Magic of hearts

      Декалькомания в лучах купается солнечных, назойливо они в замка витражные окна стучатся, будят в мягких подушках утопающего Юнги. Омега потягивается сладко, гнет спину и пальчики аккуратные на ногах поджимает. Никак до конца из неги приятной не вынырнет, а вспомнив, что уже сегодня его свадьба, спохватывается. Резко с кровати подскакивает и взглядом потерянным по покоям, залитым красным золотом, мечется. Чертыхается про себя, понимая, что время близится к обеду, а он не готов совершенно. Да что там, у него до сих пор наряда свадебного нет! И почему никто его не удосужился разбудить? Помнит, что в объятиях Чимина засыпал, разморенный его ласками и голосом вкрадчивым, сказки на ушко пушистое рассказывающим. Вероятно, супруг будущий его сюда и принес, не стал тревожить. «Вот ведь», — думает Юнги, улыбаясь от теплых, связанных с демоном воспоминаний. В купальню, накинув халат шелковый, бежит далее, чтобы хотя бы зубы почистить — мыться полностью ему до ритуала воды нельзя, а когда возвращается, застает задумчиво замершего у окна Деля, чему удивляется, не ожидав его увидеть прямо сейчас. — Привет, — нерешительно выдыхает, останавливаясь позади. — День добрый, Юнги, — в ответ краткое, не удосужившись к нему лицом повернуться. Как и всегда по-неземному прекрасен своевольный дух замка, в блузу облачен голубую и белые брюки, свет, алым куполом искаженный, причудливо на его волосы золотистые падает, венком эфемерным венчает, кожу бледную сиять заставляет. Словно ангел Кибом, но не падший, крыльев белоснежных разве что ему не хватает, но вместо них ожерелье терновое — символ заточения вечного в этих стенах, за все им в прошлом совершенное наказание. Нэко не винит за это его, никогда не посмеет, понимая его боль, вернее надеется, что понимает. Душа чужая — потемки, никому ее до конца разгадать не дано, в себе для начала бы разобраться, что, он уверен, почти решено, потому как по совету Чимина не назад, а вперед смотрит, двигаться дальше готовый. — А ты... эм... нам уже пора? — спрашивает неуверенно демон природный, не зная с чего начать разговор. Не после того, что он о Деле узнал. — Не совсем. Я тебе небольшой подарок принес, — разворачиваясь, на постель кивает Кибом.       Юнги взгляд недоуменный на указанное переводит и рот в шоке приятном приоткрывает. На простынях кимоно насыщенного цвета сирени лежит, украшенное георгинами снежными. Всепобеждающая сила жизни. — Это же... — сказать что от охватившего его восхищения омега не знает. — Да, твое свадебное одеяние. Ты хотел нечто особенное, и я подумал, что тебе подойдет что-то из традиционных нарядов кицунэ, — поясняет Дель, наблюдая за перебирающим в руках шёлковую ткань Юнги. — Непривычно, но мне нравится. Спасибо, — тепло улыбается нэко. Подхватывает кимоно и вместе с ним идет к зеркалу, прикладывает его к себе, представляя, как оно будет на нем смотреться. Так и эдак перед стеклянной поверхностью крутится, радуясь как малый ребёнок подарку. Пускай что хотят говорят о Кибоме, мнение о нем от этого у него не поменяется. Добрый бывший ангел, сердце чистое спрятавший, однако не потерявший. Оно где-то там, на миллион замков запечатанное, все еще бьется, не позволяет сущности истинной умереть. — Можно я тебя обниму? — Да ты как чертенок весь в саже измазан. И положи уже кимоно, а то и его изгваздаешь, — Дель отвечает, но Юнги не слушает, подбегает к нему и в объятия крепкие хрупкого его заключает, тем без слов благодарит, по льдам ощутимую трещину, далеко не первую, пуская. Слабость единственная Деля. Сегодня он себе ее позволяет, но не завтра и не потом. — С тобой теперь мыться придется, — ворчит наигранно недовольно, поглаживая нэко по спине, — Ну все, хватит. Тебе надо плотно поесть, а после непосредственно к ритуалу воды приступим, — нехотя от себя его отстраняет. — А как же мои друзья? Я ни словом с ними не обмолвился даже, — спрашивает Мин, краем глаза подмечая накрытый посреди покоев столик, на котором минуту назад точно ничего не было, чему не удивляется, привыкший к невидимости и бесшумности слуг. — Поверь, им сейчас не до того, но если тебе так будет спокойнее, я предупредил Сокджина нас не тревожить, — к тарелкам его подталкивают с едой. — А вы с ним... — нерешительно начинает Юнги, на подушки в лотоса позу усаживаясь. — Дела минувшие, больше значения не имеющие. Наша дружба пережиток прошлого, что и к лучшему, и в первую очередь для него. Джин не должен был вам обо мне рассказывать, но, к моему прискорбию, он никогда не умел язык за зубами держать, во все нос свой засунуть горазд, — отмахивается Дель как будто бы равнодушно, но если в глаза его лазурные заглянуть, в них иное отображается, для омеги непонятное, но однозначно прошитое сожалением, болью, возможно. — Не говори так. Я уверен, твоя судьба ему небезразлична и, как бы он ни отнекивался, он и по сей день тебя другом считает, хочет помочь. — О себе пусть думает лучше, а ты, Юнги, как бы я хорошо к тебе ни относился, но не вмешивайся. Ничем добрым это для тебя не закончится, чего бы мне очень не хотелось. Всем не поможешь, точно не тем, кто того не желает. Сам невольно запятнаешься, в не для тебя яму вырытую угодишь. — Тэхену же я помог, почему тебе не могу? — не сдается нэко. — Потому что он жив и, в отличие от меня, при жизни не умер, — садятся напротив, пододвигая к парню тарелку с рисовой кашей, — Ешь, не заставляй меня пожалеть о согласии стать на этот вечер твоим папой.       У Юнги множество возражений на языке, которые им тут же задавливаются от понимания, что Дель по мелочам размениваться не станет. В воздухе растворится привычно, объяснениями пренебрегая, и неровен час от участия в обряде откажется. Жует омега теперь кашу послушно, вкуса не чувствуя, и взгляды задумчивые исподлобья бросает на ангела. Всему вопреки, надеется со временем до него достучаться, но а пока просто его рядом присутствием довольствуется. Не верит, что он умер, озвученное им не принимает, зная какой на самом деле тот человечный, а иначе ему здесь не быть, не дарить подарки, не наставлять на путь истинный.       