Magic of hearts

      Боль от потери крыльев, семьей отречения, раздирающей внутренности темной магии для Чонгука ничто в сравнение с расставанием с Тэхеном и с тем, как он с ним поступил. Буквально чувства все его растоптал, пускай и во благо, прогнал из Декалькомании, в которую и сам уже не вернется, вечер за дружеской беседой с Юнги не проведет, лисенка любимого не обнимет, в его глаза цвета пропитанной летним солнцем листвы не посмотрит, но их красоту в своем сердце разбитом навсегда сохранит, за воспоминания сладостно-горькие будет, мучаясь в агонии вечной, цепляться. Это его единственное утешение и спасение, в то же время наказание и проклятие, потому что знает, что, как бы ни хотел, к своему нежному мальчику больше не прикоснется, его голоса бархатного не услышит, губы клубничные не сомнет, как тот из очаровательного юноши превратится в прекрасного мужчину не увидит, не свяжется с ним узами брака, зато свяжется кто-то другой, отчего ревность, вопреки тому, что сам того ему мысленно пожелал, душить начинает, но тут же и отступает, вновь уступая место всепоглощающей боли.       Бэкхён состояние истинного чувствует, однако не говорит ничего, молчаливо поддерживает, позволяет ему взглядом прощальным замок окинуть. Все, лишившийся не меньшего, понимает. Между тем омуты карминовые, после потери Чанеля потускневшие, поднимает на крышу, где ими безошибочно хрупкую фигурку бывшего друга, ныне падшего ангела, находит, кажется, к произошедшему в саду равнодушного, в лице нисколько не изменившегося. Владыку оное не удивляет, Дель давно человечность, всякое сострадание потерял, что из-за перенесенного им в прошлом закономерно, но в глазах Бёна это его не оправдывает. По крайне мере, Бён предпочитает так думать, а на деле давно простил, по их разговорам скучает, по тому, кем тот когда-то был, тоскует и никак не решится за все им совершенное его жизнь оборвать. Вместо этого в Декалькоманию вечной ссылкой наказывает, частичную свободу дарует, подспудно надеясь, что он образумится, себе настоящее имя вернет. Ангел, как будто мысли его прочитав, шепчет «глупая Роза», чем очередную глубокую рану Бэкхёну наносит, вынуждает его отвернуться поспешно и в вихре телепортации вместе с Чонгуком раствориться.       Чонгук не сразу осознает, что не подле Древа рубинового оказался, а в Аду на островке около белоснежного, возвышающегося над Долиной Безмолвия и яростно контрастирующего со всполохами кипящей вокруг лавы. В легких воздух опаляющий оседает, заставляет задыхаться мужчину, что он, из раза в раз прокручивая в голове картину плачущего от его предательства Тэхена, ощущает едва ли. Боль физическая для него, захваченного сердечной, значения более не имеет. С ней Чон смирился давно, с этой — никогда не сможет. — Зачем мы здесь? — голосом глухим спрашивает венценосного спутника, которому корона остроконечная все так же не к лицу, но по статусу, им, как бы он обратное ни показывал, отвергаемому, обрекающему нести тяжкий крест одиночества и на нем же быть при жизни распятым. — Ты нарушил условия нашего контракта, за что твоей душе уготована участь иная, — бесцветно отвечает Владыка и, прочитав на чужом изможденном лице недоумение, продолжает: — Предугадывая твой вопрос, я поясню. Несколько месяцев назад ты имел неосторожность заключить сделку с кицунэ, которая в итоге должна была окончиться лишением