Magic of hearts

      Тэхен, вопреки остаточной на отца злости, медленно, но верно навстречу ему движется. Нисколько, подойдя вплотную, его крепким, сразу же вжавшим в себя рукам не противится, аромат дикой с примесью каких-то трав малины вдыхая. Не говорит, чувствуя покатившиеся по щекам слезы, ничего. Ткань чужого черного кимоно в кулачках комкает и осинкой дрожит на ветру. Все обиды забывает мгновенно, понимая, что его действительно ждали и, если бы о нем знали, непременно забрали, одного не оставили. Эмоции Исина для него, в силу ли лисьей проницательности или же по венам текущих теплом родственных уз — неважно, как на ладони, фальши в них нет. Есть только искренняя радость от встречи, приправленная сожалением и виной, пускай мужчина видит сына впервые, отеческой любовью. Тэхен наконец-то дома, там, где и должен был быть изначально, но по велению злого рока не был, вместо этого, купаясь в ненависти людской, подвергался постоянным гонениям и побоям, что, попав в Декалькоманию, куда-то в глубь подсознания отошло, благодаря Чонгуку с Юнги затерлось, потеряло значение, а зря. Новый болезненный удар себя долго ждать не заставил, в самый уязвимый момент нанесен стался тем, кто к рукам приручил, тем, кому омега подарил свое сердце, которое не сберегли, не сохранили, от него, разбив на осколков множество, отказались и к ногам бросили, а сам он... Он его обратно не принял, так и оставил лежать в саду окровавленными черепками, оно ему не нужно. — Знаю, я твоего прощения не заслуживаю, но позволь о тебе позаботиться. Не отвергай меня, Тэхен, — шепчет Исин, утыкаясь носом в огненную макушку омеги. — Не буду, — честно юноша отвечает, решая довериться отцу. Не потому что простил — нет, по щелчку пальцев то, что случилось, пускай и давно, не перечеркивается, а потому что перед глазами все еще ярко пример лучшего друга стоит: Юнги много лет, думая, что родители от него отказались, их навестить избегал, как огня подтвердить оное, встретясь с ними лицом к лицу, боялся и в итоге, узнав всю правду, уже их в живых не застал, с чем навряд ли когда-нибудь смирится. Нет-нет да будет проливать, вспоминая об этом, горькие слезы, но, поддерживаемый Чимином, на дно больше не упадет, продолжит в счастливое будущее с ним идти рука об руку.       Мужчина же, чуть от Тэхена отстранившись, никак не насмотрится на него. Шепчет «спасибо» и едва ли в происходящее верит, мысленно благодаря не духов, судьбу, а Суран — свою любимую женщину, за такой драгоценный подарок. Он, с какой стороны ни глянь, хоть и справедливо опасаясь за ее жизнь, ничего не объяснив, ее бросил, за что до сих пор расплачивается каждодневным по ней трауром, добровольным в этих стенах затворничеством и одиночеством, которому с приходом в Пристань Лотоса сына настал конец. — У тебя родинка на носу как у твоей матери... и губы... — выдыхает альфа, сердцу лик дорогой, трепетно хранимый, неосознанно на лицо напротив накладывая, и мечтает улыбку яркую на нем увидеть вместо печали, отчетливо отпечатавшейся на красивых юношеских чертах. — Мама говорила, что я похож на вас... — робко произносит кицунэ, потупив взгляд в землю. — Не нужно так официально, Тэхен. Просто отец или, если тебе сложно, Исин. — Все в порядке... отец, — коротко улыбается омега, чтобы сгладить возникшую неловкость. — Что ж, тогда пройдем во дворец? Ты, верно, с дороги устал и проголодался, — аккуратно спрашивает Правитель, боясь неосторожным словом шаткое равновесие разрушить.       