Magic of hearts

— Ты на удивление спокоен сегодня, — говорит Кенсу, глядя на перебирающего наряды в резном шкафу Юнги. В покоях, кроме них двоих, нет никого. Тэхен за Чонгуком увязался посмотреть на подготовку к ритуалу огня и в меру своих возможностей ему с ней помочь. Ханни, к ее радости, на попечение взял Сокджин, обещавший ей показать, как необходимые для сегодняшнего вечера зелья варятся. Намджун с Чонином алтарь клятвенный устанавливать в окрестностях замка пошли. По традициям природных демонов надлежало другое место для него выбрать, но младший жених был непреклонен в желании провести обряд именно здесь, в Декалькомании, сказав, что Дель, будучи привязанным к вотчине мага, не может от нее далеко отходить, а потому только так или никак вовсе. — Берегу накопившееся для ночи, там все и выплесну, — отвечает как будто бы равнодушно Юнги, что иным противоположно на деле является. Много дум голову его беспрестанно терзают, слоями плотными поверх старо-новых страхов ложась. Разговор с Чонгуком некоторую ясность внес, но больше — печали. И как бы ни старался он думы о судьбе друга куда подальше, по крайне мере до после свадьбы, задвинуть, этого у него сделать не получалось, сердце что за того, что за остающегося в благостном неведении Тэхена болело, не находило покоя. — Что-то не нравится мне твой настрой. Что-то случилось? — участливо интересуется омега, кофе ароматный разливая по фарфоровым чашкам. Сидит в горе подушек посреди покоев перед столиком низким, сетуя, что у Юнги в них не водится кресел. Их восточное убранство, конечно, красиво, роскошно, но и вместе с тем дискомфорт вызывает, заставляя вспоминать о пережитом другом. Разве он о том не хочет забыть? Почему продолжает предметами подобными себя окружать? Даже его наряды с привычными эньянскими разнятся, пускай и идут ему без сомнения, в принца пустынного превращают. Юнги, вернувшись в замок после ритуала воздуха, сразу же в шаровары из шелка золотистого и в тон к ним тунику полупрозрачную с вязью манакарских узоров облачился, глаза сурьмой подвел, волосы тиккой драгоценной украсил и множество украшений на запястья надел, словно никак ему без оного предстать пред очи друзей. — Случилось, но это не моя тайна, поэтому тебя я в нее посвящать, уж прости, не собираюсь, — не спорит Юнги, про себя чертыхаясь, что шкаф волшебный ничего для обряда подобрать не может, а самостоятельно что-то сшить нэко уже не успеет, и, оставшись ни с чем, удрученно на ковер к Кенсу, подгибая под себя ноги, подсаживается. — В таком случае не имею права настаивать, — пожимает плечами тот, подавая ему дымящуюся чашку. — А со свадебным нарядом что? Судя по тому, как ты расстроено копался в вещах, ничего подходящего там нет? Что так-то странно, учитывая свойства твоего магического ящика. — Он мне восточные одежды предлагает, а я… Я хочу что-то особенное, понимаешь? Хочу что-то такое, что Чимин еще на мне не видел, — поясняет черный нэко, благодарно принимая из его рук напиток. — Короче, поразить его хочешь, — понятливо кивает омега. — Именно. — Предупреди вы меня раньше и я бы непременно для тебя что-то сшил, а так только рубашку для ритуала земли успел подготовить. Может быть, тебе этот, как его там… Дель чего посоветует? Он же твоим папой на обряде выступать будет, так почему бы ему и об этом не позаботиться? — задумчиво бывший До рассуждает. — Он и без того огромную мне услугу оказывает, согласившись участвовать в нем, — говорит Юнги, потянувшись за любимыми сладостями в вазочку, — Время пока есть, на крайний случай что-нибудь из своего гардероба подправлю, поди не разучился еще рукодельничать, — подмигивает другу задорно, надеясь маской мнимой веселости беспокойства его усмирить. — Как знаешь, свадьба твоя — тебе и решать, — похлопывают Юнги по плечу, — Что думаешь после нее делать? Где будете жить? — Сложный вопрос. Для начала нам с Чимином предстоит положенные в Аду ритуалы пройти. Предугадывая твой интерес, скажу, что я и сам ничего о них не знаю. Он не рассказывает, видимо, не испугать меня чтобы, — фыркает Мин, неосознанно теребя в пальцах свой пушистый хвост, — А где жить...Честно не знаю. Чимин не может покидать надолго Владыку, правая рука его все-таки. Вдобавок нахождение там ощущается по-другому, и я не про общую атмосферу, а про течение времени. День в Аду равен где-то двум нашим неделям, а я... Я же не смогу без него... Уже сейчас по нему безумно скучаю, а представь, если он месяц там проведет? Как мне тогда быть? В общем, я настраиваюсь на то, что буду жить с ним. — Да уж, сложная ситуация, но ты уверен, что выдержишь жизнь в Мире Подземном? Ты — нэко, чье самочувствие напрямую от природы зависит. — С получением метки от демона, мне там ничего не будет грозить, да и никто же не запрещает мне выходить в Подлунную. А еще, по словам Чимина, его дядя подле их особняка красивейший сад разбил. Не знаю, как он это сумел сделать, но это же хорошо, верно? — мечтательно тянет Юнги, представляя, как он и свою в него внесет лепту. — Да ты поплыл, дружище, — посмеивается Кенсу, приобнимая друга за плечи, — Вот такой настрой мне нравится. Но ты и нас с Чонином не забывай навещать, мы все эти годы так по тебе скучали! — Не забуду, — улыбается Мин, — Ханни уже мне все уши прожужжала, что не кто-нибудь, а именно я ее буду к свадьбе готовить. — Вот ведь, — наигранно недовольно гримасничает Кенсу, — А как же я, ее родной папа? Совсем на вас с Чимином помешалась! — Не ревнуй. Ты для нее все равно незаменим и любим. Когда, кстати, второго карапуза планируете? — каверзно поигрывает бровями Юнги. — Мы пытались и не раз, но… у нас не получается, — расстроенно прижав к голове ушки, отвечает омега.       Юнги, наведя на себя напускную задумчивость, пальцем по своей нижней губе барабанит и, улыбнувшись, говорит: — Знаешь, я тут краем уха об одной чудодейственной настоечке слышал. И как кстати, что у нас в друзьях имеется прекрасный зельевар, лучше которого во всей Подлунной не сыскать и который сможет ее для тебя воссоздать. — С этого места, пожалуйста, поподробнее, — сразу же загорается Кенсу глазами. — Поподробнее у этого самого зельевара, — самодовольно выдает Юнги, утягивая друга прочь из покоев.

