Magic of hearts

      Тэхен и Чонгук под наигрываемую племянниками мелодию в танце плавно покачиваются, друг от друга сияющих счастьем глаз не отводят, читая в них немые, но искренние признания, которые вслух озвучивать нет нужды. Оба и так в любви, рожденной их сердец магией, не сомневаются, предпочитая поступки словам. Сегодня принц тэнгу вновь нерушимость их уз доказал, устроив сюрприз, превосходящий все сделанные собой остальные. Его лисенок каждый из них помнит, трепетно в груди заполошной хранит, больше не боясь в счастье верить. Оно, трепетно двумя как одно оберегаемое, как восемнадцать лет уже реально, незыблемо, осязаемо, даже со стороны всем на них смотрящим видно, не имеет сослагательного наклонения. Многочисленные годы, страдания, боль, одиночество для Чонгука одной только красивой улыбкой Тэхена окуплены, обещанием его всегда на этом мосту ждать перекрыты, кратким, но уверенным «да» поглощены без остатка. Неужели это все с ним, когда–то и мечтать о подобном не смевшим, происходит? Возможно ли более, чем уже, чудо, в его объятьях пригревшееся, полюбить? Возможно, привычно заблудившись в солнечном лесу его изумрудных омутов, Чонгук думает, со стихшей музыкой беря его на руки и унося на своих подаренных им ему крыльях на ожидающую своего часа кувшинку, выращенную магией Юнги и его сына. — Чонги заверил меня, что она под нами не перевернется, но на всякий случай избегай резких движений, — опустив омегу на гладкую, обложенную подушками нимфею, предупреждает он, рядом устраиваясь. — Где ты мне только свиданий не устраивал, но это… — обводит сияющим взглядом освещенное множеством помещенных в лотосы огоньков озеро Тэхен, — У меня просто дух захватывает. Сколько себя помню, я всегда обожал сказки, сожалея, что жизнь не она, но ты, мой принц, сегодня в очередной раз показал мне обратное. С тобой моя жизнь стала именно ею. — Я, напротив, никогда не любил сказки, предпочитая смотреть на мир без навеваемых ими мыслей, что верующему в чудо оно суждено. Мое никогда закончилось с твоим появлением на пороге Декалькомании, однако в чудо, принимая его за что–то эфемерное, абстрактное, я все так же не верил, пока не понял, что для меня оно другое. Такое, которое я не просто могу духовно почувствовать, а прикоснуться, обнять, поцеловать, день каждый видеть. Для меня этим чудом стал ты, Тэ, — нежно щеки омеги Чонгук дотрагивается, пронзительно в заслезившиеся от его признания изумруды заглядывая, — Прости, что, будучи магом, ни разу не решился тебя так назвать, хотя и очень хотел. — Мне не за что тебя прощать. Все тобой сейчас сказанное я уже тогда понимал, в каждом твоем обращенном ко мне жесте читал. Тебе, столькое пережившему, было нелегко открываться, кого–то в свое сердце впускать. Ты боялся что–то, кроме боли, чувствовать, боялся ко мне привязаться, но еще больше ты боялся, что привяжусь к тебе я, что и произошло, — его ладонь своей Тэхен накрывает, не обращая внимания на разбивающиеся об нее слезы, — Ты думал, что уходить, когда тебя ничего не держит, проще, и это так. Однако ты забыл, что и возвращаться в таком случае тоже. Более того, ты даже на свое возвращение ко мне не надеялся, оное считал невозможным, не верил в себя. Зато верил и всегда буду я. Не извиняйся, Чонгук, не надо, — предубеждает ненужные извинения, уже легшие на коралловые уста, — Я никогда тебя не винил, и ты перестань. Твои угрызения совести мучают нас обоих. На нашем мосту есть место только нам и нашей любви. — Ты прав. Во всем прав, лисенок. И когда ты стал у меня таким мудрым? — улыбается