его лисьей сущности. Да, обговоренный вами год еще не прошел, да, она, ты сейчас скажешь, представлялась чистой воды фарсом, однако ты, кажется, забыл, что в обход меня действовать тебе не позволено. Я тебе даровал эту силу и только я, а не ты, устанавливаю правила. Ты, конечно, мог бы все переиграть, в чем я очень и очень из-за твоей к Тэхену любви сомневаюсь, да и времени у тебя уже не осталось, но по сути, если я правильно помню, сделка была на вашем, скажем так, свидании разорвана. Тобой разорвана, Чонгук. — Ты прав, переигрывать я ничего не собираюсь, — невесело усмехается маг, — Стало быть, Омут Беспечности. Браво, Бэкхён, уж от кого-кого, а от тебя я подобной мелочности не ожидал, — демонстративно ему аплодирует, — Хотя, сущность Тэ для меня далеко не мелочь, всех богатств мира стоит, но для тебя... Видимо, не зря говорят, что тот, у кого сердце разбито вдребезги, стремится аналогичному подвергнуть своего ближнего, чтобы собственную боль приглушить. Что ж, — к демону подходит вплотную, взглядом агатовым его, удерживающего безразличия маску, насквозь прошивая, — Спешу тебя огорчить, Владыка, то, что ты для меня уготовил и рядом не стоит с моей болью потери Тэхена, с его слезами. Он до сих пор плачет, мысленно меня зовет — я чувствую, как себя его ощущаю, благодаря нашей с ним связи. И страшнее этих мук нет ничего. — Я знаю, — полушепотом Бён произносит, желтых тюльпанов на шее мужчины касаясь, — Не увядают, — скорее для себя, чем для него добавляет, указательным пальцем очерчивая самый большой, хранящий любовь кицунэ к принцу тэнгу бутон. — Не смей их касаться, — зло руку истинного откидывает Чонгук, не замечая одиноко скатившуюся по его щеке кристальную каплю, ярко сверкающую в свете жидкого, растекающегося по долине пламени. — Я завидую тебе, Чонгук. Получить метку о того, кому ты подарил свое сердце, и тем хотя бы частицу его в себе сохранить — величайшее счастье, — задумчиво говорит Бэкхён, словно и не ему, словно и вовсе где-то не здесь находясь, не его перед собой видя, а Чанеля, — У меня же ее нет, от него у меня ничего, кроме воспоминаний, не осталось, держаться мне не за что, но зато есть у тебя, — запястье Чона, уже успевшее почернеть, как и почти вся его кожа, ледяной ладонью пленяет. К Омуту с каждой секундой угасающего мага, не встречая никакого сопротивления, ведет, — Запомни мои слова, — на краю островка останавливается, — Не потеряй себя, а обрети. Не сдавайся, потому что он, я уверен, не сдастся и тебя, как ни стирай ему память, а я и не буду пытаться, не забудет. — К чему ты это мне говоришь? — полным ярости взглядом на Владыку взирая от осознания, что тот его просьбу посмертную не планирует выполнять, не сотрет его из мыслей Тэхена, если он все-таки без него — Чонгука, не справится, двигаться не захочет дальше, — Бэкхён, ты обещал, — сквозь зубы цедит, встряхивая за грудки хрупкое тело. — Я демон, я соврал, — улыбается уголками вишневых губ Бэкхён иронично, ни малейшей попытки не предпринимая освободиться, — Только магия сердец не врет никогда и она же всех вместе взятых магий сильнее, — резко мужчину навстречу водной глади толкает, — Прощай, мой черный маг. Надеюсь больше тебя не увидеть, — выдыхает, глядя на мгновенно забравший его истинного в свои бездушные объятия Омут, — Роль моего слуги тебе не к лицу, как и мне корона Владыки, ты все сказал верно.