Дель вместе с тем, что-то вспомнив, встает на ноги и к трюмо направляется. Там шкатулку с драгоценностями перерывает в поисках только ему одному известного, а найдя нужное, показывает Юнги: — Эти серьги наденешь, другие слишком громоздки и безвкусно на фоне кимоно будут смотреться. Остальные украшения тебе не понадобятся. Венок я тебе уже сплел. — Согласен. Тем более, что мне их Чонгук подарил, — гвоздики аметистовые на ладони Кима омега разглядывает, — А какие ты, кстати, цветы для меня выбрал? — Увидишь, — с улыбкой загадочной Кибом отвечает и тему спешно меняет: — Ты поел?       Юнги кивает. — Тогда пошли, а вернее... — резко, не забыв про наряд свадебный, за руку его Дель хватает и в мгновение ока вместе с ним переносится в источник под замком. — Айщ, ну ты прямо как Чимин. Предупреждать же о таком надо! — пошатываясь после неожиданной телепортации, бурчит нэко недовольно. О колонну резную, сердцами драконьими обвитую, опирается, пытаясь в себя прийти, и с трудом подкатившую к горлу тошному подавляет. Совсем его не щадят черти, что наглядно смех звонкий ангела демонстрирует. Тот с его личика позеленевшего забавляется откровенно, попутно сгружая с собой прихваченное на скамью, где уже какие-то неизвестные флакончики, вероятно, с маслами для ритуала, расставлены. — Привыкай, тебе еще не раз таким образом путешествовать предстоит. В Мир Подземный только так или с помощью Древа, которое, уверяю тебя, много этого хуже, — продолжает посмеиваться юноша. — Тэхен мне рассказывал, что оно на островок рядом с Омутом Беспечности перемещает. Жуть берет, как это все представляю, — морщится Юнги, скидывая с себя халат, — А Чимин и вовсе там искупался когда-то... — Не думай об этом, уже все позади. Не спорю, шрам после пребывания в Омуте на всю жизнь остается, но в твоих силах его залечить. Чимин, глядя на тебя, оживает, в мальчишку превращается, готового у тебя в ногах собакой послушной лежать, что несколько забавно, учитывая его природу, но закономерно. Все мы в чувствах искренних такие, а любовь познавшие и того больше, — задумчивое выдыхают в ответ. — А ты? Ты когда-нибудь их испытывал? — спрашивает с надеждой омега в поисках зацепиться за что, чтобы Деля изо тьмы возвратить. — Испытывал, — блузу с себя Кибом снимает, — И вот чем это для меня обернулось. — взору чужому испещренное вдоль и поперек цветами кровавого ликориса тело являет.       У Юнги от увиденного крик задушенный рвется из горла и глаза округляются в ужасе первобытном. Ликорис не татуировками по коже стелется белоснежной, а самыми настоящими шрамами, уродливыми и глубокими, конца и края не видно которым. Полотно совершенное они, даже давно заживши, ранят, не только ангелу, но и нэко боль сейчас доставляют. Не должно так быть, неправильно это. Истинного метка должна работать противоположно, счастье, спокойствие, тепло владельцу дарить, но никак не то, что он наблюдает. — Что... почему? — дорожками солеными щеки замершего у воды омеги окропляются. — Любовь насильственная, безумная, и не на такое способна, поэтому цени свою чистую. Чимин легко мог тебя принудить стать своим супругом, но он другим путем пошел. Терпеливо твоей взаимности дожидался, не калечил тебя, а лечил, сердце свое, если уж на то пошло, тебе подарил. Мне же сердце не дарили, я его сам из груди Джонхёна вырвал, но у меня его отобрали, обрекли на существование вечное в этих стенах, как от прокаженного отвернулись, да я и есть такой. Не жалей меня, Юнги, не обманывайся моим видом. Все, что рассказал обо мне Сокджин, правда. — Но Дель... нет, Кибом, — подходит к нему Мин, беря его за руки, — Это ведь не ты таким стал, это тебя таким сделали. Окажись я на твоем месте и я бы точно не справился. Ты ангел, лишенный свободы, постоянному насилию подвергавшийся, а хуже этого нет ничего. Я как никто иной знаю какого подобное пережить... Но то, что пережил именно ты... я даже слова подходящего подобрать не могу... — И не надо. Ты, в отличие от меня, как раз-таки справился, а я себя прежнего предпочел вместе с любовью похоронить, о чем не жалею, — ладони из ласкового плена омеги вырывают и отходят к скамье, чтобы оставшуюся одежду с себя скинуть. — Значит, ты его, несмотря на то, на что он обрек тебя, полюбил, — не спрашивает — утверждает Юнги.       «До сих пор люблю», — не озвученным остается, в кулаке подвеску аметистовую сжимая. — Это неважно и закончим на том, — уже полностью обнаженным поворачивается Дель к нэко и его к горячему источнику подталкивает, не позволяя ему ликориса соцветия проклятые на себе как следует рассмотреть. Не ограничиваются они торсом, на руках расцветают, на ягодицы спускаются, оплетают бедра и голени, всего Кибома, вечность обещая напоминать о неподдающихся логике чувствах. Не стереть их, не залечить, как ни старайся, он пытался не раз, кинжалом их вырезал, жег железом каленым, а итог один — к Джонхёну любовь негасимая, как и того к нему. Владыка своего ангела любил, а он только после его гибели это понял и не смирился. Никогда не сможет. Наказание Деля его сердца осколок рядом с собственным на шее носить, на горло себе наступая, сдерживаться, чтобы из него не возродить истинного. В его планы оное не входит. Может быть, когда-нибудь, но не в этой жизни. В этой они оба обречены.       Юнги, голову понурив, послушно по ступеням спускается в воду. К бортам каменным притыкается, по шею окунувшись в объятый таинственным голубым свечением источник. В нем цветы алые, схожий цвет принимая, отражаются красиво, ластятся к омеге. Дель, флаконы все нужные прихватив, спустя пару минут присоединяется к нему. — Расслабься и ни о чем не думай, вода сама свое дело сделает. Как почувствуешь, что готов, погрузись в нее с головой и на поверхности, пока воздух в легких не закончится, не показывайся.       Нэко кивает, прикрывает глаза. После проведенных в дни минувшие ритуалов ему много легче мысли ненужные сталось отринуть. Тело, пропитанное силой природной, буквально искрится, словно без крыльев парит над землей, вместе с тем низ живота однозначно потягивает: организм уже как несколько суток намекает, готовясь себя подарить Чимину, о намечающемся эструсе и картинки далеко нецеломудренные в разум смущенный подкидывает. Так хорошо вчера было в объятиях супруга будущего нежиться, добровольно ласки, больше его не ужасающие, принимать, самому навстречу подаваться горячим рукам и желать большего, от чего всеми силами приходилось сдерживаться.       