Тэхен согласно кивает, и впрямь ощущая заметную, но далеко не от дороги усталость. Вот-вот, кажется, прямо тут рухнет и больше, задавленный всем на него навалившимся, не встанет. Исин о том, зная от невестки о случившемся в Декалькомании, догадывается. Без дополнительных вопросов двери створчатые, изукрашенные витиеватой резьбой, распахивает, пропуская мальчонку вперед. Ыну с Сехуном, молчаливо наблюдавшие за происходящим со стороны, следом за ними проскальзывают, но, предпочитая наедине их оставить, сразу же сворачивают в сторону своих покоев — отцу с сыном необходимо как должно, без третьих лишних поговорить. — У тебя здесь красиво, — срывается непроизвольно с губ Кима, с неподдельным восторгом разглядывающего убранство помещения. Просторны и светлы отделенные друг от друга тонкими стенами коридоры, расписанные умелыми руками бесспорно талантливого, душу в работу вложившего художника. Изображения разные, но, объединенные общей тематикой, кажутся единой целой, растянувшейся на весь дворец картиной, начинающейся с резвящихся на солнечной полянке крольчат и танцующих на берегу озера журавлей, после нашедших продолжение в бурных, низвергающихся с высоты грохочущими водопадами рек и теряющихся в белоснежных облаках горных массивов. — У нас, Тэ, — мягко поправляет отец сына, проходя в небольшую с низким столиком у окна с видом на водную гладь чайную комнату, в которой другая мебель отсутствует. Вместо нее повсюду раскиданы цветастые подушки, — Это такой же твой дом, как и Сехуна, Ыну, меня. Присаживайся, не стесняйся, — остановившись у того самого окна, указывает ему на место напротив себя, — Наверное, для тебя несколько непривычно, что у нас не водится кресел, но думаю, ты быстро привыкнешь. — Мой друг тоже стульям и креслам предпочитает в личных покоях подушки. Так что привыкать не придется, — очередной робкой улыбкой озаряется Тэхен, снимая рюкзак с плеч, и, последовав примеру Исина, садится в позу лотоса за лакированный стол. — Этого друга зовут Юнги, верно? — Верно, — подтверждает омега. — Необычно для нэко, но, если знать его историю, оное неудивительно. Долгие годы пребывания на Востоке не могли не оставить на нем глубокий отпечаток. Культура Амрона прочно укоренилась в его душе, заставила под себя подстроиться, традиции природных демонов, чтобы там выжить, отсечь, но ни в коем случае их не забыть, — задумчиво озвучивает мужчина, пряча ладони в длинных рукавах кимоно. — Откуда ты знаешь об этом? Я думал, произошедшее с Юнги будет его народом держаться в секрете, да и сами они до недавнего времени истинного положения дел не знали, его во всех грехах обвиняя, — озадачивается Тэхен, нервно теребя в руках лежащий на коленях хвост. — И держалось, по крайне мере до смены старейшины и возвращения Юнги в Эньян с последующим раскрытием правды. Его оправдали, даже более того, твой друг теперь самый настоящий в глазах нэко герой, что для него, я уверен, никакого значения не имеет, ничего не меняет. Родителей ему это все равно не вернет, раны от всего им пережитого во дворце Султана не излечит. — Да, это так, — с печалью в голосе отвечает кицунэ. — Но сейчас у него все налаживается. Юнги вышел замуж. Чимин его очень любит, а он любит его. Из них получилась противоречивая, но красивая, я бы сказал, волшебная пара, — с теплом минувший обряд вспоминает, — Я был на их свадьбе, непередаваемое зрелище. И дело даже не в церемонии, а в них самих, их в глазах к друг другу неподдельной любви, всепоглощающем одним на двоих счастье. — Суккуб и нэко... Ты прав, более противоречивой пары сыскать сложно, но, как говорится, сердцу не прикажешь, ему законы не писаны. Мне то известно не понаслышке, ведь и мое собственное полюбило обычного человека, до сих пор любит и будет любить, покуда не остановится, — надломлено, с осязаемой тоской в голосе произносится, — Но, к сожалению, твоя мама этого так и не узнала. Из-за моей трусости и нерешительности осталась с тобой под сердцем одна, за что наказание мне нести вечность. Признаться честно, я уже было готовился в мир духов отправиться, чтобы там, на границе миров, с нею увидеться и на коленях ее умолять о прощении, но известие