Magic of hearts

      Дель не изменяет себе. Взглядом незаинтересованным окрестности замка оглядывая, на парапете крыши сидит, ногами свесившись с нее в пропасть. Там же, где и с Юнги когда-то повстречался впервые, там же, где от скуки с ним изредка время, в этих стенах остановившееся навсегда, проводит. Себя прошлого, ныне безвозвратно утерянного, в нэко видит, что, в отличие от него, сердцем не почернел. Если бы мог ангел, им восхитился бы, стойкости его позавидовал, но не может. От Ким Кибома, кажется, ничего не осталось, кроме жажды мести и ненависти. К бывшему Владыке, его вероломно пленившему, к небесам, от него отвернувшимся в час нужды, но главное к себе, изменившемуся необратимо. В лазурных его глазах — свет, внутри — смрадная копоть, ни одному цветку в которой не прорасти. Цветам уход требуется и влага, хотя бы из слез состоящая, но у Деля и таковых не имеется. Слезы, испитые до капли последней отцом Бекхёна в Аду на ложе кровавом, еще в первый год нахождения там иссякли. — Джонхён… — слетает яростное с обескровленных губ, — Хорошо тебе в безвременье болтаться? Надеюсь, что нет, — подвеску аметистовую на простом черном шнурке до боли сжимает в ладони с единственным сердца осколком, оставшимся от его истинного, — Другого тебе не дано. Я не позволю.       Позади хлопот кожистых крыльев раздается. Дель, не оборачиваясь, судорожно украшение прячет под блузу. Нельзя секретов никому своих раскрывать — кредо. Знает пришел кто. Он его ждал. — Даже не поприветствуешь? — насмешливое доносится со спины. Тень тишину потревожившего в лунном свете на ангела падает. — К чему приветствия? Порадовать тебе меня все равно нечем, — звучит в ответ едкое. — Ну как же? Разве ты за меня не рад? — Это часть нашей договоренности, не более. Свою, надо сказать, ты выполнять не спешишь, что для тебя не самым благоприятным исходом стать может. Пару слов на ушко твоей прелести шепнуть только стоит и ты все, что с таким трудом обрел, потеряешь. — Угрозы пошли в ход. Я искренне разочарован. А когда-то у нас все с взаимопонимания начиналось, — суккуб цокает, — Разве я хотя бы раз давал повод для твоего неудовольствия? Да, тогда наш план дал трещину, но не по моей вине. И наказание Омутом не ты, а я отбывал, однако смотри-ка, я все еще прихожу, остаюсь тебе верен, новый план медленно, но верно в жизнь претворяю. — Слишком медленно, Чимин. Скорость явно не лучшее твое качество, — озвучивает Кибом, взглядом холодным одаривая мужчину. Встает на ноги, белую блузу одергивая небрежно. Фрезию на шее демона подмечает, что уже ранее видел в своих видениях при помощи части заключенной сейчас в подвеске силы бывшего Владыки. — Поспешность не сыграет нам на руку в данном случае. С чувствами так нельзя. Живой пример перед тобой стоит, между прочим. Я точечно давлю, что уже приносит свои подлы, а иначе Бэкхён не навестил бы тебя после стольких лет, — устало суккуб выдыхает. Претит ему во всем этом роль, но сделка есть сделка. Чимин — демон слова, пускай и не обходится для себя без выгоды в заключенном между ними договоре.       Оглядывает неземное перед собой существо, про себя с горькой иронией усмехаясь. Создание чистейшее, призванное свет в мир нести, окрасилось противоположно другим, разве что облик не поменяло. Хрупкая, нежная красота так и осталась, обманываться заставляя жизнью неискушенных. Ничего не выдает той тьмы, что Дель в себе теперь носит. Совершенная маска. Волосы, солнцем позолоченные и черты мягкие, почти детские. Что за насмешка? Но вот глаза, вобравшие цвет и силу небесные, на деле пусты. Благодать заоблачная их покинула. Печальное зрелище, если не сказать, пугающее. Не должно так быть. Неправильно это. — Я оценил, более того, все прочувствовал, — шеи, израненной терновниковым ожерельем, ангел касается, — Мой дорогой друг на грани. Пора надавить на него посильнее. Дольше тянуть не имеет смысла. Нужен ощутимый толчок. Все карты у тебя на руках, — вплотную подойдя к Чимину, уже его шеи дотрагивается там, где цветы пурпурные ее оплетают, — Доверие хрупкая вещь. Потеряешь — вернуть сложно, если возможно вообще. Не обижай котенка, иначе его море Омутом Беспечности для тебя обернется.       