При этих воспоминаниях Юнги, покраснев заметно, исполняет приказ Деля. Дыхание задерживает и ныряет в источник, не ведая, что юноша молитвы ангельские, ему чуждые, но им незабытые, нашептывает. Призывает оставившую его давно благодать в нэко осесть. Ему нужнее, для него ничего не жаль. Пускай Юнги жизнь счастливую вместо него проживет и ни о чем более не печалится. Семью полноценную заведет, а он за ним со стороны присмотрит. Тронуло сердце разбитое чужая с собственной схожая судьба, сила омеги внутренняя, но главное — участливость, сочувствие искреннее, которое Дель — не Кибом, от кого-либо другого не приемлет. Юнги единственный кто понять его смог, не осудил, и в глубине души он за это ему благодарен.       Когда Мин было уже собирается из воды показаться, ангел его за шею хватает, кажется, утопить хочет, но нет. Сдавливает одной рукой ненавистный ошейник, второй свою подвеску с частицей сердца бывшего Владыки, заключенного в драгоценный камень, сжимает. Ярко сияет она, силой струится по венам Кибома, плавно перетекая в держащую Юнги ладонь. Наказание несправедливое духов безоговорочно сламливает, освобождая от него нэко навсегда. С кожи оно его ожерельем сапфировым легко соскальзает, после теряясь на дне источника где-то. Самое ему место там, там же оно отныне и похоронено.       Юнги, резко вынырнув, откашливается судорожно, непонимающе от нехватки воздуха слезящимися глазами глядя на Деля. «Что это было такое?» — читается в них, а в ответ улыбка загадочная показывается и вкрадчивое, дополнительные вызывающее вопросы доносится: — Второй мой тебе, как твоего папы, подарок. С освобождением, Юнги. — Ч-что? Ты о чем? Ты же меня чуть не утопил! — возмущается омега. — Но не утопил же, — пожимают невинно плечами.       Юнги шею неосознанно потирает, до сих пор на ней чувствуя пальцы Деля, а когда не нащупывает на нем ошейника, в шоке рот открывает, бессильный сказать что-либо. Сапфира проклятого нет, а он, вопреки этому, облика человеческого не лишился. — Ки, это... как ты... — Ты же знаешь, что я никому своих секретов не раскрываю, да и к чему задаваться ненужными вопросами? Важнее всего, что ты теперь свободен, — игнорируя неуместное к себе обращение, продолжает Дель снисходительно улыбаться. — Но как же духи... они... — едва слышно мямлят, продолжая в неверии оголенной кожи касаться. — Об этом можешь не переживать. Против меня они пойти не осмелятся, — произносит Кибом, устало откидываясь на позади себя камни. Противоречащая его сущности магия все силы из него выжала, следом как бы за украшением проклятым на дно не пойти. — Спасибо, — сквозь ожидаемые слезы дарит ему крепкие объятия Юнги, — Ты даже не представляешь, что ты для меня сделал. — О, милый мой котенок, еще как представляю, — усмешка ироничная не без доли скрытой в ней теплоты. — Ки, что я могу для тебя сделать? Может быть, я поговорю с Чимином и мы вместе придумаем как тебя из замка вызволить? Он не последний в иерархии Подземного мира демон и... — загоревшись идеей, отстраняется от него спешно нэко, не отнимая рук от его плеч. Как за соломинку за них держится, настроенный во что бы то ни стало помочь другу. — Пустое, — отмахивается Дель, «мое освобождение ближе, чем ты думаешь», не договаривая. — Ну а теперь непосредственно к помывке, — тему меняя, к насущному возвращается, — Будем тебя из принца превращать в короля. — Скажешь тоже, — бурчит смущенно омега, не осознавая, что ангел, с помощью все той же подвески, умело мысли его от себя отводит. О свадьбе думать вынуждает, а не о нем. Не надо то Юнги, ему в день этот только улыбки. — Слышу сомнение в твоем голосе, а значит, и во мне, что меня очень и очень обижает. Ну держись, прелесть, — на хохочущего с его слов нэко набрасывается с щекоткой Кибом. Балом сегодня правит он, а не Дель.

***

      Тэхен с неподдельным восторгом за пасами волшебной палочки Сокджина наблюдает со стороны. Фей в нескольких метрах от него на фиалковых крыльях парит, раскрашивая деревья фиолетовыми огнями, таинственно мерцающими в сгущающихся вокруг территории замка сумерках. День целый за приготовлениями друзья провели, каждый в намечающийся обряд внес свою лепту. Намджун с Чонгуком установили алтарь и над ним арку с вплетенными в нее фрезиями с поляны заветной, которые Кенсу и Ханни лично по утру собирали. Кицунэ их до обеда потом кропотливо крепил на полагающиеся места, а затем не отказался и за тюльпанами сбегать, после сортировал их по вазам и расставлял по краям усыпанной лепестками дорожки. Чонин поленья для костра священного подготовил, где подле будет происходить за Юнги поединок, он же и судить его вызвался, а сейчас супругу стол, блюдами на любой вкус изобилующий, накрывать под открытым небом помогает. Их дочка ураганчиком маленьким носится рядом, подворовывая из тарелки клубнику. Жаль женихам эти кушанья попробовать не доведется, не до того им будет, зато гостям — очень даже. На глазах буквально прилегающая к Декалькомании леса окраина преображается, куполом аметистовым волшебной палочкой Сокджина накрывается, играя причудливыми бликами на коже всех здесь собравшихся. Невдалеке неизменное озеро Рин простирается, луну, наливающуюся силой, отражая в своей глади. Домик неказистый, но идеально в живописную местность вписавшийся, в небеса млечные острыми пиками крыш уходит, приют теплый всем страждущим и нуждающимся обещая. Около него черепаший панцирь из воды выглядывает, вокруг рыбки разноцветные кружат, только им одним известный танец являя Подлунной. Не сыскать места красочнее на земле, но люди его, объятые страхом перед владельцем всего этого, и не ищут, что и к лучшему. Они здесь нежеланные гости, вторженцы, что природу не берегут, губят, за что она когда-нибудь их накажет, но а пока неумолимо заветный час приближается.       