***

      Владычица звездная по лесу бесшумно ступает, тьму иссиня-черную по окрестностям его разливая. С давней подругой — природой, пришла поболтать, ее успокоить, с ней вместе за своим ребенком потерянным понаблюдать, которому давно пора от тягот прошлого освободиться. Он на верном пути, время пришло. Ночи только его выслушать и поддержать остается, помочь погасить к утру поленья, что духами отверженный, но не ею сейчас закладывает на изобилующей цветами поляне. — А угли зачем? — интересуется Тэхен у Чонгука, глядя на то, как он их буквально из воздуха материализует, ими как полотном траву устилая. — Это личная просьба Юнги. Увидишь, — кратко отвечает мужчина, с насущным заканчивая. На ожидающие своего часа поленья, обложенные по кругу руническими камнями, смотрит, убеждаясь, что как надо все сделал. За малым дело осталось: Чимина позвать, чтобы он их поджег, и слова напутственные подарить другу. — А ты не останешься? — задает кицунэ очередной вопрос, зябко поводя плечами. — Нет, на любом из ритуалов могут присутствовать только схожие с Юнги по сущности близкие, то есть, омеги. И это правильно, его обнаженное тело никто, кроме них и его супруга, видеть не должен, — накрыв юношу объятиями со спины, Чон объясняет, привычно зарываясь в его макушку носом. Аромат дикой клубники вдыхает, чувствуя, как по рецепторам сладость приятная с еловыми нотками разливается. — Не помешаю? — позади пары насмешливое, ощетиниться заставляющее Чонгука и вздрогнуть Тэхена доносится. — Уже помешал, — фыркает Чонгук, и не думая омегу выпускать из своих рук, а Чимин… Чимин себе не изменяет, с улыбочкой каверзной на лице к ним подходит и взглядом многозначительным их окидывает. — Ну уж простите, что вашу идиллию прерываю, однако я вынужден вам напомнить, что мы явно не для этого здесь собрались, — говорит и, обратив внимание на обсидиановую в траве дорожку, бровь выгибает: — Угли? Интересно. — Сможешь их всю ночь заставить гореть? — проигнорировав замечание суккуба, переходит сразу к делу Чонгук. — Обижаешь, — хмыкает Пак, — И все-таки, для чего они? — Юнги попросил, — вместо мага отвечает Тэхен. — Не перестаю удивляться моей крохе. Все в нечто особенное превращает, — тепло улыбается Чимин, догадавшись о том, что задумал Юнги, отчего теперь точно не подглядеть за ритуалом не сможет.       Кицунэ в секунду преобразившемуся лицу демона поражается. Чимин таким влюбленным, по Юнги истосковавшимся сейчас выглядит, что только полный слепец в его чувствах к нему усомнится. — И при всем при том он умудрился с тобой свою жизнь связать. Дуракам везет, очевидно, — закатив глаза, поддевает суккуба Чонгук. — Позволь спросить, кто тогда ты? — красноречиво на метку мага взгляд Чимин переводит, — Мм, тюльпаны. — Эй! — возмущается юноша, его намек понявши, — Хватит вам. Юнги уже скоро придет и то, что я сейчас наблюдаю, определенно ему не понравится. — Голосом разума подрабатываешь на досуге, рыжик? Впрочем, ты прав, тянуть не стоит, — пальцев щелчком поджигает демон поленья и, немного подумав, наполняет воздухом легкие, в них его накаляет и сильно на угли выдыхает. Те огоньками загораются тут же, представая перед взором Тэхена сюрреалистичной картиной. Словно лавовый поток, отчего-то на одном месте замерший, под ногами раскинулся, не смея границы поляны нарушить. — Пусть так, но я буду с Юнги рядом, — говорит Чимин. — Кого ты обманываешь? Как будто я не знаю, что ты, как и во все предыдущие дни, где-то поблизости будешь болтаться, — цокает Чон, чем смешок вызывает у пригревшегося в его объятиях лиса. — Не пойман — не вор, — парирует демон самодовольно. — Это вызов? — Констатация факта, что тебе меня ни в жизнь не поймать, — крылья дразняще суккуб за спиной раскрывает и в небеса млечные взмывает, в темный силуэт на фоне луны налившейся превращаясь, тем сорваться к истинному, чьи шаги только что услышал, избежал. — Надо было Бэкхёну, помимо рогов, еще чего ему обломать. И как только котенок его терпит? — неприязненно озвучивает Чонгук, когда Чимин из поля зрения исчезает. — А куда деваться? Сердцу глупому лишь его одного подавай, — посмеивается вышедший из-за деревьев Юнги. Серебряные бубенчики на повязанном на его облаченных в красные шаровары бедрах платке в такт его движениям позвякивают. Сверху жилетка шелковая на голое тело накинута, на щиколотках и запястьях толстые браслеты переливаются, в ушах громоздкие серьги покачиваются, на голове драгоценный обруч из рубинов сияет, босые ступни не приминают под ногами травы. Словно по воздуху омега, идя к ним, плывет, не стараясь, всех увидевших его очаровывает. Прекрасен. — Вау, Юнги! Ты