***

      Тэхен, заметно пошатываясь после внезапной телепортации, растерянно лес густой, раскрашенный насыщенным багрянцем и червонным золотом, разглядывает. В отличие от прилегающего к окрестностям Декалькомании, в нем лиственных деревьев подавляющее большинство, воздух другой, но приятный, более мягкий, как и климат, к южному приближенный. И не скажешь, если бы не противоречащие лету цвета, что на дворе середина октября. Солнце, проникая сквозь верхушки кленов, дубов, изобилующей сочными ягодами рябины, до сих пор согревает, от своей яркости заставляет щурить изумрудные глаза, но как раньше радости не приносит. Для омеги, чьи чувства безжалостно растоптали, вырвали сердце и как собачонка бездомного прогнали, ее нет и, кажется, уже не будет. Его даже встреча с родным отцом не особо волнует, он скорее, мысленно все еще находясь в замка злосчастном саду, с этим просто смиряется, по течению безвольным, тепло утратившем тельцем плывет, но не душой, рвущейся, несмотря ни на что, обратно к Чонгуку. Он так его любит, что эта любовь в нем не вмещается, наружу прорывается больными слезами от осознания, что им предана и отвергнута. Тэхена не научили, как с подобным справляться, не показали, как себя по осколкам собрать, его сорняком, мешающим голубым и красным розам цвести, искоренили и выкинули. На деле кицунэ не сорняк, а огненно-желтый тюльпан, но и ему, видимо, вровень не встать рядом с благородными цветами, нет для него в Декалькомании места, в сердце ее хозяина — тем паче. — Этот лес называется Тиссен, — решает внести некоторую ясность для впервые оказавшегося вдали от родных земель Тэхена Чимин, — Без магии нам пришлось бы сюда добираться две недели, если не больше. Сейчас мы находимся около северной границы Тейлзлуина. Преодолеть, как ты уже понял, я ее, увы, не могу, но сможешь ты, а пока идем, провожу тебя до аванпоста. — Преодолеть-то я смогу, но с чего ты взял, что меня не прогонят? Юнги, конечно, убеждал меня в обратном, но... Я полукровка, Чимин. Нужен ли я такой отцу? А он мне? — голосом потускневшим, из-за долгих рыданий севшим, юноша отвечает. — Ты такой же, как и они, кицунэ, ко всему прочему сын Правителя. Никто не посмеет тебя прогнать, даже наоборот, тебя с распростертыми объятиями примут. Что касается твоего отца, уверяю, он тебя очень ждет. Более того, Исин известию о том, что его любимая женщина оставила ему частицу себя, счастлив, — говорит и с очевидным намеком путь продолжить шаг в сторону теряющейся между многовековых дубов тропки делает. — Откуда ты знаешь? — спешно его догнав, удивляется Ким, не замечая приветствующего потерянного ребенка шелеста листвы. — Не думал же ты, что... — хочет сказать «Чонгук» суккуб, но вовремя себя осекает, — мы, прежде чем тебя отправить сюда, все как следует не разузнали и не известили о тебе Исина? Юнги, конечно, не собирался насовсем прощаться с тобой, просто хотел чтобы ты с семьей встретился, а потом вернулся обратно в замок, но получилось, как получилось, — откровенно врет, следуя плану позаботившегося о будущем Тэхена Чона. — Спасибо вам, наверное, — понуро произносит омега, вместо благодарности чувствуя опустошение. Видами, как сделал бы это раньше, не любуется, взглядом невидящим по светящейся растительности скользит, машинально избегая наступать на поздние соцветия незнакомых ему цветов.       