Тэхен не раз порывался справиться о Юнги, но Сокджин его остановил, сказав, что в ритуал воды вмешиваться не стоит. Фей, вопреки опасениям, решил довериться Делю, несколько успокоенный его добродушным видом. Тот с лучами первыми солнца его навестил, будто бы и не было всех тех лет с ним порознь и прошлого смрадного, как его Ким-Снежок-Кибом пред очи предстал, а не дух замка коварный. Миролюбивую беседу с Сокджином завел, поинтересовался его жизнью, однако о себе ни на один вопрос так и не ответил. Лишь улыбнулся меланхолично и, крылья белоснежные раскрыв за спиной, исчез, чем смятение в сердце бывшего друга вызвал. — Вы постарались на славу, моя вам всем благодарность за это, — обыденно во всполохах адского огня Чимин появляется, сразу же на себя обращая внимание. В длинные с темными на рукавах вставками лиловые одежды, черным кожаным ремнем подпоясанные, одет. Их шелковую ткань спереди серебристые ветви расчерчивают, с глазами сизыми изысканно гармонируя. Украшениям он предпочел один колокольчиковый венок, непривычно смотрящийся в волосах его пепельных. Красотой холодной взоры чужие, не стараясь, суккуб пленяет, что даже забавно, учитывая его сущность огненную, укротить которую, кроме Юнги, никому. — Вах, ну что за красавчик? Завидую Чернышу, — руками Кенсу всплескивает, отходя от стола. — Оценка одного из лучших друзей моей крохи приятна, — игриво ему в ответ Пак подмигивает. — Эй! У тебя вообще-то муж есть! — обиженно Чонин буркает, вызывая смех у присутствующих. — Не ревнуй, Нини, ты же знаешь, что мое сердце только тебе и нашей малышке принадлежит, — заискивающим голоском Су успокаивает, притыкаясь к бочку альфы.       Сокджин, фыркнув с них, на землю спускается, взглядом критичным оглядывая своих рук творение. Не поскупился на волшебство, все деревья вокруг сферами аметистовыми, ориентируясь на фрезии на шее Чимина, украсил и, судя по его наряду, не прогадал. Убирает за ненадобностью за пазуху палочку и к Намджуну отходит. — Не успел прийти, как уже зерно раздора посеял, — не может по этому поводу Чонгук не поддеть демона. — Все твои имеющиеся ко мне претензии предлагаю решить в поединке, — произносит суккуб, с лица хитрого не теряя улыбки. — А может, мы как-нибудь без него обойдемся? — встревает Тэхен, между ними вставая, — У Чимина такой красивый наряд, жаль его будет испортить. — Не переживай, Веснушка, церемония проводится до поединка, а после он уже мне не особо понадобится, все равно снимать, если ты понимаешь о чем я, — многозначительно поигрывает суккуб бровями. — Да ну тебя. И что еще за Веснушка? Прозвища будешь Юнги давать, — буркает лис, красками смущения заливаясь, потому как, что имел ввиду Чимин, догадался. Еще вчера аромат яркий омеги, знаменующийся подступающим эструсом, учуял. И не важно, что и сам не так давно подобное испытал, под ласками умелыми Чонгука растекаясь. До сих пор растекается, ночь почти каждую. Робко на них отвечая, всем своим существом к принцу, такому же своему, тянется. — Не смущай мне ребенка, — со спины Чон в объятия мальчонку сгребает, тем показывая, что он под его защитой. — Я не ребенок! — ожидаемо юноша возражает. — Сомнительное утверждение, — маг посмеивается. — Как по мне, так вы здесь все дети. Нашли время препираться, тоже мне, — отчитывает их Сокджин, — С минуту на минуту Юнги с Делем выйдут из замка, быстро все по местам!       Возражающих не находится. Все, кроме расположившихся около каменного алтаря Чимина и Чонгука, становятся по краям лепестковой дорожки, а Ханни по условленному с родителями сигналу бежит с корзинкой наперевес в сторону Декалькомании. На ней сегодня самая ответственная миссия — сопроводить младшего жениха и его папу к жениху старшему. — Я, если честно, так и не понял кто такой этот ваш таинственный Дель, — прерывает молчание Чонгук, глядя вслед убегающему ребенку. — Забавно, что за столько лет ты его присутствия не почувствовал. Теряешь хватку, — язвит Пак, внутренне обеспокоенный участием ангела в обряде. Единственный кто здесь его историю полную и характер, который оставляет желать лучшего, знает. Как бы не вытворил чего тот, не навредил Юнги. И почему котенок так ему доверяет? Загадка неразрешимая, во что Чимин вмешиваться не осмелился, осознавая, что тем только хуже сделает. Угроза своего им раскрытия над ним мечом дамокловым нависает, один неверный шаг и обрушится он на голову демона, чем не столько его, сколько его истинного ранит. — И все же? — проигнорировав колкость суккуба, не отступает Чонгук. — Дель — дух твоего замка, сосланный сюда в наказание Владыкой. А за что... Это я, пожалуй, опущу. Не к чему прошлое бередить. Он все равно пойти против воли Бэкхёна не сможет. — Что-то не особо мне тобой сказанное внушает доверие, — хмурится маг, — Тем более, что он не спешил раскрываться, да и Юнги почему-то мне о нем не рассказывал, а у нас с ним никогда друг от друга секретов не было. — Вероятно, Дель его о том попросил. Даже я до последнего о их дружбе не ведал. — Ты-то понятно, вы не так давно с ним стали близки, а я... — Не обижайся на него, Чонгук. То, что ты ему дорог, что он тебя любит, это не отменяет, — вмешивается Тэхен, — А вот, кстати, и Юнги, — на босого, словно плывущего по траве омегу в сопровождении того самого загадочного духа замка и разбрасывающей перед ними лепестки Ханни кивает.       У Чимина при взгляде на него спирает дыхание, впрочем, как и у всех здесь собравшихся. В сиреневое кимоно с крупными цветами белых георгинов нэко облачен. Украшений, кроме василькового венка, на нем нет, кожа белоснежная в свете полной луны волшебно искрится, видением его неземным в реальности воплощая. Он и есть такой. Для суккуба, любовью к нему переполненного, точно. И не потому что пара истинная, а потому что сам Юнги Мин. Храбрый, сильный и стойкий, внутри себя таящий океан нежности, который в его глазах сапфировых отражается, на волнах ласковых Чимина покачивает, на вечность с ним обрекая. Обещает ему ее такую же вечную, и Чимин верит, никогда в этом не усомнится. Чем ближе Юнги приближается, тем отчетливее в его морских омутах видны звезды, что ярче небесных сияют сейчас, их заменяют, путеводными становясь для сердца замершего в ожидании его у алтаря жениха. Совершенен. — Вечер добрый, — тишину повисшую Дель разбивает, остановившись в начале лепестковой дорожки. Оставляет смущенного омегу у нее одного, проходя к алтарю, — Я, конечно, все понимаю, не зря же столько хлопотал над Юнги, но, пожалуйста, будьте так любезны уже отмереть, — им окинутый взглядом из гостей каждый с на губах лукавой усмешкой, — А ты, принц, не стой столбом, подведи жениха ко мне, или я что-то путаю и не ты сегодня его отцом выступаешь? — Ки! — писк от Юнги возмущенный и глаза закаченные Сокджина. Нисколько друг бывший не поменялся, все та же самовлюбленная язва, что отчего-то теплотой в душе отдается. Возможно ли, что он еще не безвозвратно утерян?       