тэнгу, соприкасаясь лбом с его лбом, — Рядом с тобой я, вопреки прожитым мною летам, ощущаю себя глупым, безумно тебя любящим мальчишкой, будто утраченной памяти не возвращал. — А когда-то так ощущал себя я, правда я им и был, да и сейчас есть, — посмеивается кицунэ, — Просто, пока ты рос, мне пришлось повзрослеть, чтобы о тебе, поднимающем своими проказами весь Теилзлуин на уши, позаботиться. Должен же кто–то был в нашей паре отвечать за благоразумие? Чего теперь делать не стану, будем творить глупости вместе. Но только приятные, ни тебе, ни мне, ни кому–либо не вредящие, — коротко Чонгука в губы целует и, переместившись на его бедра, с лукавой на устах улыбкой показывает ему вынутый из своего поясного мешочка флакон: — И начну я, пожалуй, с этой. Знаешь, что в нем? — Нет? — неуверенно Чонгук отвечает, на его талии руки смыкая. — А ты подумай. Дам одну подсказку: у нас скоро обряд, — щекотно об щеку мужчины носом лис трется, забавляясь его растерянностью.       Тэнгу думает, а осознав, крепче в объятиях кицунэ сжимает, шумно выдыхая в его призывно пахнущую клубникой и лесом шею, на которой этот аромат особенно сильно слышен, но не так, как бы мог, не принимай тот содержимое стиснутого в ладони флакончика, что через секунду в воду летит, подтверждая его догадку о намерении Тэхена.   — За что ты так со мной? Мне и без того тяжело сдерживаться, — севшим голосом произносит Чонгук, замерев взглядом в месте, где пузырек с предотвращающим эструс зельем исчез. — Это тебе–то тяжело? А мне какого было осекать себя, когда ты уже в свои пятнадцать на мои губы по ночам покушался, мм? Невыносимо, Чонгук, просто невыносимо! И при этом я помнил все наши с тобой моменты близости, все твои ласки, едва ли преодолимо желая все то на себе вновь ощутить, — негодует омега, шлепая по груди довольно разулыбавшегося от таких откровений мужчину, — Весело тебе, да? И мне будет, когда я в ночь обряда пущусь от тебя в бега. Так просто ты меня не поймаешь, это я тебе обещаю. — Не злись, чудо, я все компенсирую, восполню, все твои желания и фантазии в жизнь воплощу, ни в одной из наших будущих ночей после обряда тебя без своих ласк не оставлю, — опустив подбородок на макушку Тэхена, в пушистое лисье ушко томно нашептывает, пуская по его затрепетавшему телу мурашки. — После? А что же до? — вздергивает брови Тэхен, предчувствуя нечто, что его не порадует, — Только не говори мне, что… — Лисенок, ты же все и так понимаешь, — выдыхает тэнгу, сожалея, что опять расстраивает его. — Да к черту традиции! Разве мы уже не достаточно ждали? — вспыхивает кицунэ, несогласный с таким положением дел мириться, — Это же просто формальность. Все и без этого супругами нас считают. — Тэхен, прошу тебя, дай мне возможность сделать хоть раз что–то правильно. Так, как ты того заслуживаешь. Разве ты не сам мне говорил, что хочешь испытать то же, что и Юнги с Чимином? — мягко его лицо к себе Чонгук разворачивает, задевая губами гладкую скулу. — Да, но… — Для меня это важно, лисенок. Я хочу быть достойным тебя альфой, доказать оное не только тебе, но и себе. Потому что мне кажется, что нет. — Дурак, — на его в себе сомнения цокает недовольно омега, — Тебе давно нечего мне доказывать, но раз ты так просишь, то ладно, мой упрямец, доказывай. Но учти, что после я с тебя по полной спрошу. Юнги уже достал меня своими шуточками о моем вынужденном, пока ты не вернешь память, целибате. — А меня Чимин, — издав смешок, говорит принц. — Стоят друг друга, — подытоживает Тэхен, потянувшись к расстеленной перед собой скатерти