Чимин, выявляя в себе к нему сочувствие, тяжело вздыхает. И порождения Ада человечности не лишены, да и с чего бы? Не статус то, где и кем рожден был и далее по списку, нас определяет, а мы сами. Пак это знает не понаслышке, много у него примеров перед глазами, одному из таких он служит, просьбу еще одного, скрепя сердце, сейчас выполняет и сожалеет, что бессилен что-либо изменить. — Не грусти, веснушка. Чонгук твоих слез и печалей не стоит, нечего по нему убиваться. Он тебя не достоин, как и ты его, потому что достоин ты лучшего, а тот, кто так с тобой поступил, явно в категорию этого самого лучшего не входит, чему ты естественно не поверишь, ведь любил и любишь ты его искренне. Но знаешь, без подпитки любовь имеет свойство угасать, после находить себя в ком-то ином, чего я тебе и желаю, — своим мыслям противореча, озвучивается с едва уловимым надломом. Так необходимо, но так неправильно.       Тэхену от слов демона больно, они что на ранах открытых соль, тошнотворная горечь, отравляющий внутренности яд. Осыпавшаяся трухой шаткая лестница, к которой ползли и не успели, остались на дне светлые, но в одночасье сгоревшие надежды оплакивать.       Впереди тем временем каменный, испещренный глубокими трещинами мост, перекинутый через бурную реку, и по его краям оплетенные дикими лозами высокие башни показываются. Вероятно, это и есть сторожевой пост, граница, за которой, как лису пообещали, начнется его новая жизнь и за которой его ждут. Но хочет ли он того? «Нет, не хочу» — отчетливо читается на его веснушчатом лице. — Скажи, Чимин, неужели истинность настолько сильна? — внезапно юноша тишину прерывает, — Смог бы ты, если бы Юнги не был твоей предначертанной парой, его полюбить? — Нет ничего сильнее любви, — расплывчато отвечает суккуб, останавливаясь на опушке, — А ответ на свой второй вопрос ты и так знаешь. — Не знаю, потому и спрашиваю, — не сдается омега, выжидающе на спутника глядя.       Пак ироничный смешок издает, бровь изгибает и сизыми глазами его насквозь прошивает, тем заставляя посмотреть внутрь себя, и Ким смотрит невольно. Там спальню темную видит, впитавшую все его к Чонгуку признания, навсегда сохранившую его выбор, потом поле тюльпановое, ставшее алтарем к принцу вечной любви, связавшим его с ним неразрывными узами, но, как оказалось, односторонне, во что верить Тэхен не желает, но приходится.       В мысли окончательно ему погрузиться не дает хлопот крыльев, поднимающий ощутимый, треплющий медные волосы ветер. В легкие аромат, схожий с мага морозным, проникает, заставляя всем существом к нему потянуться и тут же, поняв кто перед ним, отшатнуться. Высокая, статная, затянутая в легкую кожаную броню девушка с высоким хвостом смольных волос, почти своего брата близнец, острием катаны, из глаз агатовых молнии меча, в горло упирается Чимина. За ее спиной оперение, цвет вулканического обсидиана вобравшее, на солнце переливается, из-за плеча колчан со смертоносными стрелами выглядывает, во второй руке сжат резной, расписанный полураскрытыми бутонами тигровых лилий лук. — Семейная черта Чонов во всей красе, — иронизирует демон, нисколько не удивленный такому приему, — Здравствуй, Ыну, — в улыбке пухлые губы растягивает, попыток отстранить от себя лезвие не предпринимая, как будто это не ему угрожают им перерезать глотку. — Поосторожнее в словах, Пак. Я не Чонгук, церемониться долго с тобой не буду и плевать мне на то, что ты правая рука Владыки, — сквозь зуб принцесса тэнгу цедит, убирая оружие в закрепленные на поясе ножны. Тэхен при звуках любимого имени вздрагивает. — Не сомневаюсь, — хмыкает Чимин, — Но, полагаю, сейчас ты здесь не за этим, а чтобы принца сопроводить во дворец. Кстати, знакомься, это Тэхен, — кивает на притихшего, неловко рядом с ноги на ногу переминающегося лиса. — П-привет, — нервно омега вставляет, не решаясь в до боли знакомые темные омуты посмотреть. До чего же сестра на брата похожа. Невыносимо ему на нее смотреть, невыносимо в ее чертах угадывать его черты, представляя ее крылья на его спине. Неужели и у Чонгука когда-то были такие же? Мощные, красивые, возносящие