Тэхен же неловко на месте топчется, смотреть не зная куда. Знакомец новоявленный странный интерес вызывает. Не так его он представлял. Хоть убей, но не вяжется его образ с тем, что рассказывал о нем фей. Хрупкий и маленький Дель, свет источающий, но не теплый — холодный, сравни льда драгоценных кристалликов, корочкой осевших на снегу в морозное утро. Ощущение подспудное усиливается, стоит в его омуты голубо-лазурные заглянуть. Дрожь они вызывают, будто бы кицунэ и впрямь в зимнем лесу очутился. В очень красивом лесу. В цвета аналогичные, яростно контрастирующими с наступающей на пятки ночью, ангел одет. Лис, нервно рассекая воздух хвостом, поклясться готов, что нимб над волосами снежными видит, если бы не ожерелье на шее терновое, служащее напоминанием, что перед ним убийца, свою ангельскую природу отринувший. — А что я? Не стоит с обрядом тянуть. Ты вот-вот в эструс впадешь, и я не уверен, что твой жених сдержится, как, впрочем, и сам ты. — Несносный, невыносимый просто, — под нос себе омега бурчит, полыхая щеками.       Чимин укоризненно на Кибома смотрит, но, чтобы церемонию не испортить, молчит. Чонгук решительно, как и велено было, к Юнги движется. Улыбается ему тепло и на ушко пушистое, подойдя, шепчет: — Ты прекрасен, котенок. И не тебе надо сейчас бояться, а за тебя мне. Чимин и вправду может не сдержаться. — И ты туда же, — пихают его кулачком в грудь. — На правду не обижаются, — маг отвечает, а заметив, вернее не заметив, привычного украшения на омежьей шее, неверяще к ней прикасается: — Юнги... как... — Подарок Кибома, а как... Я и сам не знаю, — в улыбке робкой нэко расплывается, — Но это неважно. И что с лицом? Ты не рад? — Рад? Да я счастлив, Юнги, — порывисто его Чонгук обнимает, — Теперь я понимаю, почему ты так привязался к... Делю, или кто он там? Вы все его по разному называете. Он же духам наперекор пошел, освободил тебя окончательно, а это дорогого стоит. — Для меня это не просто дорого, а бесценно, — широко улыбается Юнги. — Ну а теперь... ну это самое... — в сторону алтаря кивает, с трудом сдерживаясь, чтобы самому к Чимину не подбежать. И плевать на обряд, на все плевать, кроме истинного, такого родного, такого красивого и в него так очевидно влюбленного. Чертов суккуб совсем его не пощадил, как принц сказочный вырядился, всем своим видом показывая, что эту сказку не на страницах воплощать будет, а с ним в реальности. — Так не терпится? — посмеивается Чонгук, беря Юнги под локоть. — Ты задница! И да, мне не терпится! — Что ж, не имею права тебе отказывать, — галантно ему поклонившись, по цветочному коридору ведет его медленно маг.       Юнги притихает. Дрожит весь, но упрямо, решительности не теряя, в сизые глаза Чимина смотрит. В них вселенная целая, одному ему предназначенная, и негасимый огонь, у которого нэко отныне всю жизнь будет греться, который для него никогда не погаснет. С днем каждым только ярче будет гореть. Шаг один, следом второй, третий, пятый, десятый и замершие подле Деля они, бессильные друг от друга оторваться. Незримо, пускай и мысленно, руками переплетаются, сердцами, два как одно, в клетки грудные навстречу ломятся и не сдаются упрямые, если бы не покашливание смешливое ангела, подкрепленное щипком в бок омеги Чонгука. — Вы этого не знаете, но именно в день полной Луны вы впервые и встретились... — Кибом начинает, — И сегодня, в аналогичный этому день, узами нерушимыми ваши жизни окончательно свяжете. Никто и ничто их не посмеет нарушить. Любовь истинная все границы стирает, несмотря ни на что, выживает и никому не подчиняется. Это ей подчиняются. Она лечит, а себе противящихся ломает, потом сызнова собирает. Я рад, что вы пошли первым путем, шрамов вам уже достаточно, а старые со временем поблекнут, не забудутся, но болеть перестанут, — на Юнги с теплотой смотрит, — Говорить много не буду, скажу только, что ничье вам благословение не нужно. Ни луны, ни солнца, ни даже духов. Не они ваше счастье определяют, а вы сами, помните об этом, сквозь бесконечность и вечность пронесите, и, я обещаю, какие бы перед вами преграды ни ставили, вы их преодолеете, в какой бы ни переродились вселенной, неизменно будете находить друг друга. И самое главное — сердца свои слушайте, они не соврут никогда. Магия сердец на то и магия, чтобы в пути двух любящих вести, — «я свое не послушал», не озвученным оставляет, — Но а теперь, пусть свидетелями мне небеса звездные станут, я отдаю сына Луны — Мин Юнги, сыну Огня — Пак Чимину, но прежде второй должен доказать, что первого достоин, что защитить ему вверяемое сможет.       Юнги, все это время как будто не здесь находящийся, взгляд потерянный, от слов друга слезящийся, на Чонгука переводит. Не хочет никакого поединка, хочет — в объятия Чимина, отчего в руку суккуба вцепляется, на себя его тянет, не отпускает. — Ну чего ты, прелесть? Неужели во мне сомневаешься? — его пленившую ладонь от себя отводит мужчина, поцелуй на тыльной ее стороне оставляя. — Нет, но... — Без но, Юнги, — шеи нэко, от ненавистного ошейника освобожденной, касаются трепетно, — Моя метка красиво тут будет смотреться, и как кстати, что каким-то мне неведомым образом ты от той дряни избавился. Грех было такую красоту под ней прятать, грех было тебя так наказывать, потому что не за что, потому что ты мира целого заслуживаешь. — Он мне не нужен, Чимин. Ты мне собой его заменил, — в его губы пухлые Юнги впивается, игнорируя умиленные писки Кенсу и похмыкивание Кибома. — Черти! Вы самые настоящие черти. Вот что вы с моим сердцем слабым делаете? — картинно белый нэко возмущается. — И не говори, — к удивлению всех, Сокджин всхлипывает. — Почему черти? — не понимает Ханни, крутясь у ног родителей, — Мне что, чтобы было так же, как у Юнни, надо искать кого-то из Подземного мира? — Упаси духи! — на руки ее подхватывает Чонин, — Никаких больше демонов, а то раньше времени меня на круг перерождения отправишь.       