Как мое небо преисподней. — Об этом можешь не переживать. Лучше сам свой яд держи при себе, — неприязненно Пак руку чужую с себя скидывает, — Ты больнее всех вместе взятых жалить умеешь, однако жало порой застревает под чужой кожей, приводя к смерти своего обладателя.       Юноша, запрокидывая голову к звездным, отрекшимся от него навсегда небесам, мечтательно глаза прикрывая, смеется безумно. Млечные дорожки, куполом Декалькомании искаженные, над ангелом с демоном росчерками карминовыми, отвергая аметистовые, простираются. Как будто капли крови, вот только чьей? «Моей семьи», — зло выдохнет Дель. «Моей», — шепнет Кибом печально. Без дополнений.       Чимин за ним без единой эмоции на аристократическом лице наблюдает. К вспышкам неуместного веселья падшего ангела он привычен. Ждет его окончания, не прерывает, внутренне покоробленный сумасшедшей улыбкой на устах ребенка. Все так же неправильно. Абсурдно. Кибома по-человечески жаль. Деля — нисколько. Неужели и Юнги таким же мог стать? Нет. Чимин подобное всем нутром отторгает. Нэко переломанный, но несломимый. И что важнее всего — не один. — Этим-то ты мне тогда и приглянулся. Не прогибаешься, — отсмеявшись, Дель произносит. — А теперь неплохо бы тебе было мне портал в Грот Пороков вернуть, — ладонь в требовательном жесте протягивает. — Не очень-то поэтичное название для места становления ангелов, — хмыкает демон, вкладывая искомый в руку юноши: на первый взгляд совершенно обычная галька с почти неприметной гравировкой пера. — Я то место по-своему любил, ведь, в отличие от моих собратьев, никогда не был примерным. Не учился, как они, там себя и эмоции подавлять, наоборот, на новые авантюры подстегивался, — приподнимает уголки губ юноша в мягкой улыбке, мысленно в воспоминания уносясь, — Грот забирает печали, притупляет боль, что пришлось для Юнги очень кстати, не так ли? — Возразить тут что — нечего, — кивает суккуб, несколько покореженный внезапным откровением из прошлого Деля, — Эта пещера стала для меня весомым подспорьем в сломе его последних преград. Все прошло намного лучше, чем я предполагал. — Всем нам время от времени нужна встряска и помощь. — Второго у тебя не было, — не насмешливое — констатирующее, суть болезненную отображающее, звучит, — Будь все по-другому, ты бы сейчас был там, где тебе и положено. — Не был бы. После того, что случилось, я сам бы от небес отказался. Знаешь, там ведь такая же клетка. Не та, что он мне уготовил в Аду, а состоящая из рамок, законов, красивым палантином накрытая для отвода глаз. Я в эти рамки никогда не вписывался, да и не хотел, если честно. С ним я был в этом плане свободным, но… — схлопывает громко ладони, задорно смеясь, — и подобное не для меня.       Чимин от неожиданной исповеди не Деля — Кибома, маску отчужденности не может на лице удержать. Ангел впервые настолько открыт перед ним. Впервые остатки, пускай малые, души не прогнившей показывает. Крохотные они совсем, твердой рукой отсеченные от всего остального, чтобы было к чему возвращаться, чтобы было с чего начинать. Только Дель того не желает. Разум и сердце его заодно. Не воюют друг с другом — войной на весь мир идут. — Неужели ты… — за догадку неожиданную суккуб цепляется, — Джонхёна… — Полюбил? — заканчивает за него ангел фразу, — Свободу я любил больше. — А он?.. — Чем я пахну, Чимин?       Демон невольно носом ведет, не приглушенный больше ничем аромат ангела втягивая, и от осознания…

Белая роза.