за нарезанным на маленькие кусочки арбузом, — Мм, давненько я не лакомился южными фруктами, — О, и моя любимая дыня! — Вчера за ними слетал, — поясняет Чонгук, наполняя его и свой кубок ежевичным вином. — Слетал? — не успев поднести кусочек к устам, удивляется кицунэ, пытаясь подсчитать, сколько же тогда часов мужчина в небе провел. Получается много. Очень и очень много. — Совсем себя не бережешь. — Не думай об этом. Ради твоей улыбки я готов слетать хоть на край света. Мои новые крылья намного тех, что у меня были в прошлой жизни, сильней, — поцеловав омегу в макушку, обсидиановым оперением его накрывает, словно одеялом. Шелковым, приятно защекотавшим веснушчатое плечико, обнажившееся из–за чуть сползшего кимоно, — Потому что мне их подарил ты, лисенок. Лишь благодаря тебе я снова способен летать. Во всех смыслах. Ты и есть этот смысл, Тэхен. Мой смысл. — Повторюсь во второй раз, и это тебе тяжело сдерживаться? Невозможно, когда ты такой, — зардевшись щечками, бурчит смущенно омега, надкусывая арбуз, а хотелось бы шею Чонгука, но нельзя, иначе точно сорвется, прямо на кувшинке его на лопатки повалит, во всей красе показывая свой необузданный нрав, так тем любимый. — Несоизмеримо тяжело, поэтому прекрати на мне ерзать, — осаждающе его бедра тэнгу фиксирует, от чего, по ощущениям, становится только хуже. Держать в руках Тэхена и ничего, кроме объятий и коротких поцелуев, себе не позволять — жесточайшее испытание. — Еще чего, — хмыкает Тэхен и, растянув губы в каверзной ухмылке, добавляет: — Вызвался мне что–то там доказывать, вот и доказывай. Я на это не подписывался, не собираюсь подыгрывать, так что страдай. — Не знал, что ты можешь быть настолько жестоким, — пощелкивает Чонгук языком, позабавленный выпадом непринужденно продолжающего уминать фрукты омеги. Коварный, с ума сводящий лисенок, от которого когда-то вечные, сковывавшие сердце черного мага льды как снежинка в руке теплой растаяли, его перед ним беззащитным оставив. — Учился у лучшего, то есть у Юнги. До него мне в провокациях еще, конечно, далеко, но парочку приемчиков я все–таки позаимствовал. А может, и не парочку, кто знает? — пожимает плечами кицунэ и, взяв в руку наполненный тэнгу кубок, тост предлагает: — Ну что, мой принц, выпьем за твою стойкость?       Мужчина, покачав головой, улыбается. Вот что этот чертенок соблазнительный с его сердцем слабым делает? Оно, им оживленное, исцеленное, любовью к нему переполнено, в груди, соприкасающейся с хрупкой спиной, огнем первозданным горит, грохочет под ребрами, стремясь в нежные руки Тэхена, где ему самое место. Сердце Чонгука принадлежит только ему, его личному чуду, таящему внутри волшебный солнечный лес в цвет его насыщенно зеленых глаз, в которых каждая из троп ведет к незамутненному ничем счастью. Их счастью.       Кубки тем временем опустошаются, мозолистые ладони крепче на талии Тэхена смыкаются, не позволяют ночной прохладе его бархатной кожи касаться, ее через слои дорогой ткани традиционного одеяния кицунэ оглаживают, выписывают на ней очередные признания, складывающиеся в слова о вечной и нерушимой. В запах леса примешивается аромат цветочных, покачивающихся на воде свеч, исходящая от пары сладость морозной ягоды его дополняет. Шелестят потревоженные легким ветром ирисы, трепещут склонившиеся к водной глади тонкие веточки пышных ив, в глубине чащи сереброкрылая сова ухает, перешептываются густо усеявшие речной берег цветы. Флейта в пальцах выбравшейся на сушу Момо, несмотря на затихшую арфу, не смолкает, поддерживая устроенное Чонги для