Тэхен с них смеется заливисто, слезы невольные со щек утирая. Все происходящее необычно для него и волшебно: речь Деля, под аркой цветочной целующаяся пара, друзья вокруг верные, его принц, терпеливо ожидающий окончания незапланированного поцелуя, эта залитая светом лунным поляна, сама священного таинства атмосфера. — Пак Чимин, если ты думаешь, что этим можешь заставить меня тебе поддаваться, то ты ошибаешься. Отлипни уже от котенка и готовь свою задницу к тому, что я ее тебе надеру, — все-таки не сдерживается Чонгук, скидывая синюю рубаху, чтобы в бою не мешалась, и, призвав свою обсидиановую катану, к находящемуся неподалеку костру уходит. — Я быстро, прелесть, — оторвавшись от Юнги, суккуб ему в губы шепчет, — Подержи пока, не хочу венок Чанеля испортить, — с головы снимает оной. — Чанеля? Вы виделись? Как он? — машинально прижав отданное Чимином к груди, спрашивает омега. — Я тебе все расскажу, обещаю, но позже, — заверяет Чимин, чмокая его в лоб напоследок, — Черт возьми, меня от твоего аромата уже накрывает, — рыкает и поспешно, прямо на ходу пояс одеяния развязывая, убегает к магу. — А меня от твоего нет как будто, — бурчит Юнги. — Потерпишь, — в бок его пихает подкравшийся Кенсу. — Юн, ты сегодня такой красивый, — с другой стороны к нему Тэхен прижимается. — А обычно нет что ли? — Ну Юнги! Ты же понял, что я имел в виду, — дуется лис. — Не бери в голову, он просто волнуется, оттого вредничает, — встревает Сокджин. — А по-моему, он всегда такой, — Намджун подытоживает. — Магнус! Это что еще за дела? Я думал, я твой любимец, — негодует омега. — После Тэхена. — Предатель. — Хочешь, я его в ворона обращу? — предлагает из ниоткуда вдруг взявшийся Дель. — А я тебя тогда в жабу, — тычет в ангела палочкой фей. — Да вы издеваетесь, — расталкивает спорщиков Мин, — Подеритесь мне тут еще. — Драться сейчас будут явно не они. Бегом сюда все, — окликает их посмеивающийся Чонин. — Ставки принимаются, — добавляет, пока зрители у огня располагаются.       Юнги, прижав венок Чимина к себе, стоять остается, с волнением на двух полуобнаженных мужчин глядя. От костра блики их кожу красками золотыми раскрашивает, им вид богов языческих придавая. Нэко того не замечает, с болью в глазах шрамы на спине друга, ставшего братом, рассматривает. Подзатянулись они, но не исчезли, напоминая о пережитом и неминуемом. Что первый, что второй чего-то важного лишились, однако с тем не смирились. Чонгук — крыльев, а Чимин — рогов, и оба по вине одного. Юнги, как ни старается, злость к Бэкхёну не может в себе усмирить, хотя и знает, что и тот их не меньше страдает. — Не о том думаешь, Юнги, — ладонь на его плечо Дель укладывает, — Они сами этим путем пошли, винить за это Бэкхёна глупо. — Но ты же винишь. И подожди... ты что, мысли умеешь читать? — заподазривает омега неладное, смотря в задумчивый лазурит ангела. — Сегодня ты для меня как на ладони, — неопределенно тот отвечает, уводя взгляд. — Наш Юнги один из немногих омег, кто смог пробудить в себе боевую сущность. Его дух силен. И только такой же духом сильный имеет право претендовать на его руку, — между тем Чонин начинает, перед мужчинами становясь, — Да свершится в этот час поединок священный, призванный доказать, что избранник Юнги его достоин. И пусть он будет честным. В случае иного я буду вынужден схватку прервать, чем объявлю обряд не свершенным. Чимин, Чонгук, готовы? — на демона и мага смотрит и, удостоверившись в их готовности, отмашку на начало боя дает.       Чимин не медлит, мечом огненным сразу же выпад в сторону Чонгука делает. Чонгук поперек ему катану ставит. Лязг металлический стали об сталь и в танце смертельном закружившиеся демон и маг. В мастерстве равные, едва ли друг другу сейчас уступающие. Суккуб на атаке полностью сосредоточен, когда как тэнгу в оборону глухую ушел, честь своего названного брата защищая, нисколько ненамеренный просто так его ему отдавать. С достоинством давление напирающего Пака выдерживает, однако в ответ почти не атакует — соперник не позволяет, измором берет. Юнги, чужой венок на запястье повесив, ладошки переплетенные к заполошной груди прижимает и, дыхание затаив, за схлестнувшимися в схватке дорогими его сердцу мужчинами напряженно наблюдает. Раз каждый вздрагивает, когда клинок Чимина в миллиметрах считанных от тела Чонгука оказывается, не желая ни для кого из них ран, хотя и душой всей болеет за истинного. Чонгук это знает и ему задорно подмигивает, тем говоря, что не он тут решает, а его супруга будущего умения. Момент подгадывает и росчерк кровавый на руке демона оставляет. Нэко, если бы Дель его за талию не придержал, сорваться готов был к Чимину. Всему вопреки, лично поединок прервать, чтобы не смели его любимого ранить. Тяжело для него не то что наблюдать за их схваткой, а даже звон клинков слушать. Оглушителен он для чутких ушей, ничего хорошего не сулит. Традиция глупая, что не понятно доказывающая, ведь доказывать Юнги нечего, он и так, «пожалуйста, хватит» нашептывая, в Чимине уверен. — Твой страх передается твоему жениху, это ему мешает, — звучит осаждающее от Кибома, — Верь в него. — Я верю! Верю всегда, но... но мне больно. Чонгук не его ранил, а меня. — Неудивительно и закономерно, но послушай вот что: что принц, что суккуб тебя оба любят, но их любовь разная. И, уверяю тебя, любовь второго братской сильней, а значит, и сам он тоже. Ему всего-то и надо от тебя пару подбадривающих слов. Смотри и учись, ребенок, — в улыбке каверзной Дель расплывается и, голос повысивши, заявляет: — Что-то я уже сомневаюсь стоит ли Юнги Чимину отдавать. — Ки! — нэко восклицает, — Чимин не слушай его! Я тебя люблю, сам пойду с Чонгуком биться, но от тебя не откажусь!       Суккуб, отражая очередной удар мага, смеется: — Я в тебе и не сомневался, моя боевая кроха, но думаю, тогда твоему другу совсем худо придется, — на плече соперника порез неглубокий наносит, — А я для этого слишком добр, потому позволю ему проиграть, в отличие от тебя, с достоинством. — Рога-то не давят? Ах, прости, я уже и забыл, что у тебя их давно нет, — слышится насмешливое от кувыркнувшегося ловко влево Чонгука. — Мне их отсутствие летать не мешает, — в ответ язвительное под звон вновь с катаной скрещенного меча, — Черт, и ты меня в таком случае прости, без крыльев-то совсем, наверное, тяжко. — Придурки, — Юнги фырчит, что все слышат прекрасно и с ним соглашаются. — Я бы сказал, мальчишки, — хмыкает Джин. — Или павлины, — Намджун шутку поддерживает. — Черти что, а не обряд, — Кенсу подытоживает, пока Ханни на его коленях возбужденно подпрыгивает, глаз с танцующей у костра пары не отводя. Неужели и за нее когда-нибудь подобное устроят?       