такой… такой… — не может подобрать Тэхен слов. — Вообще наши глаза не щадит, негодник, — шлепает друга по заднице идущий за ним Кенсу, — Даже мой муж, представь себе, при виде него потерял челюсть, и это при живом-то мне! — Не преувеличивай, — фыркает черный нэко, отпихивая от себя белого. — Не знаю, как Чонин, но Намджун определенно захотел, чтобы я тоже во что-то подобное вырядился, — бурчит недовольно Сокджин, присоединяясь к друзьям. — Не вижу проблемы. Почему бы и не порадовать своих мужчин? Что не говори, а они больше любят глазами. И тебе, Су, я оное советую сделать в первую очередь, глядишь и без зельица Джина маленького заделаете, — игриво бедрами покачивает Юнги. — Это ты так мелочно за пассифлору мне решил отомстить? — негодует Кенсу, с трудом сдерживаясь раньше времени его в огонь не толкнуть. — О чем ты? Я со всей душой к тебе! Из самых лучших побуждений! — Ну-ну, посмотрю я на тебя завтра, когда твой эструс начнется, — в бок друга бывший До несильно пихает. — Похоже, мне пора, я определенно здесь лишний, — глядя на все это безобразие, констатирует Чонгук, нехотя Тэхена из кольца рук выпуская. — Позаботься о нем, — поцеловав его в лоб, просит, лисьи ушки оглаживая. — Непременно, — кицунэ кивает, млея от незатейливой ласки.       Мужчина, одарив Тэхена нежным взглядом, к главному участнику ритуала предстоящего поворачивается, окликая: — На пару слов, котенок.       Нэко, мгновенно посерьезнев, вслед за другом лучшим под сень многовековых елей без возражения движется. Маг, остановившись чуть в отдалении от остальных, его наряд оглядывает, со смешком спрашивая: — И не жаль тебе Чимина? — Не-а. Нечего подглядывать, пусть помучается, — расплывшись в плутоватой улыбке, тянет Юнги, трелью набедренных бубенчиков оглашая округу. — Коварный, — посмеивается Чон, — Я так рад тебя таким видеть. Не в смысле нарядным, а счастливым, уверенным, ярче луны сияющим. Но лучшее твое украшение это все же улыбка, которая, я надеюсь, никогда отныне твоих губ не покинет, — выбившуюся прядку за ушко нэко заправляет, — Не сдерживайся сегодня, выплесни все, что тебя долгие годы мучает, стесняться тут некого. Похорони все плохое в священном огне, освободи себя, котенок, и помни, что мы все тебя очень любим, — на последних словах приглашающе раскрывает объятия, в которые Юнги через секунду ныряет, утыкаясь шмыгающим носом в чужую рубашку непривычного на маге цвета лазури, что тому непередаваемо идет. Вещи черных оттенков шкаф Чонгуку, не иначе Тэхеном подговоренный, больше не выдает. — Я тебя тоже очень люблю, Гука. День, когда я тебя встретил, был одним из лучших в моей жизни. Тогда я этого не понимал, но со временем осознал, все прочувствовал. Твое доброе сердце, тепло и поддержку. Ты не просто стал моим лучшим другом, ты стал для меня братом. Я тебе за все благодарен. Всегда буду, — скомкав в кулачках атласную ткань на спине мужчины, шепчет омега, боясь его потерять. — Как и я тебе. Веришь ты или нет, но все эти годы именно ты был моей опорой. Оставь ты меня и я бы давно сдался, однако ты не оставил. Терпел мой несносный характер, согревал душу, когда сам был весь изранен. А теперь иди и не обо мне, а о себе думай, — отстраняет Чонгук Юнги за плечи. — Глупый ты, Гука. Ну куда тебя одного оставлять? Ты даже готовить не умеешь. Так что я тебе еще долго буду мозолить глаза, — небрежно влажные на щеках дорожки стерев, истинные эмоции за шутливостью нэко прячет, — И ты сам давай-ка уже брысь готовиться завтра Чимину задать. Только это... несильно, мне он нужен дееспособным... Ну ты понимаешь, — чуть покраснев, сквозь вставшие в ярко подведенных глазах слезы смеется и под бренчание своих многочисленных бубенчиков и украшений уносится к друзьям. — Ну это уж как выйдет, — вдогонку ему Чонгук бросает и, улыбнувшись наблюдающему за ним Тэхену, в сторону Декалькомании удаляется. — Опять разнюнился. Вот что с тобой делать-то, а? — из-за пазухи платок Кенсу достает, чтобы подправить смазавшуюся под сапфировыми глазами сурьму. — Понять и простить? — невинно плечиками пожимает Юнги. — Топай уже, пора начинать, — подталкивает его белый нэко к костру. — Подожди. Я кое-что от себя в ритуал добавить хочу. Мне это нужно, — достав припрятанный под платком бархатный мешочек, просит Мин, вынимая из него свою музыкальную шкатулку. — В Амроне мне пришлось, мягко сказать, нелегко, и я, чтобы окончательно не сломаться, танцевал. Кроме как так, я не мог излить душу. Просто некому было. А танцы мне действительно помогали. Гаремная жизнь далеко не сказка, а постоянные интриги, война за лучший кусок, прикрытая дорогими