонгук тем временем уже коридор успел пересечь и в другом, приникающем к его комнате, оказаться. Тэхен послушным зверьком удобно на его талии умостился, ногами крестом на крест обвивая ее, в ароматную, бешено бьющуюся жилку носом зарылся и шею руками словно виноградными лозами оплел. — Ч-Чонгук… — ощутив непонятную влагу меж ягодиц, мямлит он жалко, стоило магу, опустив его на кровать, собой сверху накрыть, — С-со мной что-то не так…       Было принявшийся жадно выцеловывать его острые ключицы Чонгук, оперевшись ладонями около его головы, замирает и, чуть отстранившись, обеспокоенно в его затуманенные глаза вглядывается. — Черт… Прости, я не должен был… — Нет-нет… П-просто т-там… т-там внизу влага и все тело зудит. Жарко очень.       Маг носом ведет, догадываясь, что не от возбуждения Тэхен насколько ярко заблагоухал. Вернее от него, но не тем, чем следовало, вызванного. Эструс… — У тебя течка, Тэхен, — откатившись в сторону, боком к кицунэ Чон на кровати усаживается. — Что? Какая еще течка? — пищит лисенок, подскакивая на подушках. — Духи… Не от меня ты должен был это узнать, и точно не так, — зарывшись в свои спутавшиеся волосы ладонью, обреченно произносит мужчина, слыша в собственных мыслях язвительное: «А от кого тогда? Не ты ли на него несколькими минутами назад набросился и в свою кровать как самую желанную добычу притащил?». Совесть не дремлет, по мозгам больно непутевого хозяина за безволие бьет. Не оправдаться тут омежьими, сейчас неконтролируемо испускаемыми Тэхеном феромонами. Чонгук, будучи тэнгу, более устойчив, чем другие природные демоны, к ним. Он не альфа, полноценно чувствует только своего истинного — Бэкхёна, в чьем аромате, помимо перемежающейся с гранатом крови, главной для него амортенцией горький шоколад выступает. С Тэхеном в ином заключается дело. Маг не душой с ним сошелся, а сердцем. — Юнги говорил, что я омега, но в подробности не вдавался, маленьким еще назвал. Это оно, да? Про это он не захотел мне рассказывать? — всхлипывает кицунэ, ближе подползая к Чонгуку, — Ты меня больше не обнимаешь и от этого мне в разы хуже становится... — И это только начало, — ласково меж лисьих ушей ладонью Чонгук ведет, — Да, ты омега, но уже, исходя из того, что с тобой происходит, не маленький. Ты, скажем так, созрел, что значит готов к интимной близости и всему из этого вытекающему в дальнейшем… Твой организм требует альфу и… — Тебя, — обрывает мага Тэхен, перемещая голову на его бедра, — Никто другой мне не нужен, — добавляет упрямо. — Нужен. Просто тебе, кроме меня, и выбора-то не представилось. За тебя сейчас говорит твоя сущность. Я не твой альфа, и тем более не истинный, — устало возражает мужчина, чувствуя, как под пальцами чужая кожа горит.       Температура Тэхена растет, елово-клубничный аромат плотно оседает в легких, дышать не дает, потемневший взгляд томностью заволакивается постепенно, мысли вязкость приобретают. Хуже мальчонке сделается скоро. Надо срочно уходить, и если не Юнги, то хотя бы Сокджина к нему на помощь прислать. Чонгук и без того за сегодня глупостей на долгие вперед годы насовершал, пора и честь знать, чему упрямое сердце противится. — Я попрошу Джина сварить для тебя снадобье. Оно приступит надвигающиеся боли и ты сможешь более-менее спокойно пережить этот период, — он объясняет, намериваясь покои покинуть. — Это не сущность моя, а я… я тебе говорю остаться. Не бросай меня. Не надо мне никакого истинного. Я сердцем хочу выбирать — не инстинктами, — отчаянно в его бедро вцепляется Тэхен, не давая встать, — Я не прошу близости, просто побудь рядом. — Но попросишь. — Тогда и решишь, а я заранее тебе скажу — да, что бы ты там себе ни надумал. — Так с друзьями не поступают, — горько усмехается маг, чужую, накануне сказанную фразу возвращая обратно, но об уходе более не помышляя, на кровать спиной вместо этого падает, утягивая юношу за собой. — А с любимыми? — удобнее на его груди омега довольно устраивается, умиротворяясь от мерного стука сердца. — Да. — Тогда не хочу быть другом. Хочу быть любимым. — Лисенок. — Мм? — наивный взгляд поднимает на мага кицунэ. — Не наглей.       Тэхен смеется заливисто. Чонгук обречен.       И это, как и сказал последний из них, только начало. Куда подевался извечно смущающийся мальчишка? Вероятно, туда же, куда и черный маг. Этим поздним вечером они — сказочный принц и лисенок игривый. Другими им в нем быть не дано.