к небесам, но забранные безжалостно тем, кто теперь и их хозяина у кицунэ отнял. — Привет, Тэ. Мы тебя ждали, — сразу же смягчается девушка, одаривая паренька теплым взглядом, на дне которого печаль затаенная плещется. Ничего Чонгук в письме не скрыл от Ыну, все, как есть, рассказал, излил душу, прося лисенка сберечь, сохранить его тайну, а она, читая расплывающиеся в глазах строки, давилась слезами, словно он ее видит и слышит, кивала, называла глупым младшим братишкой и самоотверженным идиотом. Мечтала его еще разок хотя бы увидеть, обнять, сказать, что никогда о нем не забывала, всегда любила и ему верила, в отличие от остальных воронов, от него не отворачивалась и, покинув Грондат, его годами искала, а теперь ей только по нем скорбеть остается, кричать в пустоту и от бессилия злиться. — Вы? — переспрашивает растерянно Ким, рукава свитера натягивая на кулачки. — Твой отец, дядя, ну и, разумеется, являясь супругой второго, я. Родственники как-никак, — треплет Ыну Тэхена по голове, умело истинные эмоций скрывая за маской.       Тэхен не поспевает за скатывающейся на него лавиной событий. Слишком быстрая она, все на своем пути сметающая, под собой погребающая. Возможно, другой бы обрадовался узнать, что не один, что семья не бросала, но не он и не такой ценой. Кицунэ не до каких-либо встреч, пускай и с родным отцом, дядей. Кицунэ разбит и подавлен, в будущее не смотрит, настоящее, оглядываясь на прошлое, отвергает, мечтая вспять отмотать время, где был счастлив и по рукоятку всаженного в спину ножа еще не познал. — Ну что, идем? — не дает девушка гнетущей паузе образоваться.       Юноша соглашается молчаливо. Послушно за ней по направлению к мосту делает шаг, но, вспомнив, что с другом не попрощался, к нему разворачивается. — Спасибо, Чимин. Позаботься о Юнги и... пусть он не переживает обо мне. Я буду в порядке. — Мог бы и не просить о таком. Котенок со мной в безопасности, а вот не переживать о тебе он не сможет. Не про него тех, кто ему дорог стал, забывать, — коротко улыбается Пак, — Если тебе когда-нибудь что-нибудь понадобится, или просто захочешь поговорить, то тебе стоит всего лишь меня позвать.       Ыну щедрости демона удивляется, но против не говорит ничего. Вероятно, он не так плох, как о нем все три народа толкуют, во всяком случае не для Тэхена и не для ставшего лучшим другом для Чонгука Юнги. Из письма она и о черном нэко все теперь знает, даже планирует с ним познакомиться лично и за заботу о брате поблагодарить. — Надеюсь звать не придется, но еще раз спасибо. До свиданья, Чимин. — До свиданья, веснушка. Уходи и назад не оглядывайся, — выдыхает суккуб. Кивает принцессе и привычно в огня адского сполохе исчезает.       Тэхен, идя к Ыну, вставшие в глазах слезы кулачками размазывает по утерявшему смуглость лицу. Не вняв совету Пака, постоянно оглядывается, подспудно желая, чтобы его остановили, в Декалькоманию обратно забрали, сказали, что это все дурной сон, наяву кошмар, который только его создавший в силах развеять, но Чонгук нет. Как ни зови, не откликнется, на слова любви посмеется, в своем омуте темном утопит. — Вижу, тебе нелегко далось это решение, но, уверяю тебя, оно правильно, — начинает тэнгу, умалчивая о том, что оно скорее неминуемо, чем правильно, в сложившихся обстоятельствах необходимо, — Тебе у нас понравится. — Это не решение, госпожа, а неимение выбора, — глухо юноша отвечает, минуя смотровые башни, при его их пересечении засиявшие теплым светом. — Выбор есть всегда, принц, но не все его видят. — Не называйте меня так. Никакой я не принц, — не придавая значение сказанному спутницей, акцентирует лис внимание на претящем ему титуле. — Тогда не называй меня госпожой. Просто