      Оба Бёна пред этими цветами преклоняют колени. Отца и сына нескончаемая драма. Первый из-за нее умер, второй — на очереди следующий.

***

      Никак не соберет свое спокойствие нарушенное Чимин после вскрытия больной правды, по коридорам замка Владыки ступая. Тем тяжелее сейчас ему навстречу с Бёном идти. Не гнева он страшится его, а того, что предстоит ему сделать с ним позже. Самолично в геенну огненную что Бекхёна, что Чанеля сбросить. Суккуб из нее выбрался, эти двое — навряд ли.       Вулканом, проснувшимся ото сна, демон один за другим холодные коридоры, тоску навевающие своей пустотой, пересекает. Красивы по-своему владения Владыки, настроению подходят, но не ему. Бэкхёну в оранжерее бы роз одним из этих горделивых цветков прорасти, но не здесь — под чутким надзором Чанеля цвести, изнеженным заботой его и объятиями ласковыми, не позволяющими никогда ему кровавыми лепестками осыпаться. Но испортил все злой рок, решения правильные, но не для них, принимать заставляя. Пора с этим кончать. Не припарками лечить раны гноящиеся — с корнем вырывать саму суть их появления. Карты все на руках. Прав Дель. — Нагулялся? Нет, вероятно, — Бэкхён хмыкает, стоило Чимину на пороге розария показаться. Поит прихотливые растения своей стекающей с руки кровью — по-другому не выжить им в Мире Подземном без опеки своего создателя, ныне ставшего демоном. — Ваша проницательность точно в цель бьет. Не нагулялся, но мой долг перед вами превыше, Владыка. Вы меня помиловали, рогов лишили, однако не титула. Доверием одариваете, а не предубеждением, — произносит суккуб, останавливаясь чуть в отдалении. Смотрит завороженно, как гранатовые струйки сбегают с музыкальных пальцев Бэкхёна, опадая на соцветия проклятых роз. Глаза пасмурные картина пленяющая. Прочувствовать побуждающая то все сокрытое, что Бэкхён на словах никогда не озвучит. — Я не Юнги, чтобы сладкие речи мне в уши вливать, хотя, надо признаться, он достойно держался. Я на него ставил, но прогадал. Желание любимым быть, самому полюбить пересилило, и как бы это ему боком не вышло. Любовь не щадит никого, — говорит Владыка, отрываясь от своего занятия. Миг и раны на его бледных ладонях, как и не было их, затягиваются. Манжеты на блузе изумрудной застегиваются, взгляд рубиновый на слугу поднимается. Нет в нем ни злости, ни пустоты, коей желается его обладателем так отчаянно. В этом он Делю завидует. — Вам эта истина лучше всех прочих известна. Неужели за нас с котенком переживаете? — вкрадчиво интересуется демон, — Нет? — излом чужой брови наблюдая, — А я вот о вас с Чанелем переживаю. За тебя из солидарности, а за него из-за… Он мне как отец, понимаешь? Дядя сам себя убивает, покоя никак не найдет. То светлое, что еще в нем осталось, увядает, как и ты сам. Вы два отражения друг друга, но только тебе, Бэкхён, решать, какое из в итоге целым останется. Перестань его мучить. Свой выбор ты сделал, но ему роскоши подобной не дал. — Уходи, — твердое, пока маска, уже рябью пошедшая, окончательно с лица не сошла, — Уходи, — еще одно, теперь надсадное, болью прошитое насквозь, достигающее сердца Чимина, равнодушного, казалось бы, к нему, но нет, отнюдь. Чимин Бэкхёна уважает и как правителя, и как пару Чанеля, даже возможно, как своего друга, и того, что сказано было, себе не простит никогда.       Розы обезглавленные бутонами, еще пока не завядшими, на темный мрамор ложатся кровавым ковром. Лепестки алые в прощальном танце кружатся вокруг того, кому они дарованы были когда-то. Того, кто лелеял их, берег и любил. Уничтожает безжалостно Бэкхён все вокруг, не сходя с места. Магия темная не по его жилам сейчас течет, а свободу обретшая и ничем больше не сдерживаемая, буйствует на воле. На бал она ворвалась без своего компаньона. Невежество какое для дебютантки и неприличие. Трещина, не чета прошлым, зеркало верховного демона надвое расколола.       Не щадит магия и суккуба, неосторожность имевшего остаться. Кровь выкачивает из него, не дает с места сдвинуться. Однако Чимин себя пересиливает и руками дрожащими с вылезшими наружу венами соцветий несколько загребает ладонью. Прижав их к груди, силы находит уйти вместе с ними из разгромленной оранжереи.