о том, что у меня есть ты, вернуло меня к жизни, заставило задержаться в Подлунной, о чем я не жалею и чему благодарен, но чего я не заслужил. — Она знала, — для самого себя неожиданно выдыхает Тэхен, — Знала, что ты ее любишь, до последнего вздоха в твою любовь, рассказывая о тебе только хорошее, верила, но не верил я. Я тебя, за то, что ты нас бросил, ненавидел, за ее слезы проклинал и дарованную мне тобой лисью сущность отвергал, хотел от нее отказаться, стать простым человеком, не понимая, чем это для меня обернется. И если бы не Юнги и... — на имени его предавшего осекается, но спустя мгновение, пересилив себя, все-таки договаривает: — и не Чонгук, я бы так и сделал. — Тэхен... — разбито на сына смотрит отец. — Нет, дослушай, — прерывает его омега, в кулаки сжимая ладони, на тыльной стороне одной из которых ярко голубая роза цветет, — Теперь понимаю, глядя в твои глаза, тебе верю и тебя... я тебя прощаю, отец. И не надо говорить, что ты этого не заслуживаешь. Это решать не тебе, а мне. А мама тебя и вовсе никогда не винила, даже как будто знала почему тебе пришлось так поступить, а потому не вини себя и ты. Не потому что ты не виноват, а потому что она бы такой жизни для тебя не хотела, как не хочу и я, твой мечтающий о нормальной семье сын. — И она у тебя будет, обещаю. Спасибо за этот шанс, Тэ, — сквозь пелену слез улыбается Исин, накрывая чужую дрожащую ладошку своей, — Такой же, как Суран, всепрощающий, добрый. — И такой же, как мой дядя Сехун, шебутной, — разряжает обстановку Тэхен, утирая с лица свободной рукой невольную влагу. — Если ты рассчитывал меня этим напугать, то у тебя не получилось, — короткий смешок издает альфа, — Впрочем, тебя одного с ним куда-либо отпускать все же надо поостеречься. Недавно он, взбираясь на гору за армериями для Ыну, неудачно упал и сломал запястье. Ох, и криков-то от нее потом было, а Сё хоть бы что, сидел, пока она его перевязывала, довольный, вплетая здоровой рукой ей в волосы честно добытые цветы. — А чего мне было быть недовольным? — заходит в комнату Сехун, держа перед собой поднос со всей полагающейся для чаепития утварью, — Ни мой подарок понравился, а остальное ерунда и неважно. — Неважно, значит? Я тебе сейчас такое неважно покажу. А если бы ты себе шею сломал? — хватает его за ухо следом за ним вошедшая девушка, переодевшаяся в белое, вышитое незабудками кимоно. Тэхен почему-то за ее спиной крыльев не наблюдает, но вопрос закономерный оставляет пока при себе. — Ай, ну Ыну, дай хоть поднос-то поставить. Уроню же! — смешно мужчина кривляется, пытаясь освободиться от цепких пальцев супруги. — Учитывая твою неуклюжесть, странно, что ты этого еще в коридоре не сделал, — фыркает Чон, позволяя ему продолжить путь, — На что тебе слуги? — Да что я беспомощный что ли по-твоему? — в ответ возмущаются, ставя свою ношу на столик. — Нет, не беспомощный, но, пожалуй, чай я нам всем разолью сам, — вмешивается Исин, потянувшись к фарфоровому чайничку. — Вот так всегда. Эти двое вообще меня ни во что не ставят, моих стараний не ценят! — обиженно плюхается младший Чжан на подушки рядом с племянником, — Никакого уважения, Тэ! Никакого, представляешь?       Тэхен неловко с поведения дяди посмеивается, думая, что с кем-кем, а с ним точно общий язык быстро найдет. Невозможно, кажется, в его обществе грустить, он, словно весеннее солнце, сияет, заряжая всех подпавших под его лучи положительными эмоциями. — Они просто о тебе переживают, дядя, — успокаивает омега, краем глаза подмечая на больше не сокрытых кожаной броней ключицах тэнгу алые, ярко контрастирующие с ее бледной кожей тюльпаны, отчего чуть поутихшая боль возвращается в троекратном размере. Невероятное, новые шрамы душе израненной наносящее сходство. — Вот именно, — кивает принцесса, благодарно принимая из рук Правителя полную ароматного фруктового чая чашку, и уже лично к тому обращается: — Надеюсь, мы вам с Тэ не помешали? Сё не сиделось на месте, а я... — А ты ему редко когда в чем-либо отказать можешь, — по-доброму поддевает невестку мужчина, — И этот прохвост нагло этим пользуется, вертя тобой как захочет.       