Юнги, кое-как держась на ногах, в веселый диалог друзей не вслушивается. Тело с минутой каждой сильнее гореть начинает, на нетерпение и ожидание дальнейшего сменяя переживания. Губы кусает и хвост свой пушистый в кулачках комкает, частично теряет осмысленность. Чимин то чувствует и, рыкнув «извини, дружище, но пора с этим заканчивать», подсечкой молниеносной Чона на траву валит, приставляя острие огненного клинка к его горлу: — Ты был хорош, но недостаточно. Ты проиграл. — Победа за Чимином. Он доказал, что Юнги достоин, — вердикт выносит Чонин, все это время внимательно наблюдавший за схваткой.       Юнги, больше Делем не сдерживаемый, к суккубу бежит и в его сразу отбросившие меч руки прыгает, чем опять-таки нарушает порядок обряда. Не могут по-другому демоны из разных миров, точно не эти двое, любящие друг друга безумно. — Прости, что так долго, прелесть. Чонгук звание лучшего среди тэнгу воина заслужил оправдано, — подхватив омегу под ягодицы, улыбается Чимин. — Главное, что ты победил. Не больно? — почти затянувшегося пореза нэко касается. — Тебе было больнее, и за это тоже прости. — Не надо, не извиняйся, я понимаю. — А я вот что-то не особо, — бурчит хлопочущий над Чоном Тэхен, — На моей свадьбе подобному не бывать! — мазью фейной, заранее заготовленной, щедро рану его смазывает. — Я бы не зарекался, — говорит Кенсу, — И уж поверь мне, оказавшись по другую сторону, твой принц поединок не проиграет. Попомни мои слова, когда потом по лесу удирать от него в лисьем обличие будешь.       Кицунэ, догадавшись что имел в виду друг, неумолимо краснеет. Личико зардевшееся в груди мага прячет, воочию только что озвученное представляя. Не видит, как при этом по спине его поглаживающий Чонгук помрачнел. Зато замечает Юнги. Печально он на него из-за плеча Чимина смотрит, но, молчать обещавший, молчит, а в ответ взгляд того ловит отчаянный, разбитый, принявший свою судьбу, но с ней, как бы в обратном ни убеждал, не смирившийся. — Время не ждет, пройдем к озеру, — оповещает присутствующих Дель и решительно в оного сторону движется, за ним последовать намекая, чему не возражают. Компанией дружной, разделившись по парам, по протоптанной тропинке шагают. Чимин, так и не опустивший на землю Юнги, шествие возглавляет. Едва держится, чтобы с ним не сбежать вместе, а тот ему помогать не спешит. Носом в его ароматную жилку котенком слепым тычется и мурчит, капельки пота с нее слизывает, мурашки приятные по чужой коже пуская, метку языком шершавым обводит, никак, в эструс впавши, не успокоится. Моментом он на нэко накатил, мысли последние связные напрочь стирая, и узлом внизу живота завязался, подбивая на провокации. — Малыш, не дразнись, — на ухо нэко томное, ситуацию усугубляющее. — Не могу, ты так вкусно пахнешь. — Ну все, мы его, кажется, потеряли, — Кенсу хмыкает, — Что-то ты быстро, Черныш, совсем никакой выдержки. — Это все твоя чертова пассифлора! — Юнги хнычет. — Ну да, сделаю вид, что поверил. — Потерпи, Юнги, осталось немного, — сквозь зубы цедит Чимин. Не легче нисколько ему, чем омеге, а много хуже, уверен. Им произнесенное новых дров в его голода пламя подкинуло и сожгло заживо, чтобы, желаемое получив, возродить сызнова, но а пока он на мостик ношу драгоценную ставит, из рук ее немощных свой венок забирая. — Чимин, Юнги, перед ликом Луны, в священную для вас ночь, в момент душ единения я прошу вас опустить ваши венки в озеро, — морок с нэко Дель снимает, сознание его проясняя, — Да не завянут они, как и ваша любовь, никогда, до скончания времен будут на волнах качаться, историю двух, ставших единым целым, рассказывать, пример подавая ее, чистой и искренней, всем их увидевшим. — Вместе? — робко демон природный демона подземного спрашивает. — Всегда, — переплетшись с ним ладонями, отвечают, над гладью зеркальной склоняясь.       Рукоплескание позади пары громкое и поздравления добрые, плывущие по воде колокольчики и васильки, начало жизни семейной положившие, и встретившиеся в поцелуе под радостный свист друзей губы двух демонов. Судей здесь нет, есть лишь свидетели — братья Юнги звездные и его мать, Луна, большего и не требуется. Все, о чем мечтал, в реальности воплотилось. В Чимине, который не сдавался, за него боролся. За них и для них обоих. — По праву, мне мной же и данному... — Дель посмеивается, — обряд объявляю свершенным. Можете переходить к самому вкусненькому. — А он мне нравится, — Кенсу заключает. — Ну Ки! — бурчит Мин смешно, в груди Пака полыхающее лицо пряча. — Не возмущайся и давай-ка уже в кошку. И только попробуй мне ему поддаваться! Чтобы до Эньяна добежал, ничего не знаю, — грозит ему пальцем белый нэко. — До Эньяна не обещаю, но то, что моему козлику придется попотеть — это я тебе гарантирую, — бросает Юнги и принимает облик черной пантеры, — Спасибо вам всем, — мысленно друзьям шлет и в чащу срывается.       Чимин, улыбаясь, ему фору дает. Молчаливо на мост опускается деревянный и, абстрагировавшись от гомона присутствующих, прикрывает глаза. — Ничего себе резвый, он же только что вроде как... ну это самое... — смущено Тэхен выдыхает, глядя на уже почти скрывшегося из вида друга. — Я немного притупил... ну это самое, — поясняет Кибом, не отказывая себе в удовольствии подшутить над лисенком. — Эй! Ты что, меня дразнишь?! — Немного. — Тебе не хватает того, что ты меня по замку вечно плутать заставляешь? То в чулане запрешь, то еще где! — продолжает кицунэ негодовать. — Ну весело же было, — пожимают невинно плечами. — Ага, тебе, — Сокджин фыркает и, немного помедлив, нерешительное добавляет: — Ты как? С нами? Мы стол накрыли. — Нет, Джин. Не буду портить вам праздник, — отвечает с ощутимой в голосе ноткой горечи ангел. Последняя на сегодня с его стороны слабость. — Не говори глупостей, — возражает фей. — Глупость тут только одна, и это твоя о возвращении меня прежнего надежда. Прощай... — не договаривая «дорогой друг», душу леденящим холодом его Дель окатывает и с Нагорья Северного принесенным ветром развеивается в воздухе. — Действительно глупость, — шепчет Сокджин, — Прощай, Снежок.