украшениями и нарядами золотая клетка. Я оное осознавал хорошо, но все равно продолжал сопротивляться, что едва не привело к общему пользованию моим телом. Случись так и это бы меня точно уже безвозвратно сломало. «Вот еще с гаремными прелестниками и прелестницами воевать» — по-первости думалось мне, когда я в назидание за непослушание сидел на голодном пайке, терпя нескончаемые побои. Нет, по лицу меня не били, Султан дорожил моей красотой, приказывая острые предметы от меня подальше держать, чтобы я ненароком не додумался себя изуродовать. Со временем мне пришлось под тамошние реалии подстроиться, над всеми другими наложниками возвыситься и, пользуясь одержимостью мной Султана, с ним как никто сблизиться и в итоге его убить, о чем не жалею. За свою свободу я заплатил дорого, но она того стоила, — с надтреснутой улыбкой завершает рассказ и, заметив заслезившиеся глаза каждого из присутствующих, добавляет: — Тут не о чем грустить, это все в прошлом, которое я сейчас вместе с вами сожгу, но а пока... — открыв шкатулку, в траву ее опускает и под переливчатую мелодию волшебного артефакта бесстрашно к раскаленным углям ступает.       На землю горячую ступнями босыми становится, но боли не чувствует, чувствует — всепоглощающее желание освободиться. Прикрыв сапфировые глаза, первые движения плавные делает, невесомо по лавовой дорожке порхает, нотам отдаваясь надсадным. В рук каждый взмах душу вкладывает, не танцует — буквально парит над багряно-оранжевыми огоньками, не себя поджигая ими, а громко стучащее сердце, и ощущает, как с него вместе с кровью ледяной покров сходит. Не нужен он ему более, не от кого защищаться. Броня стальная, в Амроне еще созданная, но умело Чимином подточенная и трещинами ныне покрытая, на осколки по поляне разлетается, обнажая существо без единого под ней шрама совершенное, отчего из его сызнова задышавших пор тут же цветы распускаются, чтобы уже никогда не завять. Блики от находящегося рядом костра бледную кожу чувствующего небывалую легкость Юнги раскрашивают, в божество языческое его превращая. В такт ему бубенчики колыхаются, новые ноты в мелодию музыкальной шкатулки добавляют, браслеты по запястьям тонким скользят, свет огня отражают, воочию показывая восхищенно от представшего замершим зрителям то, что внутри него происходит — обращающиеся танцором в пепел картины прошлого. Боль не в нем — вне поверженной на углях лежать остается. Истлевает.       Чимин, дыхание задержав, взгляда завороженного от Юнги не отводит. На ветке дерева стоя, желает к нему прикоснуться, гореть вместе с ним, но не сгореть. Не раз видел в его исполнении танцы, однако то, что он видит сейчас, безвозвратно его дух гордый себе подчиняет, не низвергает — возносит. Владыка похоти рабом любви стал, одному единственному верным, что отторжения не рождает, вместо него теплота внутри странная и нежность отчаянная прорастает. Суккуб своему храброму котенку все три мира готов подарить, даже больше, только не нужно то все котенку, ему нужен Чимин, которого безошибочно во тьме чащи его омуты морские находят и к себе подзывают. Чимин, бессильный этому зову противостоять, вниз слетает и в танце с личной сиреной сливается. К Дьяволу все законы, для двоих, как одно, их не существует. Юнги вокруг него лозами обвивается, спиной к нему поворачивается, руками шею его оплетает, о бедра бедрами соблазнительно трется. Чимин на его талии ладони горячие укладывает, к выпирающим над шароварами косточкам ими спускается, молочную кожу оглаживает, отчего нэко, откинув на его плечо голову, томно вздыхает, не музыке — ему теперь отдаваясь. Суккуб по жилке пульсирующей чувственно губами ведет и, резко к себе юношу развернув, в его затуманенные глаза смотрит, с трудом лик демонический удерживая в человеческом. Подхватив его под ягодицы, требовательно к устам ягодным тянется, в них оголодало впивается, закрываясь от нежелательных зрителей крыльями. Оторваться от Юнги — невозможно, его любить — неотвратимость, унести прочь — голос Кенсу мешает. — Я, конечно, все понимаю, но не могли бы вы… эм... — захлопнув крышку шкатулки, неловко белый нэко осаждает.       