Ыну тушуется и, к удивлению Тэхена, едва уловимо краснеет, чем справедливость слов Исина подтверждает. Сехун же вид на себя непринужденный наводит и намеренно громко отхлебывает из чашки, чем старшего брата смешит. — Ыну, а где твои крылья? — повисшую неловкость Ким разбивает. — При мне, но сокрыты. Все тэнгу при необходимости умеют их впитывать с помощью своей природной магии в кожу, иначе говоря, вместо крыльев у меня сейчас на лопатках две светящиеся руны. Сам понимаешь, в повседневной жизни они не особо удобны, — поясняет девушка, поправляя норовящий сползти с плеча шелк. — Вот как... А мой друг, он фея, так не умеет, кажется. Ни разу не видел его без них. — Умеет, но вне дома тэнгу, как и феями, не принято показываться без крыльев. Это считается неприличным. Вот, например, твой еще один, я так поняла, друг ходит в людском обличье, что суккубам обычно не присуще, но не ему, потерявшему рога, так как это является величайшим для демонов позором, а потому он предпочитает истинной ипостаси чужеродную. — Я, кстати, видел уже Чимина в демоническом облике, и, знаешь, разница, конечно, есть, но черты в ней оставались те же самые, мне привычные, а отсутствие рогов... Это, как мне кажется, не особо для него сейчас важно, да и не портит его совершенно. Главное, что Юнги его любым любит, его прошлое принимает, — встает на защиту Пака Тэхен, услышав в голосе девушки некоторое к нему пренебрежение. Будь Чимин хоть трижды суккуб, доброты в нем будет поболее многих. Что уж и говорить о всем им сделанном для нэко и далеко не наигранной участливости к самому кицунэ? — У Юнги, очевидно, стальные нервы или, скорее, искаженное истинностью восприятие, — холодно отрезает Ыну, с громким стуком ставя на столешницу недопитую чашку. — Я могу понять твою ненависть к демонам Подземного мира, — не сдержавшись, однозначно намекает Ким на ситуацию с Чонгуком, крайне раздраженный несправедливостью ее слов, — Но глупо всех под одну гребенку равнять, еще глупее высказываться в подобном ключе о том, чего своими глазами не видела. Да, они истинные, но их любовь ее оказалась сильнее, иначе Чимин сразу бы присвоил Юнги себе, невзирая на его страхи и несогласие, а тем более не пошел бы на традиционный обряд нэко. Да даже твой брат, хотя и испытывал к нему неприязнь, поверил в силу его чувств, оттого и союз их, как самый близкий для Юнги человек, благословил.       Тэнгу, при упоминании брата потеряв всю краску с лица, пристыженно глаза опускает, отчетливо ощущая, как с нее неприступности маска сползает, грозясь ее внутренности обнажить, в которых боль от потери Чонгука превалирует, рвется наружу, чтобы себя на судорожно хватающих воздух устах обличить, задать вопросы о младшем брате, чего никак во избежание раскрытия настоящей причины его по отношению к Тэхену поступка нельзя допустить. Вместе с тем понимает, что он в лисенке нашел, почему именно ему свое сердце отдал, почему в письме умолял о собственной гибели не рассказывать. Таких, как Тэхен, добрых, сравнимо с солнцем ярких и теплых, с душой нараспашку существ Подлунная не заслуживает, и в то же время на них, не дающих надежду на лучшее будущее потерять, держится. — Ты прав. Я всей душой ненавижу демонов, особенно одного конкретного. Однако также ты прав и в том, что я веду себя глупо, когда с ним сравниваю всех остальных. Я принимаю свою ошибку, Тэхен. Прости меня за мои необдуманные, навязанные предрассудками слова. Впредь такого больше не повторится, — встав, смиренно кланяется перед юношей девушка, выставляя вперед руки.       