семьи представление, заключающееся в созданных им из воды реалистично выглядящих зверей. Тэхен, не сдерживая восторгов, к кружащим вокруг него ласточкам, скачущим зайчикам, разрезающим озеро лебедям тянется и племянникам улыбается, одним взглядом передавая, как сильно их любит. «Мы вас тоже», — в ответ на радостных детских личиках читается, прежде чем их обладатели, помахав дядям на прощанье рукой, исчезают среди многовековых кленов, но не рожденные напоследок магией нэко бабочки, над Тэхеном вспорхнувшие, продолжающие хлопать водяными крыльями даже в отсутствие создателя — специально для этого дня освоенный Чонги фокус. — Выучил все–таки, а говорил, что не сможет, — улегшись на спину, произносит Чонгук, испытывая гордость за маленького дьяволенка. — А знаешь, что сказала Момо своему отцу, когда он предложил ей поучиться на чем–нибудь играть, сетуя, что она целый день проводит на стрельбище? — устроившись на его груди головой, задает Тэхен вопрос и сам же на него со смешком отвечает: — Что это пустая трата времени, у нее для подобного ни таланта, ни слуха нет, а в итоге… Наши племянники замечательные. — Да, они такие. Не зря говорят, что дети — цветы жизни, — накрыв омегу крылом, чтобы не замерз, соглашается тэнгу, устремляя задумчивый взгляд на усеянное мириадами звезд небо. — Гука, а ты бы хотел… Ну… от меня? — спрашивает смущенно кицунэ, кусая губы. — Точно так же, как стать с тобой полноправными супругами. То есть, больше всего в жизни. Что может быть лучше еще одного веснушчатого чуда? — мечтательно тянет Чон, прикасаясь пальцами к разбросанным на ключицах Тэхена оранжевым крапинкам, проглядывающимся в вороте сбившегося кимоно, под которым, Чонгук знает, их бессчетное множество — каждую целовал, ни одно из драгоценных пятнышек без своего внимания не оставил. — С чего ты взял, что наш ребенок будет обязательно похож на меня? — покрывшись мурашками от незатейливой ласки, улыбается омега, испытывая прилив счастья от его слов, — Может быть, он пойдет в тебя. Унаследует твои волнистые черные волосы, агатовые глаза, очаровательную родинку под губами, — в последнее из списка чмокает, представляя озорного мальчишку с обсидиановыми за спиной крыльями. — А с чего ты взял, что у нас будет только один? — лукаво на него тэнгу смотрит, заставляя сбиться с дыхания, — В любом случае, я буду любить одинаково каждого, вне зависимости от того, твои или мои черты они унаследуют, ведь они будут от тебя, Тэ.       Тэхен, спрятав лицо в его шее, ничего на это не отвечает. Аромат горных вершин, переплетенный с сочной клубникой, вдыхает, думая, что счастливее демона, чем он, нет. В небе звезды танцуют, собираются в созвездия, луна полноту набирает, предзнаменуя долгожданное в их жизни событие — обряд, в ночь которого узы ворона и его лисенка закрепятся окончательно, позволяя все первым из них сказанное воплотить в реальность. Чонгук, указывая на мерцающие над ними огни, легенды красивые об их происхождении рассказывает, учит различать их силуэты, складывающиеся в зодиаки, разнообразных зверей и предметы, в историях про них, где все заканчивается печальным финалом, меняет его на противоположный, более подходящий. Постепенно засыпающему на его груди Тэхену все только хорошее, волшебное, радостное. Верить в сказки не преступление, принц рядом с ним много лет назад осознал, оттого увидел свою, начатую Тэхеном и теперь продолжаемую ими двумя, обещающими друг другу вечность, которой им все равно будет мало, отчего им суждено миллиарды раз на том самом мосту встретиться. До бесконечности.