Словно от сна сладчайшего очнувшийся Юнги смущенно лицо в ключицах демона прячет. Духи, что на него нашло? Все это время не иначе как был под трансом, что сам же и создал. С тем вместе его ступни начинают печь неприятно, что, в сравнение с продолжающим удерживать его на руках Чимином, не столь, по его мнению, важно. — Чимин… я… — едва слышно лопочет. — Извиняться не стану, ты сам меня позвал, прелесть, а я перед твоими желаниями слишком слаб, — улыбается Пак, аккуратно нэко в траву опуская. — Я… — Я тоже соскучился, — предугадывает Чимин дальнейшее, внимательно его ступни на предмет ожогов осматривая. — Ты, кажется, обещал не читать мыслей, — потупив взгляд, без возмущения Юнги шепчет. — Мне и не надо, у тебя в глазах все написано. Танец был прекрасен, но как твои ноги? — обеспокоенно спрашивает, видя, как нэко морщится. — Жжет чуть-чуть. Я их перед этим смазал специальной мазью, да и эликсир неопалимости выпил, так что ничего страшного, не волнуйся, — успокаивает нэко, улыбаясь его заботе. — Чимин, ты понимаешь, что пустил ритуал под хвост коту, как бы это смешно ни звучало, учитывая принадлежность Юнги? Тебе надо уйти, — упрекает недовольный нарушением традиций Сокджин. Тэхен рядом с ним мнется, не зная, как исправить ситуацию. Не менее, чем друзья, был заворожен танцем, который внезапное появление демона, отнюдь, не испортило — недостающим фрагментом будто бы послужило. Кицунэ и помыслить не смел нарушить сердец магию, а это именно она и была. Только вот Кенсу его мнения не спрашивал и, хотя и сам того не желая, пару одернул. — Он не виноват, это все я, — Мин возражает, — И какой уже смысл его гнать? Я тут подумал…Чимин же демон огня, так почему бы ему не поприсутствовать? А еще он умеет эмоциями управлять, что мне очень поможет, ведь я… — Они у тебя на поверхности, однако барьеры твои сильны. Не позволяют тебе себя до конца отпустить, — помогает мужчина ему слова правильные найти, — Я их смогу обойти, не ломая, — заверяет, на ноги его поднимая. — Черт с вами. Нарушать, так нарушать, — дает Кенсу отмашку, — Но, Черныш, тебя не смущает, что ты будешь при этом голым? А ты, Чимин, сдержишься? У него предэструс, отчего он тебя неосознанно завлекает. — Постараюсь ради крохи, — хмыкает суккуб, начиная скидывать одежду. — А ты-то зачем раздеваешься? — не понимает Юнги, краснея. — Чтобы быть с тобою на равных, или ты боишься, что это ты, а не я не сдержишься? — самодовольно оскалившись, поигрывает бровями Чимин. — Да, потому что жуть как хочу тебя ударить, — пихает его в мускулистую грудь нэко, вызывая заливистый смех у друзей. — Стоят друг друга, — закатив глаза, Сокджин подытоживает. — Поторопитесь, ночь не вечна.        Как бы Юнги ни храбрился, но вновь перед Чимином обнажаться стесняется. Не поднимая на него глаз, украшения медленно с головы, запястий, щиколоток снимает, затем с жилеткой расправляется, а вот на шароварах, закусив губу, стопорится. Да что же это такое в самом деле? Жених он ему или кто? — Прелесть, я там уже все в прошлый раз разглядел и распробовал, так что… — сдергивает с него последний элемент гардероба мужчина, забавляясь с его нерешительности, — Вот и все, — жаждущим взглядом желанное тело облизывает, уже будучи, как и он, нагим полностью. — Не смотри, — пищит Юнги, ладошками пах прикрывая. — Буду и еще как, — обещает Чимин и, подхватив его, забрыкавшегося, на руки, к потрескивающему костру уносит. — А ничего так задница-то у демонюги, — присвистывает Кенсу, оглядывая подтянутые, испещренные вязью светящихся татуировок округлости Пака. — Согласен, — кивает Сокджин, пока Тэхен развидеть увиденное тщетно пытается, пряча в ладонях полыхающее лицо. — Мы тут теперь явно лишние. Оставим их. Чимин сможет нужные слова для Юнги подобрать, — говорит Кенсу, утягивая прочь с поляны друзей. — Готов? — дождавшись их ухода, участливо суккуб уточняет у дрожащего в его объятиях нэко. — К такому не подготовишься, но с тобой мне не страшно, — выдыхает омега, наблюдая из-за чужого плеча за уходящим в звездные небеса пламенем. — Правильный настрой. Со мной тебе бояться нечего, — шагнув в огонь, аккуратно в него Юнги Чимин опускает, но кольца рук не размыкает, продолжает его удерживать бережно, убирая с его лица застившие глаза пряди, — Закрой глаза и ни о чем не думай. Все плохое я сам из тебя вытаскивать буду, ты главное не противься — отпускай. — Но как же… — Ты доверяешь мне? — задает мужчина вопрос, оглаживая его точенную, червонным золотом от танцующих бликов покрытую скулу. — Да, — легко срывается с губ нэко, успокоенного его заботой. — Вот и не волнуйся. Открой мне свое сердце и тогда больно не будет.       