***

      Пантера, тропок протоптанных избегая, по лесу несется. Петляет намеренно, свой аромат глушит, чтобы, как и обещано им было Кенсу, Чимин поднапрягся. На деле же совершенно иного хочет. Остановиться, а лучше не от, а навстречу к нему побежать, чему гордое внутри существо препятствует. Юнги достаточно уже за неделю прошедшую нарушил традиций, а потому скоростей не сбавляет. Чаща волшебная ему помогает, причудливые ветви деревьев в сторону отводит, Тэхена любимый цветы — Араклия, путь его освещают, неизменные светлячки вокруг лениво кружат. Природа в лоно свое возвращенному ребенку нашептывает поздравления, воздухом чистым напитывает горящие легкие. Не от бега они полыхают, а от охватившего тело демона эструса, которому он еще немного и не сможет сопротивляться. Прямо здесь, под шиповниковым кустом рухнет, жалко поскуливая, но не сейчас. Сейчас он лапами на контрасте резво перебирает, слыша позади хлопот крыльев — Чимин догоняет. «Так не честно», — думает Юнги, едва не скатываясь в овраг кубарем. Поднимается быстро и, даже не отряхнувшись от сора, дальше бежит. На поляне знакомой, фрезиями изобилующей, спустя минут несколько оказывается, вероятно, самой судьбой на нее приведенный, и на ней же его и ловит суккуб. Тенью хищной накрывает спину пантеры и прижимает к траве. — Попался, сахарок.       Юнги, переворачиваясь, вырывается, укусить суккуба пытается, что не получается и он жалостливо мявкает, глазами морскими в омуты озерные глядя. Обмякает послушно и щеку его лижет, тем говоря, что ему сдается и подчиняется. Облик звериный на человеческий изменяет, тяжело дышит и, взъерошенный, от бега долгого весь раскрасневшийся, под Чимином лежит. Такой для суккуба желанный, очаровательный и открытый, что выдержки ни в жизнь никакой с ним не хватит. — А без крыльев было слабо? — смущение за язвительностью прячет привычно. — Не хотел заставлять тебя ждать, — в ответ игривое, дыханием горячим на лице омеги осевшее. — А может себя? — Нас обоих. — Так не заставляй, — скулы напротив касается Юнги ласково, чем по терпению демона наносит последний сокрушительный удар. — Будет исполнено, — мягкий поцелуй на брусничных устах Чимин оставляет. В секунды считанные кимоно, с плечей Юнги давно сползшее, снимает, замирая от представшей картины. Под ним у него, кроме оплетающих бедра цепочек, нет ничего. Совершенная, без единого шрама кожа, в свете звездном сияющая, Чимина сманивающая. — Совсем меня не жалеешь, — пальцем украшение суккуб подцепляет. — Отчего же? Это все для тебя, — прикусив губу, взгляд озорной, с вовсю на его дне пляшущими чертями. Пируют они, дальнейшее предвкушая, мужчину дразнят, вынуждая его человеческую личину отринуть.       Юнги по истинному облику Чимина скучал, о чем и говорит ему прямо: — Со мной наедине не скрывай себя настоящего больше, — обрубки рогов оглаживает трепетно. — Не буду, — Пак произносит, по полотну белоснежному гуляя ладонями. Всего и сразу касаться желает, ни миллиметра не тронутого на распятом под собой теле не оставить планирует, но начнет он, конечно же, с губ, в которые тут же жадно впивается, никакого сопротивления от их владельца не чувствуя, легко в глубины рта сладкого проникает, языком раздвоенным танцуя с его. Хвост гладкий, подвижный, от своего хозяина не отстает, юркнув в межъягодичную расщелинку нэко, для него влажный вход по кругу обводит.       Нэко вздрагивает, но не сопротивляется, теснее к суккубу жмется, руками оплетая его шею. По вязи светящихся татуировок ногтями проходится, неосознанно их при проникновении внутрь хвоста оцарапывая. Самостоятельно, поцелуя не прерывая, подается навстречу, задушено в него стонет. Чимин улыбается, с губ переходит на подбородок, облизывает шумно сглатывающий, более ничем не сокрытый кадык. Цветы, аналогичные вокруг находящимся, в разлете ключиц острых садит, щедро почву благодарную украшая. Ощущает вместе с тем, как обвивается вокруг его бедра чужой хвост пушистый, будто бы боится, что демон исчезнет, но тот — никогда. Собственным бережно нутро Юнги растягивая, ореолу соска розового пленяет, чуткими ушами ловя очередной громкий стон, ее посасывает. Юнги в волосы пепельные зарывается, в эмоциях его захвативших теряясь. Нежен с ним, несмотря на его эструс, суккуб, и как только держится? Он вот, когда своим членом об его грудь трется, нисколько. Хнычет требовательно и мысленно умоляет о большем, зная, что его услышат, но почему-то не поторопятся. Линией мокрой, кривой, к пупку спустятся и в него щекотно зароются, около паха дразняще лапой когтистой огладят, но его не коснутся. — Хватит издеваться, — буквально плачет омега. — Я и над тобой издеваться? Что за глупости, прелесть? — мурчит Чимин, намеренно хвостом по нервов комочку ударяя, которого до этого момента всеми силами избегал, и обведя языком головку органа жаждущего, им в дырочку уретры протискивается.       Юнги, на миллион разлетаясь осколков, подпрыгивает. Не знает толкнуться куда, чтобы полнее все прочувствовать, ушки умилительно к голове прижимает и пальчики на ногах поджимает, прикрывая глаза, шепчет «еще». — Чего ты хочешь, Юнги? — взгляд, в сумраке леса мерцающий, кидают на него исподлобья. — Ты знаешь, — во фрезиях аметистовых утопая, по траве елозят беспомощно. — Не знаю, ты запретил мне твои мысли читать, — дразнится демон, в очередной раз попадая хвостом по местечку заветному. — Чимин! — нэко вскрикивает, но ответа не получает — суккуб всегда словам действие предпочитает: яички гладкие в рот горячий вбирает и добавляет к хвосту указательный палец. Преступно медленно, играя с простатой, его подготавливает, молочные бедра покусывает, рукой свободной их на месте удерживая. Откровенно Юнги изводит, но больше — себя, что того не устраивает. Мало ему ласок, он хочет Чимина всего, отчего оттолкнув его резко ногой, на него, упавшего в траву, садится, предмет гардероба, единственный, на нем после поединка оставшийся, когтями проявившимися разрывая, чем приятно демона удивляет. — Ты... — Для непонятливого объясняю... — на полуслове его прерывая, — хочу вот это в себе, — на большой венистый член голодно смотрит, — Нехорошо меня мучить в течку, очень нехорошо, альфа, — естество обхватывает и одним слитным движением на него насаживается. — Мой бесенок, сколько же еще ты в себе скрываешь? — с восхищением на Юнги Чимин смотрит. — Давай проверим, — в его плечи мощные нэко вцепляется, блаженно мурча от долгожданной наполненности. Пробно над суккубом приподнимается и вновь опускается, пачкая ароматной смазкой его пах. Не разменивается на разговоры, сказанное собой исполняет, скачку бешеную устраивая на истинном. Голову откидывает назад и в небеса млечные вглядывается, не их видя, а собственные на дне радужки звезды. Разноцветные они, двумя любящими сердцами созданные, что никак друг другом не насытятся. Не ведают, подожженные страстью, усталости, стонами пронзительными оглашают округу.       Чимин, сжав в ладонях талию тонкую, бедра подкидывает вверх, отвести глаз бессильный от такого раскрепощенного Юнги, да и в принципе не от какого. Юнги ему собой заменил воздух, солнце, луну, целый мир. Он его вселенная личная, из которой не выйти, в ней навсегда заблудиться и не желать возвращаться обратно. До него у Чимина не было ничего, теперь же есть все. Чимин его клянется беречь, спрячет ото всех, если придется, но никому не отдаст. «Люблю тебя» ему бесконечно шептать будет, повторять не устанет, и в момент этот, шею нежную разрывая клыками, повторит тоже. Пик наслаждения обоюдный и обмякший на раскрывшем жилистые крылья Чимине Юнги. Уважение, искренность, символ любви верной и вечной — все это в на коже проросших цветках отпечаталось. Васильки. — Мой. — Твой. ... и исчезнувшая из Подлунной пара. Демон ставшего его сердцем в Мир Подземный забрал. У них впереди бесконечность, у них впереди та, которой подчиняется все сущее и сами они, именем нарицательным ее воплотившиеся. Юнги и Чимин есть любовь.