***

      Тэхен особенно сладко в эту ночь спит, никакие кошмары его не преследуют, вместо них он видит их с Чонгуком место священное — усеянное тюльпанами поле, в котором три самых для него значимых, счастливейших события произошло. Снятие черным магом скрывающей под собой лик истинный маски, их первая близость, воссоединение долгожданное. Вернуться бы сюда в реальности, сидящий напротив принца тэнгу кицунэ думает, надевая на его смольную голову венок из желтых, оранжевых и красных цветков, на что тот, мягко ему улыбнувшись, его на себя тянет, в клубничные губы, прежде чем их накрыть, что–то шепчет. Тэхен, что Чонгук говорит, не разбирает, как будто что–то извне ему его услышать мешает. Вместе с тем лицо так и не успевшего его поцеловать мужчины рябью идет, словно кто–то камень в видение прекрасное бросил, заставляя резко проснуться и потеряно заозираться по сторонам в поисках того, кто, следуя глупым традициям, кажется, опять в его покоях не ночевал, но определенно в них время какое–то пребывал, раз заснувший на кувшинке в его объятиях омега открыл глаза не на ней, а в своей без него холодной постели. — Я же попросил быть потише, — вынырнув из шкафа, где искал для друга подходящий намечающемуся событию наряд, вздыхает Юнги, укоризненно глядя на потревоживших своим громким перешептыванием чужой сон Момо, Чонги и Ханни, — Ну, с духами. Сейчас начнется. — Что начнется? Где Чонгук? — приняв сидячее положение, прижимает к груди одеяло Тэхен, не понимая, почему в его спальне собралось столько демонов. Племянники, Юнги, Ыну и даже прилично округлившийся в животе Кенсу, который звериный облик со дня на день должен принять, чтобы облегчить оставшийся срок. — Кто о чем, а Тэ в первую очередь о своем суженом спрашивает, — хмыкает белый нэко, перерывая шкатулку с украшениями, — Ну что ты там, Черныш? Нашел то, что искал? — Ага. В самый дальний угол запрятал, засранец, мол, роскошное слишком. Вот так ему и дари подарки, — ворчит Юнги, показывая другу насыщенно-зеленое, расшитое золотыми нитями кимоно. — Пап, мне кажется, к нему подойдут эти шпильки, — оценив выбранное дядей одеяние, вмешивается Ханни, вынимая из шкатулки упомянутое украшение, инкрустированное маленькими изумрудами. — Определенно подойдет. К тому же, их делал Гука, — заглянув через плечо подруги, одобрительно кивает Чонги. — Да тут, какое украшение ни возьми, все руками его сделано, — вклинивается Момо, трудясь над прической своей спокойно попивающей за столиком около окна чай матери. — Может, мне хоть кто–нибудь уже объяснит, что здесь происходит? — устав томиться неизвестностью, окидывает присутствующих негодующим взглядом Тэхен, вставая с постели. Не так он планировал это утро встретить, ох, не так. — Не думаешь же ты, что мы не знали, зачем Чонгук тебя вчера украл? — подойдя к нему, улыбается Юнги, беря его руки в свои, — Мы пришли тебя подготовить, Тэ-Тэ. — К ритуалам? — Ким его осведомленности не удивляется. Чон не мог не рассказать о таком важном событии своему названому брату, да и Чонги с Момо наверняка обо всем уже во всех подробностях растрепали, чертята. — В том числе, — загадочно черный нэко отвечает.       Его ответ Тэхена не удовлетворяет. Друг любит временами таинственности навести, что сейчас, по мнению лиса, крайне неуместно. Он и без того, не застав Чонгука рядом, нервничает, а тут еще семья себя как–то странно ведет, украшения ему зачем–то подбирает, будто время обряда с минуты на минуту настанет. Разве что Ыну в суете омег не участвует, но и она, безотрывно глядящая в окно, себя подозревать заставляет. — Юнги, ты же знаешь, как я ненавижу загадки, — высвободив ладони из чужих рук, цокает Тэхен и направляется к принцессе, намеренный узнать недостающие фрагменты у нее, всегда изъясняющейся прямо.       