Ыну, — хмыкает девушка. Попутно спутника незаметно разглядывает, признавая его красоту и некоторую схожесть со своим супругом. Но отличий все же поболее будет: Тэхен яркий, не только солнцем поцелованный, но и священным огнем, что в его волосах поселился, мягкую на ушах и хвосте шерстку зажег. «У нас схожие вкусы, братец» с горечью думает, поджимая губы. — Ыну... — хочет задать кицунэ о Чонгуке вопрос, но за секунду до осекается. Он не имеет права, даже если не в лучших отношениях с магом расстался, выдавать его тайны, его прошлое с ней обсуждать, тем давая понять, что он с ним знаком, что о его местоположении знает и главное, что тот по сестре безумно скучает, но для ее блага на связь не выходит. — Какой он, мой отец? — чтобы избежать неловкой тишины, спрашивает другое. — Добрый, порой даже слишком. Улыбчивый лицом, но не глазами. В них у него всепоглощающая печаль и тоска по любимой, вина, что, послушав не сердце, а твоего деда, за ней не вернулся, из дворца не сбежал. Хотя тут и не скажешь уже точно, изменило бы это что-либо или нет. Кристофер не тот Правитель, кто с рук непослушание кому-либо спускал, а особенно собственному сыну. Людей же он и вовсе ненавидел, а учитывая, что твоя мама была обычным человеком... Но знаешь, когда Исин узнал о тебе, его глаза впервые за долгие лета засияли. Мы с Сехуном едва его отговорили за тобой не сорваться, настояли на том, что ты по своей воле должен к нему прийти, и вот ты здесь. — Сехун — это мой дядя? — Да. Но предупреждаю сразу — он то еще недоразумение и шило в заднице, — посмеивается Ыну, — Так что сильно не удивляйся, когда он тебя всего затискает и будет везде за собой таскать, иначе говоря, неделя ждет тебя суматошная.       Тэхен вновь вздрагивает. Недоразумение. Понимает, что девушка непреднамеренно прозвище идентичное тому, как его самого называл Чонгук, супругу дала, но боли от услышанного это не отменяет, новые порезы на сердце, и без того израненное, наносит, не о родителе заставляет думать, а о предавшем его любовь мужчине, очарования мистически светящегося леса, благосклонно принявшего его под сень своих причудливо переплетающихся друг с другом деревьев, не замечать. Впереди, вместе с тем, первые дома появляются, причем не на земле находящиеся, а прямо на массивных ветвях, но на шалаши далеко не похожие. Невежество сущее стенам, изукрашенным витиеватой резьбой, дать подобное определение. Небольшие домишки, но и не маленькие, магией ли какой-то удерживаемые в воздухе или толстыми стволами — не понять. Снизу к ним лесенки тянутся подвесные, по одной из которых какой-то мальчонка ловко взбирается, показывая язык оставшейся у корней дуба девчонке. — Минхо, не обижай Сонни, — журит ребенка тэнгу, проходя мимо. — Эта белка сама кого хочешь обидит, — возмущается лисенок, недовольно повиливая пушистым хвостом. — Сам ты белка! — умилительно надувается омежка, упирая худые ручонки в бока, — Хотя нет, ты облезлый котяра, понял? — Белка! — Котяра!       Ыну, привыкшая к извечным перепалкам этой парочки, улыбается. Нисколько не удивится, если в будущем их неприязнь симпатией сменится, если не уже. И она когда-то тоже Сехуна задирала, регулярно гнала от себя, от его презентов нос воротила, а потом сама же его первой и поцеловала, от чего до сих пор отпирается и говорит, что он все придумал. Не сразу гордая воительница откровенного разгильдяя к себе подпустила, долго от него отмахивалась, грозясь, если не отстанет, ему хвост вертлявый укоротить, но тому все нипочем было. Продолжал своей зазнобе корзинки с цветами и фруктами таскать на заставу, игнорируя насмешливые взгляды других стражников, пока более действенный к ней подход не нашел. Оказывается, Ыну млела от к крыльям ласковых