Прости, Роза. Отныне в этом замке ты одна.

***

      Чанель листья, светящиеся первозданным светом, пропускает между узловатых пальцев задумчиво. Не изменяет себе ни в чем, как и всегда. Навещает каждый день Древо, что когда-то путь в Подлунный мир им открывало, надеясь, что и его ангел, пускай ненадолго, новую боль с собой принося, его навестит украдкой. На иное от него глупо рассчитывать, но Пак нет-нет да мечтает. Представляет, как бы было и могло быть, не случись того, что случилось, и сделай Бэкхён выбор в пользу него. Он за это его не винит, никогда более не посмеет, хотя и бросает обратное в любимое лицо.       Щедро уже собственной болью Розу свою присыпает, а после себя ненавидит. Судьбу в обличье мальчишки с крыши Декалькомании проклинает, что другом им приходился обоим. За то, что порушил их с Бёном неприкосновенный сад убийством Джонхёна зазря. За то, что не Кибом, а Бэкхён ярмо Владыки на себя взял, что к лучшему для всех миров, но не лучше для его мира личного, в руинах сейчас пребывающего. Все мы эгоисты. Не исключение он, простой человек, ныне демон. От пороков не дают гарантий, как с дырой в сердце выживать, не учат, как отпустить любовь, не рассказывают. Вместо этого швыряют из стороны в сторону, ни к одному, кроме Омута Беспечности берега, не прибивая. Чанель даже за него цепляться готов, веря, что любим остается. Даже если прочь его гонит Бён, он видит и слышит другое, сам поступая похоже, просит свободы, однако, как таковой, ее для себя не желая. Что она ему без него? Не жизнь — существование, много худшее без возможности Розу увидеть. — И не надоело тебе? Я бы предпочел посидеть у камина в нашей гостиной. Давно мы не разговаривали по душам, — устало, чуть хрипловатое слышится рядом. — Ты сам меня избегаешь, мальчишка. Тебе я никогда ни в чем не отказывал, тем более в разговоре или совете, — оборачивается Чанель, чтобы после разлуки месячной взглянуть на племянника и аромат сладкой гранатовой крови, осевший на том, ощутить полно. Чимин от Бэкхёна пришел, здесь нет сомнений. Хмурится тут же, лицезрев в каком состоянии он к нему заявился. Потрепанный весь, в росчерках алых, в происхождении которых не ошибиться: из глаз, ушей, носа, из уголков побледневших губ. — Опять не уследил за своим языком, — не спрашивает — констатирует, подходя ближе, — Не о себе если думаешь, о нэко своем хоть подумай. Сомневаюсь, что обескровленный женишок, или того хуже — в Аду запертый без возможности выбраться, ему по вкусу придется. — Ты как всегда ко мне добр, — опустившись на камень подле Беспечности Омута, кривит губы суккуб в невеселой усмешке. Вглядывается в его обманчиво спокойные воды, даже не будучи в них, боль ощущая. Воспоминания слишком свежие. — О Юнги я всегда в первую очередь думаю, потом уже все остальное идет.        «Иначе бы я того, что сделать собираюсь, не делал», — мысленно добавляет, в настоящем маску, еще ни разу его не подводившую, на чертах отпечатывая: — Как тебе, кстати? Хорошо меня кроха моя укусила? — отведя ворот плаща в сторону, смеется, глаза в полумесяцы превращая. — Странно, что Юнги вообще тебе горло не перегрыз. Ты его порядком намучил, — тепло улыбается племяннику Чанель, макушку его трепля, — Поздравляю, балбес. Береги его, а то уже от меня по этой самой шее схлопочешь. — Что ж вы все такого неприглядного обо мне мнения? — наигранно Чимин дуется, представая перед дядей совершенным ребенком. Идеальный образ, если не брать во внимание его осунувшийся вид после воздействия магии Владыки, — Но ты, в отличие от многих, хотя бы порадовался за меня. Чонгук, например, хотел на лоскутки меня порубить. — И почему я