Юноша, смутившись, поспешно просит ее сесть, коря себя за излишнюю эмоциональность. Он не должен был затрагивать болезненную тему, не должен был давать понять, что лично с Чонгуком знаком и знает, кем тому Ыну приходится. Впрочем, судя по реакции присутствующих, они об этом и так прекрасно осведомлены, но почему-то молчали, молчат и теперь, как будто оное неважно, как будто что-то от него скрывают, но что? — Письмо, — коротко поясняет Исин, догадавшись о захватившем разум сына смятении, — Твой друг был в нем предельно красноречив, а если бы и нет, то, зная где он живет, а стало быть и ты, об остальном догадаться несложно. — Наверное, это хорошо, что Юнги все предусмотрел и все же... Чувствую себя сорвавшимся с ветки листом, который куда дунет ветер, туда и полетит. И это как-то... неправильно? Все решают всё за меня, а я... — опустив невидящий взгляд в так и ни разу не отпитый чай, глухо делится наболевшим Тэхен. — Твои чувства закономерны, однако в сложившихся обстоятельствах твои друзья не могли поступить по-иному. Не вини их, все это ими было сделано из лучших побуждений, на благо тебя, — вновь его ладошку, оплетенную розами, отец своей рукой накрывает. — Вот именно. И разве ты не рад был познакомиться с таким очаровательным мной? Твоим уже всецело любящим тебя дядюшкой? — вставляет Сехун, подмигивая племяннику. — Рад, — приподнимает Ким уголки искусанных губ. — Со мной вообще грустить не приходится, — ответную улыбку ему альфа дарит, пододвигая к нему блюдце с печеньем, — Ты ешь давай, а то совсем ведь худющий. Если хочешь, я могу распорядиться о раннем ужине. У нас прекрасные повара. — Спасибо, но не надо. Я не голоден и... если можно, отдохнул бы. — Конечно можно. Какие вопросы? — сразу же подскакивает на ноги Сехун. — Я сам его отведу, Сё, — грациозно поднявшись с подушек, жестом просит Правитель вернуться брата на место, направляясь на выход из чайной.       Тэхен, прихватив рюкзачок, его примеру следует и, чуть пошатываясь, идет за шелестящим тканью кимоно отцом. Попутно разглядывает убранство дворца, с трудом осознавая, что ему теперь в нем жить. И не на правах прислуги, гостя или же друга, а наследника Теилзлуина. Из побитой жизнью дворняги в настоящего принца, обретшего семью, но потерявшего любовь. — Твои покои, — распахивает створчатые дверцы Исин, пропуская юношу в светлую, просторную спальню с изображенными на ее стенах фениксами. Круглое окно, как и во всех остальных помещениях от пола до расписанного витиеватыми узорами потолка, выходит на густо покрытое лотосами озеро. В углу низкая кровать, заправленная алым шелковым покрывалом, стоит, рядом тумбочка, напротив шкаф и трюмо, посреди столик для чаепития, окруженный бархатными подушками, расположены. Под ногами мягкий ковер расстелен, прячущий благородное темное дерево, из которого вся Пристань Лотоса построена. Уютно, но чуждо. Ничто Тэхену покои Чонгука не заменит, его самого. — Если тебе здесь не нравится, ты можешь выбрать любые другие покои, — предлагает Чжан, заметив поникшие ушки сына. — Нет, все нормально, отец. Я... мне просто нужно привыкнуть, — спешит его разуверить омега, устало на постель опускаясь. — Тэхен, знаю, я не в праве вмешиваться, но послушай меня сейчас внимательно, — усаживается рядом с ним альфа, пристраивая на коленях хвост, — Ты еще очень молод. У тебя, по сути, все только начинается. Да, с первой любовью вряд ли что-либо сравнимо, ведь на то она и первая, открывает путь в многогранный мир чувств. Однако это не значит, что на ней сошелся весь твой мир. Ее надо пережить, переболеть, выплакать. Сохранить от нее в себе лишь теплые воспоминания, ни в коем случае не плохие, а иначе она так и будет тебя изводить, мучить, не позволит увидеть счастье, которое никуда не ушло. Оно всегда где-то близко, и