Юнги как это сделать не знает, но послушно кивает и веки смежает. Не думать, как и велено было, старается, что, по его мнению, невозможно. Однако, когда он заглядывает внутрь себя, почему-то не смрадное прошлое, как предполагал, видит, а переплетенные под сводами пещеры тела. Его и Чимина тела. Отчего костер теперь не вокруг, а в груди, животе, пахе. Зато то, что его долгие годы терзало, видит сейчас, оградив его от этого плотной завесой, Чимин. Мучительно медленно по крупицам из него оное вытягивает, по хронологии движется, начиная с предательства Сону, страха неизвестности, когда Юнги везли в Амрон, боли непонимания, ужаса первой ночи с Султаном и всех с ним последующих, одиночества на крыше дворца, слез нескончаемых и криков, мольбы, разлетающейся на осколки души, постоянного избиения, голода, интриг наложников против него, ожидания ответа на письма, надежды угасшей, тоски, неприятия, гнева, кровью окропленного кинжала, духовного суда, долгого по лесным тропам скитания в шкуре зверя, печали и вновь страха, помноженного на боязнь чужих прикосновений, немоты, отталкивания своего истинного, борьбы с собой, ненависти народа нэко, вскрытия правды, вины себя в смерти семьи, ослепшего и не испытывающего раскаяния брата, усталости и наконец отчаянного в небеса гласа. Чимин ничего не упустил, испытывая невыносимую боль, дошел до текущих событий, где всему этому места отныне нет и не будет. Он не в первозданном огне прошлое Юнги сжигает, он сжигает его в себе, оттого слезы не в напротив глазах, а в собственных. Раньше суккуб настолько глубоко в сознание пары не погружался, а сделавши это, теперь ужасается и вместе с тем своим истинным восхищается. Совершенным, сильным, прекрасным, преданным, но не предавшим, себя, вопреки всему, сохранившим. — Спасибо, — шепчет Юнги, дорожки влажные со щек Чимина стирая. Крылья за спиной вместе с тем ощущает и неописуемую легкость, но главное благодарность безмерную к своему демону, что вместо него через тернии пробирался, не позволил ему вновь в них увязнуть. Освободил. — Я люблю тебя, — не вынужденно, а как сердце подсказывало улыбнуться заставляющее суккуба звучит, — Как и ты меня, потому что то, что ты сделал и продолжаешь для меня делать, красноречивее слов. И мне не стыдно этого говорить, стыдно — что я так долго тебя мучил и отвергал. Прости меня. — Мне тебя прощать не за что, прелесть, — приподняв его над костром, говорит демон и, из пламени его вынеся, вместе с ним на траву подле усаживается. Собой Юнги согревает, которому ни пледа, ничего, а только он нужен, но Чимин и на него не скупится — материализует из воздуха. Накрыв им хрупкие плечи, в макушку растрепанную целует, вдоль живота рукой водит, пепел по нему растирая. Мыться омеге до завтрашнего обряда воды нельзя, — Ожидание было томительным, но оттого приятней итог. Твоя несгибаемость наравне для меня с твоей красотой. Она-то меня и покорила. — Любишь сложности? — едва Юнги не мурчит, маслом оплавляясь от приятных касаний. — Тебя. И ты не сложность, а мое сокровище, — ниже мужчина ладонью спускается, чему, к его удивлению, не возражают. — Вынуждаешь меня еще один запрет нарушить, — комментирует происходящее, видя, как под ласку требовательно подставляются. — Ничего с собой не могу поделать. Это еще не эструс, но я… Прекрати или не мучай, — повержено стонет нэко, ощутив на головке своего члена горячие пальцы. — Как я могу отказать моей крохе? — посмеивается Чимин, реакцией Юнги довольный, и, пленив эрегированный орган ладонью, по нему неспешно водить начинает. — А ты? — спрашивает омега, бедрами невольно подмахивая. — А я свое получу завтра. Иначе сорвусь и уже никуда не отпущу тебя, — перемежая объяснения с его шеи легким покусыванием, ароматом мяты и брусники упивается. Клыки так и чешутся в желании метку поставить, чтобы окончательно котенка присвоить себе, когда как собственная покалыванием отдается приятным, эмоции чужие передает. Чимину на сегодня хватит и их. — Хотел бы я сказать «не отпускай», но твоим полноценным супругом я хочу стать больше, — по траве ерзает Юнги, куда себя деть не зная. Нутро потекшее члена суккуба жаждет или хотя бы его хвост, о чем он упрямо молчит, понимая, что обряду тогда не свершиться. — И только это меня сейчас сдерживает, — особенно резко по естеству омеги Чимин проводит, подводя его к чувственному финалу, после которого белесые капли с пальцев раздвоенным языком слизывает и спрашивает: — Ты как? — Хорошо, но мне мало, — смущенно признается нэко, обмякая в объятиях суккуба, — Чертова пассифлора. — Уверен, что в ней дело? Истинные не просто так истинными зовутся. Я вот думаю, что ты мне по темпераменту нисколько не уступаешь, — посмеивается мужчина, положив подбородок на плечико Юнги. — Замолчи, — негодует омега.       Суккуб его как будто не слышит: — И завтра я тебе это докажу, а вернее ты мне.       Юнги, красками яркими заливаясь, слов против не находит сказать. Взглядом затуманенным от костра искры считает, думая, что с Чимином покой ему и не снится, потому что для него он теперь в нем.