прикосновений, податливой донельзя и разговорчивой становилась, а Сехун и рад, с удовольствием ее слушал, попутно с помощью лисьей магии вытягивая наружу затаенные чувства, которые прекрасно читал и так, а потому не сдавался, знал, что принцессе упрямой не безразличен. — Я не твоя пара и даже не омега. Я не умею быть нежной, часто жестока в словах, — устало Ыну шепчет, голову пристроив на плече Сехуна, в гнезде сторожевой башни расположившись, где часто лесом бескрайним и небесами, слегка подернутыми аметистовыми сумерками, любуется вместе с ним, — Я не могу тебе дать того, чего ты хочешь и заслуживаешь. — А ты знаешь чего я хочу? — играясь пальцами с ее черными шелковистыми перьями, задумчиво наблюдает альфа за клонящимся к горизонту огненным диском. — Семью, — коротко девушка отвечает. — Семью, — соглашается мужчина, теснее к себе тэнгу прижимая, — С тобой хочу. — Сё... — Опять скажешь, что мне не подходишь? Так это не тебе решать, Ыну, а мне, а я, смею тебя заверить, все для себя уже давно решил. Сразу, как познакомился с тобой, если быть честным. Такая вся неприступная, холодная, но зато с самой теплой на свете душой, и, конечно же, безумно красивая, что, только не смейся, у меня сердце остановилось, а на языке «моя» отпечаталось. — Не просто отпечаталось. Ты это вслух умудрился ляпнуть, дурак, — в бок его тэнгу пихает, все-таки, вопреки просьбе, не удерживаясь от смеха, — Исин тогда чуть с трона не свалился, до того ему за тебя стало стыдно. — Да что бы он вообще понимал! — фыркает кицунэ, оправляя рукава изумрудного, расшитого золотыми рыбками кимоно, — Я в тебя как мальчишка влюбился! С первого взгляда и навсегда. Не веришь? — добавляет, видя в глазах напротив сомнение. — Верю, — уголки губ приподнимает Ыну. — Почему тогда смотришь так? — Просто, наверное, я тоже дура.       Сехун озадачивается: — Эм?       Принцесса вместо ответа к его лицу своим лицом приближается. В глаза растерянные, голубо-небесные, секунд несколько вглядывается, россыпи драгоценных веснушек касается на разрумянившихся от прохладного ветра щеках и мягко губы ягодные накрывает, на вкус такие же сладкие, как и аромат, которым пахнет их обладатель. Дикая ежевика. Неспешен и трепетен поцелуй, сначала по-детски неловкий, постепенно перетекающий в более, когда альфа инициативу перенимает, пылкий, глубокий, переплетающийся языками. Руки первой в игреневых волосах и ладони второго на затянутой в кожаный корсет талии. Зима и весна, на границе смены времен года встретившиеся и на ней оставшиеся навечно, победителя так и не выявив.

Снежный, расцвеченный солнцем март.

— Ты же в курсе, что теперь ты точно от меня не отвяжешься, — отстранившись, шелестит мужчина, не планируя девушку из плена тесных объятий освобождать. — На иное я и не рассчитываю.       Тэхен, отвлекшийся от тягостных мыслей на детей, начинает природной лисьей любознательности сдаваться. Головой вертит, взглядом цепляясь за развешанные на деревьях радужные фонарики, вокруг которых светлячки и поздние бабочки кружат. Чем дальше они с Ыну заходят, тем чаще встречаются разодетые в цветастые кимоно кицунэ, новоявленного собрата с интересом в ответ разглядывающие, чем его смущают и в траву глаза вынуждают потупить. Спустя десять минут впереди показывается цепь пересеченных множеством деревянных мостов и изобилующих кремовыми лотосами озер. Посреди одного из них на толстых сваях стоит небольшой, подкупающий простотой и невычурной красотой дворец, тоже деревянный, имеющий один этаж, что компенсируется его протяженностью. По всему периметру здания покачиваются при порыве ветра хрустально звенящие колокольчики, призванные, юноша читал, отгонять злых духов. Также, с подачи Юнги, он много читал