ты, несмотря ни на что, должен тянуть к нему руку, не отвергать его из-за тоски по Чонгуку. — Так ты знаешь? — горько юноша усмехается. — Догадался, — отвечает полуправдой Исин, накрывая ладонь с вязью проклятых голубых роз своей, — Твоя печаль для меня, немало лет прожившего, многое повидавшего, легко читаема. К тому же, я кицунэ, оттого от меня почти ничего невозможно утаить, чему со временем научишься и ты. — Отец, при всем уважении, но о каком «переболеть» ты мне говоришь, если сам этого не смог сделать? — вскидывается Тэхен, пронизывая болезненно блестящим глазами альфу насквозь. — Согласен, я не самый лучший пример для тебя, но есть же и других множество. Вспомни, что ты недавно сказал Ыну. Равнять все под одно не дело, Тэ. Крест на себе ставить — тоже. — Я обещал Юнги постараться, но не сейчас. Сейчас я хочу, как ты и посоветовал, свою любовь оплакать, но от нее не отказаться — сквозь года пронести, потому что так, как его, я не полюблю уже никого, — взглядом больным, плещущимся отчаянной решимостью, на Исина Тэхен смотрит, высвобождая из-под его руки собственную, — Даже если бы я захотел обратного... — резко с себя свитер вместе с рубахой снимает, демонстрируя ему испещренную неувядающими цветами грудь, — они мне не позволят.       Мужчина глаза шокировано распахивает, увиденному страшится поверить. Такой сильной любви Чонгука к Тэхену восхищается, поражается, но больше, понимая, что сын в своих убеждениях прав, ужасается. Подобная не умирает, с годами не утихает, сквозь завесу миров навстречу избраннику сердца рвется и, не встретившись с ним, хоронит ее обладателя в одиночестве. — Прошу, оставь меня, отец. Дай мне немного времени, — все поняв по его взгляду, себя обнимает омега руками, силясь вновь не расплакаться. — Хорошо, но знай, что я всегда рядом и готов тебя выслушать. Мои покои напротив твоих. Если тебе что-нибудь понадобится, дворец полон верных слуг. Колокольчик на тумбе, — на оной кивает и, вопреки своему нежеланию уходить, спешит только-только обретенного ребенка покинуть.       Тэхен ему за понимание благодарен. Тэхену и правда необходимо время, чтобы хоть сколько-нибудь в себя прийти, переодевшись в пижаму, глаза саднящие от неиссякаемых слез прикрыть, наконец-то заснуть, надеясь во сне вернуться в Декалькоманию, где, словно и не уходил никуда, вновь встретится с Юнги, Сокджином, Намджуном и с ним, по-прежнему его, своего лисенка, любящим. Не Владыку.

***

      Ыну, сложив на груди руки, на горы заснеженные, вдали возвышающиеся над лесом, через окно смотрит. Много думает, что-то для себя решает, неизменно сходясь мыслями в одной точке — горячо любимом брате, что все эти годы ото всех и вся скрывался, но главное от нее, его ищущей сестры, мечтающей хотя бы на минуту его увидеть лицом к лицу, сказать, что никогда от него не отворачивалась, и крепко обнять, чему уже не суждено сбыться. Слезинка одинокая по щеке бледной скатывается, но она, продолжая предаваться скорби по Чонгуку, этого не замечает, как и супруга, подошедшего со спины, следом ее талию оплетшего и положившего ей на плечо подбородок. — Ты ничего не могла изменить, Ни. Это был его выбор, — поцеловав ее в скулу, утешить Сехун пытается, вдыхая аромат снежной весны, исходящий от ее кожи. — Выбор, — кривит уголки губ Чон, — Бросил себя на жертвенный алтарь во имя семьи и народа, как оказалось, неблагодарного, от него сразу же отказавшегося, когда как должны были ему в ноги кланяться. Чонгук, положив собственную жизнь во спасение многих, поступил как истинный наследник Грондата, благородный мужчина, но разве мне от этого легче? Мне, зная, что он даже в посмертии не перестает страдать, больно. Так больно, что я задыхаюсь, постоянно его искаженное чудовищными муками лицо вижу, непонятно кого умоляя его спасти. Потому что сама не могу и никто