***

      Чимин до рассвета с Юнги у костра просидел на поляне. В объятиях горячих его нежил, легенды красивые рассказывал и слова любви на ушко шептал, чем невероятно смущал, улыбку на его лице счастливую то и дело заставлял показаться. Кто бы только знал, чего суккубу стоило рядом с ним сдерживаться, чему яркий аромат нэко нисколько не помогал — картинки сладостные в голову подкидывал, где он тело желанное из постели не выпускал. Чимин — похоти демон, и ничего тут он со своей сущностью не может поделать. На контрасте с тем в его сердце нежность к Юнги превалирует, углы острые сглаживает, не о себе, а о нем, его желаниях, нуждах заботиться заставляет.       Юнги, утомленный ритуалом огня, спустя три часа заснул, а Чимин его сон привычно оберегал, не отказывая себе в удовольствии в его голову красочных видений добавить. И нет, в них никакой похоти не было, взамен нее суккуб страну для него красочную создал, где тот предстал принцем пустынным, а сам он простым вором, что его из дворца выкрал, чтобы мир ему за пределами каменных стен показать, подарить после. С первыми лучами робкого солнца мужчина сладко посапывающего омегу в замок отнес и оставил его на попечение недовольному Чонгуку, прося о нем позаботиться. Затем, пожелав увидеть хотя бы одним глазком дядю, его теплой аурой напитаться, узнать, как он живет, телепортировался в Рунгард — родной город Чанеля. Некому Чимину в качестве родителя выступить на обряде, что его странно печалит. Казалось бы, столькое уже пережил, очерстветь должен был, а он со встречи с Юнги всю нарощенную за долгие лета броню утерял, размягчился. Чанель сказал бы, очеловечился.       Сейчас Чимин за ним наблюдает со стороны, как тот, в одежду простую одетый, с улыбкой меланхоличной розы в саду небольшого белого домика подрезает, себе что-то под нос напевая. Умиротворен как будто Чанель, но нет, если в глаза его ирисовые заглянуть. В них — печаль всепоглощающая, тоска разрывная, потерянность. Суккуб, противореча данному Бэкхёном запрету, калитку скрипучую отворяет, гостем незваным представая пред очи хозяина небогатых, зато самых красивых в мире владений. — Утро доброе, — говорит, — За внезапное вторжение извиняюсь, ничего поделать не смог с желанием вашим чудесным садом полюбоваться поближе. Позволите? — Доброе. Отчего же нет? Но, надо сказать, в данный момент он не так, как мог бы, красив. Я долгое время отсутствовал, и он зарос, вот в должный вид его привести пытаюсь, — отвечает мужчина, откладывая садовые ножницы в сторону. — Сложно поверить вашим словам, учитывая то, что я вижу сейчас. Розы прекрасны. Пак Чимин, — представляется суккуб, подавая руку дяде. — Пак Чанель, — не отказывается ладонь протянутую пожать демон. Вспышка краткая пронизывает место соприкосновения. Не обжигающая — теплая, родственников в них изобличая, чего старший не понимает, не догадывается даже, почти ничего из жизни прошлой не помня, кроме того, что когда-то в Аду жил, но за что-то изгнан оттуда был Владыкой, лицо которого за туманами прячется и, как ни пытайся его из них вытянуть, не показывается. — Ты тоже, как и я, демон, — констатирует в итоге он, — Что тебя на самом деле ко мне привело? Не знаю уж как там оно, но демоны высшего ранга просто так по Подлунной не бродят. — Не ищи подвоха там, где его нет, Чанель. Мне и вправду твой сад нравится, красивее цветов, твоими руками выращенных, ни в одном из миров не существует, — официоз, по отношению к дяде претящий, откидывает Чимин, реакцией его удовлетворенный. Не растерял навыков тот, осторожничает, но за оружие как бы то сделал Чонгук, не хватается. — У меня сегодня ночью обряд, иначе говоря, свадьба, и мне бы хотелось об одной услуге тебя попросить. — Обряд, да еще и в полнолунье? — искренне недоумевает Чанель, — Не припомню, чтобы нам, чтобы связать себя с кем-то узами брака, подобное требовалось. Стало быть, твой избранник не из Подземного мира. — Зришь в корень. Мой будущий супруг — нэко, а полагающийся этому событию венок, за неимением родителей, мне сплести некому. — Нэко? А ты умеешь удивлять, но надеюсь то все не супротив его воли? Хотя, надо полагать, если ты решил все традиции его народа соблюсти, этот вариант отпадает. Неужели истинная любовь? Суккуб и природный демон... более противоречивую пару сыскать сложно, — произносит мужчина, жестом предлагая гостю в обвитую диким виноградом беседку проследовать вместе с ним. — Поверь мне, я пары видел, скажем так, мм… поинтереснее, — многозначительно на Чанеля Чимин, усаживаясь на скамейку, смотрит, чего, очевидно, не замечают, — А насчет меня с моей крохой можешь