не удивлен? — задает риторический вопрос Чанель, прямо на присыпанной вулканическим пеплом земле рядом с Чимином устраиваясь. При упоминании истинного Бэкхёна рефлекторно по бедру барабанит. Нет неприязни у него к Чону, как таковой. Скорее сочувствие и злость к его статусу «пара Бэкхёна». Почему не он — Чанель? Только одно это все бы их проблемы решило, если они в принципе при раскладе подобном имели быть место. — Потому что не умеешь удивляться? — скашивает озорной взгляд на него суккуб, — Могу, кстати, решить эту проблему. — Звучит угрожающе, — усмехается саркастично Чанель, пихая племянника в бок: — Не томи уже, сопляк. — Не такая уж у нас и большая разница в возрасте, — дарит ему Чимин ответный тычок и улыбку печальную, чего дядя на его, или свое благо — не разобрать, не замечает. И совершеннейшая из масок может трещину дать. В минуты искренних моментов или же боли. От доверия или нежелания сердца навязанную игру продолжать. Чимин не Чанелю сейчас лжет, он лжет себе, цепляясь за теплое с ним времяпрепровождение, их узы, и убеждает себя, что у них все по-прежнему. Подтрунивание друг над другом, насмешки беззлобные, плечо рядом верное. Неверный тут только сам Чимин. — За уши тебя как во времена старые-добрые оттаскать что ли? — Я теперь намного сильней. Так что это я скорее тебя оттаскаю, но, пожалуй, не стану. Ты и без того лопоухий, — смеется суккуб, за что демон со скучающим видом в камень под ним кулаком ударяет, заставляя его раскрошиться, отчего первый из них на землю падает. Мужчины — дети, когда дело соперничества касается, сколько бы им лет ни стукнуло. — Как мелочно. Твой рыжий поклонник, считая тебя благороднейшим человеком, этого бы определенно не одобрил, — как ни в чем не бывало раскинувшись звездой на камнях, фыркает Чимин, подкладывая руки под голову. На огромную черную луну, утопающую в багряном мареве, заглядывается и звезды агатовые на алом небе считает. Позади Древо неизменно молчаливым наблюдателем остается. Многое оное видело, многое хранит, никогда тишины Долины безмолвия не нарушит. Не заговорит и подле лениво стекающая с гор лава, будто обычный земной ручей, здесь спокойная. Посреди нее Омут раскинулся, чья недвижимая зеркальная гладь обещает все тягости и печали забрать. Обманчивое впечатление, оборачивающееся, стоит в нем оказаться, запредельными страданиями, смерть, в сравнение с которыми, редкостная награда. — Тэхен? — удивившись, уточняет Чанель, — Как он? — Хорошо устроился. Чонгуком вертит как хочет. Он его после драки со мной как ребенка неразумного отчитал, представляешь? А потом еще и мне добавил. Видел бы ты в тот момент лицо Чона. Ничего забавнее не видывал, — рассказывает суккуб весело, болтая закинутой на другую ногу ступней, — Собственно, это и есть то, чем я хотел тебя удивить. — С трудом верится. Тэхен добрый и милый мальчик, в себе разве что немного запутавшийся. Я его в тот день хорошо прочитал. Без ментальных барьеров он как на ладони открытый. — Вероятно, парочке фокусов у Юнги научился. А он у меня за словом никогда в карман не полезет, любого на место поставит, — посмеивается Чимин, затем серьезнеет: — Но что-то мне подсказывает, там дело в другом. Исходя из того, что я и воочию, и в воспоминаниях моего крохи заметил, Чонгук что-то к Тэхену испытывает. То же самое касается и его самого. Иными словами, они друг другу определенно симпатизируют.       