не сможет, — на последних словах в беззвучных рыданиях содрогается. Долгие годы себе их не позволяла, но не теперь, когда сил никаких сдерживаться больше нет. — Ты можешь позаботиться о его паре, — разворачивает супругу в объятиях к себе Чжан, поглаживая ее по шелковистым, отливающим синевой волосам, — Тэхен его продолжение, в нем по-прежнему бьется его оставленное ему сердце, а значит, он не умер. — С-слабое утешение, учитывая, что Тэ и сам на грани, — всхлипывает в напротив ключицы принцесса, чувствуя себя беспомощным маленьким ребенком, — Думаешь, я не заметила, как он старается избегать смотреть на меня? Тэхен его во мне видит. Мы с братом похожи, глупо отрицать. — Это пройдет. Внешне похожи, но, отнюдь, не характерами, что мой племянник вскоре поймет, не будет тебя сторониться, — заверяет Сехун, внутренне распадаясь на части от передающейся ему через связь боли супруги и уже собственной за нее, такую сейчас хрупкую и разбитую, — Вам обоим просто нужно время. Оно лечит, бывает, раны затягивает, внутреннее равновесие в порядок приводит. — Шрамы все равно остаются, Сё, — отстраняется от кицунэ тэнгу, рваным движением утирая с лица соленую влагу, — Но ты прав, нам всем нужно время, а потому я отправляюсь в Грондат, — к шкафу идет, намериваясь переодеться. — Я с тобой, — сразу подвязывается мужчина, не согласный ее одну в таком состоянии отпускать. — Нет, Сё. Не в этот раз, — говорит Ыну, — Во-первых, мой отец вряд ли тебе будет рад. Он все еще наш союз не принимает. — Главное, что принимаешь ты, — возражает Сехун. — Не принимала бы, не согласилась на тайный обряд с тобой. Во-вторых, даже если отец вычеркнул Чонгука из нашего семейного древа, я обязана ему сообщить о его смерти. Ну и в-третьих, я должна почтить память брата как полагается, по всем традициям. Чонгук — принц тэнгу, кто бы что ни говорил, — скинув с плеч кимоно, девушка объясняет, облачась в привычную телу кожаную броню. — Сколько тебя не будет? — приняв ее доводы, повержено альфа спрашивает. — Всего месяц, Сё, — услышав в его голосе печаль, подходит к нему Ыну, с нежностью на него, ее личное солнце, глядя. — Всего? Для меня день без тебя оборачивается вечностью, — расстроено бубнит Чжан. — Как и для меня. Я тоже буду скучать, мой лисенок, — теплым дыханием опаляет принцесса чужие уста, — Я люблю тебя, ты же знаешь, — целует, ласково сминая искусанные половинки, — Позаботься в мое отсутствие о Тэхене, — нехотя отстраняется. — Но, пожалуйста, заклинаю тебя, будь осторожен, — вновь к манящим губам тянется, даря более пылкий, пропитанный солью и горечью с ним расставания поцелуй. — Возвращайся скорее, моя северная звезда, — трепетно скулы девушки Сехун большими пальцами очерчивает, тоскливо смотря в ее агатовые, говорящие, что она уже по нему скучает глаза. До последнего Ыну не может выпустить из объятий, все равно с ней хочет пойти, хотя и знает, что не воин, что в случае чего, не умеющий держать в руках оружия, со стражей вороньего королевства не справится, но все равно, невзирая на это, что бы ни случилось, будет ее собой от кого бы то ни было заграждать. — Непременно, лисенок, — коротко его веснушчатого носа губами касается Ыну и, отходит назад, прилаживая на талию пояс с ножнами. Затем, взяв с подставки лук и колчан, удаляется из покоев, ни слова не говоря.       Кицунэ, понимая, как тэнгу тяжело даются прощания, остается внутри. Подбегает к окну и, его распахнув, смотрит, как она, раскрыв черные крылья, в воздух взмывает, постепенно в свете солнца закатного становясь маленькой точкой на горизонте, который величественные, принадлежащие вороньему королевству горы заснеженные прорезают, встречу своей принцессе недобрую обещая. Ыну их в угоду поисков брата, потом любви к Сехуну предала, с отречением его своим народом не смирилась и никогда не смирится.