и о своей сущности, а вот о самом быте тех, к чьему народу принадлежит, и о Тейлзлуине в частности нет. Намеренно этого, злясь на отца, избегал, чтобы не доставлять себе лишних печалей. Теперь жалеет, ведь совершенно, не зная традиций природных демонов, к здесь жизни не подготовлен, и непременно, думает, что-нибудь да учудит, в грязь лицом ударит. — Пристань Лотоса, — поясняет тэнгу, кивая на дворец, — Красиво же, правда? — Очень, — соглашается Тэхен. — Но Ыну... ты уверена, что меня ждут? — Ты даже представить себе не можешь насколько, — мягко улыбается девушка, — А вот и мой ненаглядный бежит, — кивает на несущегося со всех ног к ним мужчину, — Искренне надеюсь, что у тебя крепкие кости. — Тэхен! — кричит тот и, едва, запутавшись в полах роскошного золотого одеяния, не наворачивается с моста в озеро.       Ыну, испугавшись за него, дергается навстречу, но увидев, что он равновесие сумел удержать, успокаивается. Под нос себе проворчав «недоразумение», привычно закатывает глаза. Сехун же, не теряя счастливой улыбки и комично подхватив длинный подол кимоно, дальше несется. — Духи, поверить не могу, — через минуту в крепкие объятия лис сгребает своего впавшего в прострацию от происходящего племянника. Чон определенно знала о чем говорила — целостность костей юноши в явной опасности, — Я так тебя рад видеть, Тэхен! Нормально добрался? Устал? Выглядишь болезненно, — сыпля вопросами, так и эдак крутит его, возбужденно рассекая воздух пышным хвостом. — Сё, ты его сейчас задушишь, — за этот самый хвост одергивает мужа Ыну, — Оставь ребенка в покое и представься нормально. — Здравствуйте, — пользуясь передышкой, робко вставляет, кланяясь, Тэхен, — Я тоже вас очень рад видеть. — Никаких выканий. Просто дядя, Сехун или Сё, — в новые объятия Чжан парня утягивает. — Хорошо, дядя, — мягко улыбается Ким, растроганно шмыгая в чужую грудь носом. Его и вправду ждали, сразу, согрев теплом, приняли. В руках на целую голову над ним возвышающего мужчины уютно, хотя он и видит его впервые, но родство с ним уже чувствует и, глубже аромат ежевики вдыхая, успокаивается. — Такой маленький. Сколько тебе, Тэ? — нехотя отстраняются от него. — Зимой будет девятнадцать. — Ни права, ты совсем еще ребенок, — по-доброму посмеивается Сехун, — По сравнению с тобой, я старик. Мне триста одиннадцать нынче стукнуло, а твоему отцу и вовсе все четыреста. — Старик? Как по мне, так ты нисколько Тэхена не старше, если вообще, исходя из твоего поведения, не младше, — фыркает девушка, — Идемте, не будем заставлять Исина ждать. — Язва. Она всегда такая, — взяв омегу под локоток, доверительно ему на ухо шепчет альфа, следуя за супругой, — Но что поделать, мне только ее и никого больше подавай.       Тэхен, послушно рядом плетясь, невольно их с собой и Чонгуком сравнивает. И у них так же могло быть, но не стало и никогда отныне не станет. Тэхен сам себе все придумал, единственный кто любил и, несмотря ни на что, любить продолжает. Почему-то не ненавидит за предательство Чона, а должен, но, вероятно, любовь к нему в нем сильней, как и боль, не оставляющая места другим чувствам. А возможно, он просто не успел осознать и принять, да и как подобное примешь? Тэхен, закрученный в вихре сменяющих слишком быстро друг друга событий, не хочет, кроме спокойствия, ничего. И его ему, что-то веселое рассказывая, обещают. Сехун, Ыну, это волшебное, дарящее умиротворение место и... отец, на пороге дворца обретенного сына встречающий и руки к нему молчаливо протягивающий со слезами на изумрудных, умудренных годами глазах с на дне их, как и говорила тэнгу, всепоглощающей печалью, постепенно сменяющейся, стоит Тэхену навстречу ему робкий шаг сделать, искренней радостью. — Здравствуй, сын.