Планам его мешает сразу же метнувшаяся ему на перерез Момо: — Дядя, ты хочешь чаю? Я сама налью, а ты пока сходи умойся, — едва не споткнувшись о полы своего бирюзового кимоно, путь преграждает, нервно помахивая персиковым хвостом, что новые подозрения в голове кицунэ рождает. — Да–да, дядя, сходи. Кто ж с не чищеными клыками завтракает? А лучше полностью ополоснись, — табакерочным чертиком рядом с подругой Чонги возникает, пытаясь ментально повлиять на Тэхена, однако тот, наученный отцом барьеры против инородного вмешательства ставить, с легкостью к разуму потянувшиеся нити обрубает, укрепляясь в мысли, что племянники не хотят его то ли к Ыну, то ли к окну подпускать. — Даже не пытайся, Чонни. Со мной этот номер не пройдет. Кицунэ любой морок быстро изобличают. Это тебе так, на будущее, если вдруг захочешь попрактиковаться на Минсоке, — приподняв уголки губ в снисходительной улыбке, предупреждает он, — А еще я все еще жду ответов, которые так и так получу. С вашей помощью или без. — Навевает воспоминания, в которых ты требовал от меня правды, коей я не могла из–за клятвы Чонгуку тебе дать. И как же мне тогда стало больно от понимания, что я тебя не сберегла, что ты, несмотря ни на что, пойдешь и ее, и моего брата искать. Однако ты еще дальше пошел. Ты его вернул, Тэ, и не просто вернул, а исцелил, — поднявшись на ноги, переводит Ыну на него теплый взгляд, — Не пугайся, лисенок, давно нечего, — заметив отразившийся в лесных глаза страх, успокаивает, протягивая ему, медленно к ней приближающемуся, руку, — Я всего лишь хотела сказать, как тебе благодарна. За твою стойкость, упрямство, любовь и заботу о нем, за все, что ты для него сделал и за то, что, наконец, вижу это, — лично подводит его, машинально вложившего свою ладонь в ее, к окну.       Было собиравшийся сказать ей, что его не за что благодарить, что он на нее за молчание то не злится, Тэхен, посмотрев туда, куда смотрела ранее она, моментально обо всем забывает. Перед Пристанью Лотоса в свете рассветного солнца стоит на коленях Чонгук. Его вытянутые перед собой руки держат черную, лежащую в ножнах катану, за спиной обсидиановые крылья раскрыты, мускулистая, усеянная тюльпанами не хуже, чем небезызвестное поле грудь обнажена, темный взгляд устремлен на резные двери дворца. Завораживающая картина, если бы не осознание, каких сил тому стоит горизонтальное положение рук сохранять, что хорошо заметно по вздувшимся от напряжения венам, покрывшейся испариной бронзовой коже. — Зачем он…? — обескураженно мямлит омега, прижимая задрожавшие ладони к взволнованному представшим зрелищем сердцу. — Изъявивший желание связаться с выбранной парой обрядом ворон по традициям своего народа должен прийти на порог ее дома и ждать, пока к нему выйдет ее отец или другой возглавляющий семью человек, чтобы получить от него согласие на все за этим последующее. Если же тэнгу его не получит, ему придется либо продолжить добиваться благосклонности, либо отступиться, последнее из чего не про вас. Чонгука ничто не заставит от тебя и своих к тебе намерений отказаться, поэтому не переживай, — встав позади него, поясняет Ыну, с гордостью глядя на недвижимого брата. — Какое еще, к черту, согласие? Что за вздор? При чем здесь мой отец, если я уже сказал Чонгуку да? Никто не имеет права решать за меня. Ни семья, ни друзья, ни даже духи! — вскидывается Тэхен, распаленный уже