Чанель хмурится. Услышанное ему, знающему, что каждому черному магу свой срок отведен, не по нраву. И Чонгук, служа долгие годы Бэкхёну, в этом уравнение не исключение. Чон, давно отринув все человеческое, пребывает во тьме, за которой идет одна пустота. Роскошь привязывать к себе кого-либо и привязываться самому не для него, обреченного на смерть в любом из раскладов. Юнги участь увязнуть следом за ним не коснется, он, заимев мощнейший якорь в лице Чимина, при его поддержке со временем сменит скорбь на светлую грусть. А вот Тэхена... Полюби кицунэ Чонгука, судьба его незавидной предстанет. Не уже как бы. Этот ребенок, несмотря на врожденную лисью проницательность, все равно слишком раним и наивен, потери нареченного в свои альфы не переживет. Дитя совершенное, солнцем рожденное, а не луной проклятой, над империей адской довлеющей, не должно обращаться во тьму. Чанель и сам был когда-то таким, пока добровольно не сошел с тропы света и не подарил свое сердце его сберечь не сумевшему, о чем пожалеть бы, но он, как бы сильно его все еще ясный разум не твердил об обратном, нет. Потому что любит, потому что Бэкхён. — Не хорошо это. Тэхену не место среди таких, как мы. Чон должен его прогнать, пока слишком поздно не стало, — холодно он бросает. — А поможет ли? Бэкхён тебя тоже от себя отвадить пытался, когда ты был еще человеком, но ты ничего не хотел слушать, — напоминает Чимин колко. — У нас с ним хотя бы есть будущее. У них же его не будет, — с печалью в голосе произносит мужчина. Такой участи Чанель никому не желает. Что уж говорить о рыжем мальчишке, к которому за короткую встречу, узрев в нем свою отражение, успел прикипеть, отчего живущий внутри демона человек надсадно забился. — И я, кажется, просил тебя не поднимать тему наших отношений с Владыкой, — на неподходящем его Розе прозвище в его интонации слышен надлом, отдающий в руки суккуба недостающий туз. — Какое будущее, дядя? — резко приняв сидячее положение, усмехается Чимин, доставая из-под плаща украденные из оранжереи погибшие бутоны, — Такое? — срывается на крик, демонстрируя осыпающиеся в руках лепестки, — Он их уничтожил! Ничего, кроме этого, не оставил. Ничего! Вас больше нет, — последнее, что Чанелем ревностно оберегалось, безжалостно рушит, — Он сделал свой выбор, — произносит почти неслышимо, но все равно чужие барабанные перепонки на клочки разрывая, добивая обоих демонов окончательно. Обоих, потому что Чимин этими словами сейчас убивает не только единственного родного человека, но и себя.       Чанель глазами остекленевшими на цветы смотрит рубиновые, такие же, как и глаза их хозяина бессердечного, видя не их, а собственного сердца осколки, что было безвозмездно тому отдано, а теперь обратно возвращено.       «Забирай, более оно мне не нужно», — шепотом любимого голоса режуще в его сознании раздробленном раздается, — «Ты мне не нужен, Ёлли» — разносится последнее насмешливое по саду его опустевшему, никогда отныне не зацветущему.       Ни слова бессильный вымолвить. Не желающий верить, но уверовавший. Разбитый, на колени поставленный, от жизни отказывающийся. Безвинно наказанный, все еще не свободный. Ничего не чувствующий, кроме боли, все собой заменившей. Кости она расплавила, обвалила нерушимый каркас, вены опустошила и плотно в легких обосновалось Этой боли Чанелю не выдержать. Не в этот раз.       У Чимина боль рода другого по жилам течет, с угрызениями совести перемежается, клеймом несмываемым отпечатываясь на сетчатке дяди обликом светлым, рассыпавшимся в один краткий миг. Это страшно, как сильнейший ломается видеть, в ком надежда, минуя все остальное, внутреннему огню не давала потухнуть. Поддерживала и сохраняла. Звание бессмертной гордо носила, пока в одночасье со своего пьедестала сброшенной не оказалась.       Последнее прощай и прости от Чимина. Да здравствует лучшее будущее. Будущее, которого нет. Не для Чанеля.