не переживать, у нас все взаимно, — улыбается, задумчиво перстень, в Мир Подлунный ему позволяющий без Древ проникать, на указательном пальце прокручивая. — И ты не придумал ничего лучше, чем прийти за венком к Адом отверженному? — Как я уже говорил, с твоими цветами ничего не сравнится. — Мы знакомы, ведь так? — не перестает на суккуба Чанель давить, чувствуя, как при взгляде на него что-то странное внутри копошится, к нему тянется, к чему-то подталкивает, вспомнить что-то важное умоляет, но он, как бы ни пытался, этого сделать не может. За завесой темной от него истина прячется, надсадно об нее бьется, подвеска с камнем рубиновым на шее пульсирует горячо. Не знает откуда она, а снять ее — рука не поднимается. — Возможно, — в ответ неопределенное, глаз избегая напротив, потому как запрет Бэкхёна довлеет над ним, потому как расскажи и все с таким трудом им достигнутое прахом пойдет. — Так как? Я могу на тебя рассчитывать? — Есть у меня подходящие для тебя цветы. Будет тебе венок, но только из уважения к твоей любви. Не каждый суккуб на метку на своей шее решится, — на фрезию аметистовую, из-под ворота камзола выглядывающую, смотрят. — Чудно, — схлопывает ладони Чимин, на колонну резной беседки откидываясь. — Жди здесь, чаю не предлагаю, — встает Чанель на ноги и куда-то за дом уходит. Почти шесть сотен лет он пустовал, но отчего-то снесен не был, не прогнил, таким, каким и при человеческой жизни владельца остался. Бэкхён его все эти годы трепетно оберегал, магии куполом окружил в память об их первой встрече, не позволил рукам чужим его запятнать, мечтая в нем жить со своим человеком. Кровью окропленная его сердца несбыточная мечта. Что же они наделали?       Чимин думает схоже, нет ему прощения за совершенное. Лично лапу к их расставанию приложил и, глазом не моргнув, столкнул в пропасть обоих. За что расплачиваться — вечность. Но тут как посмотреть. Встречи украдкой надежду несбыточную Чанелю дарили, а Бэкхёну дополнительные раны, залечить которые — никогда. Чимин тем нисколько не утешается, зная, что второму не выкарабкаться точно, он сдался, ползти наверх смысла не видит, а первый… первый, сам того не осознавая, его продолжает ждать, рядом с ним в ущелье мертвом сидит, разделенный с ним завесой утерянной памяти. Об их безумной любви сказок не напишут — в сказках конец счастливый, а им уготован иной.       Спустя десять минут Чанель возвращается с большой охапкой фиолетовых колокольчиков и, сев гостя напротив, молчаливо венок плести начинает. Чимин тишину не спешит нарушать, родного человека присутствием напитывается. Пускай тот ничего и не помнит, Чимин за двоих будет. Не позволит воспоминаниям теплым угаснуть, в себе сбережет, детям своим о лучшем в мире дяде расскажет. Нет, не так. О своем отце, что спас его, многому научил, вырастил и любил. Не замечает, как из глаз пасмурных слезинки первые скатываются, о колени разбиваются следом, зато замечает другое — подвеску, из-под чужой хлопковой рубахи выскользнувшую. Неужели…? Слез как не бывало, а на лице улыбка загадочная, причина которой даже Духам неведома. — Знаешь, я тут подумал, что неплохо бы было как-то тебе за мне оказанную услугу отплатить, — говорит суккуб, — Можешь мне задать любой интересующий тебя вопрос, и я отвечу, но прежде обдумай его тщательно. — Странная плата, — хмыкает Чанель, от своего занятия не отвлекаясь. Осторожно стебельки хрупкие переплетает, дежавю подспудное невольно испытывая. Словно когда-то, возможно в другой жизни, так же кому-то венок плел, но не из колокольчиков, а из роз карминовых, в цвет глаз его будущему носителю, идеально в завитушки каштановых волос после легший. — Кто тот юноша, которому я венки плел из роз? — прежде чем осознать успевает, легко с уст срывается. — Твое сердце, — улыбается Чимин с огоньком, сызнова в осенних омутах подожженным. — Это не ответ, — хмурится мужчина. — Ответ, даже более чем. — Я его увижу? Как его зовут? — не сдается Чанель, за прошлое утерянное как утопающий за соломинку ухватившись. — Мы договаривались только на один вопрос, а ты задал уже целых три, но я отвечу. Ты его называл Розой, а вот увидишь ли ты его… Просто верь, Чанель. Ты всегда надежду в себе сохранял, но, как и воспоминания, ее потерял. Я же дарю тебе сейчас новую, — выпавшее из рук дрожащих изделие забирает демон себе. — Спасибо, дядя, — напоследок бросает и, в полной растерянности оставляя мужчину, в огня всполохах исчезает. — Роза… — в пустоту отчаянное Пак выдыхает. К дому бежит со всех ног и свой блокнот в панике ищет — находит. С его страниц на него смотрит, улыбаясь, Бэкхён. — Моя Роза…