ставшим ему ненавистным словом «традиции», — И почему мой альфа стоит на коленях, вытянув руки? К чему подобные над собой издевательства? Они же наверняка из–за ломоты в мышцах отваливаются. Опять ваш какой–то варварский обычай? — повысивши голос, все больше зъярится, рассекая воздух алым хвостом, — Можешь не отвечать, я намерен закончить это немедленно, — разворачивается в противоположную от окна сторону. — Если ты уважаешь свою пару, то останешься здесь и будешь ждать решения Исина вместе с нами. Вмешавшись же, ты покажешь, что в Чонгуке, его силе духа сомневаешься, тем в невыгодном свете перед народом кицунэ его выставишь, — звучит заставляющее омегу на полпути к выходу из покоев остановиться, — Для Чонгука было важно соблюсти эту традицию, он хочет все сделать правильно, чтобы освободиться от гнета мыслей, что тебя не достоин, о чем, полагаю, ты вчера из его уст уже слышал, — опускает ладонь на его плечо тэнгу и, смягчив тон, продолжает: — Я понимаю твои переживания, Тэ, но, поверь мне, мой брат сейчас переживает не меньше. Я сама через это когда–то прошла, желая искупить вину перед Сё за то, что так долго его сторонилась, к нему чувствам противилась, была с ним груба, неосторожна в словах. Что я, что Чонгук плохи в словесных признаниях, мы выражаем свою любовь поступками. Так уж мы с ним воспитаны, таков наш характер. — И сколько мне ждать? Почему отец медлит, зная, как я мечтал пройти с Чонгуком обряд? Он происходящего буквально под окнами его покоев не мог не увидеть, — растеряв прежний запал, обезоружено в такие похожие с омутами его принца темные глаза его сестры кицунэ смотрит, поникая лисьими ушками. — Он проверяет его выдержку, выжидая разнесения новости о сватовстве к своему сыну и наследнику по всему Теилзлуину, и… Впрочем, неважно, — резко себя Ыну осекает, не договаривая могущее омегу расстроить предположение. — Для меня все, что связано с Чонгуком, важно. Договаривай, Ни, — настаивает Тэхен, не спуская с нее полного упрямства взгляда. — Дальнейшее мною сказанное тебе не понравится, поэтому, прежде чем я выполню твою просьбу, ты должен пообещать мне не поддаваться эмоциям, попытаться Исина понять, не рубить сгоряча и помнить, что он тебя очень любит и желает тебе только самого лучшего, — строго девушка произносит, сжимая плечи нахмурившегося Тэхена. — Что… — Пообещай, Тэхен. — Обещаю, — сдавленно лис выдыхает, нехорошее что–то предчувствуя. — Твой отец его своей задержкой наказывает, — тяжко вздохнув, проливает свет на мотивы действий Правителя Ыну, вынуждая кицунэ от нее отшатнуться. — За что? — глухо тот, придавленный полученным ответом, словно железной плитой, спрашивает. — За доставленную тебе боль, твои слезы, все перенесенные тобой страдания, — объясняет принцесса, ощущая на языке горечь озвученных слов, — Он не мог закрыть на это глаза. Ты его единственный ребенок, Тэхен, за которого у него в те пять лет не переставало болеть сердце. Твой отец безумно боялся тебя потерять, боялся, что ты в мир духов отправишься, куда и сам он за тобой следом пошел бы, оправдайся его страхи, чего, к счастью, не случилось. — Разве он не понимает, что это все в прошлом? Зачем им жить продолжает, если я счастлив здесь и сейчас и только с Чонгуком? — шепчет омега, не замечая покатившихся по щекам слез, — Неужели не понимает, что своим его неприятием меня ранит? — Понимает, — подходит к нему со спины до этого молча за ними наблюдавший Юнги, почувствовав, что время его прошеной лучшим другом части настало, — И своими действиями он это прошлое сейчас отпускает, вдобавок Чонгуку услугу оказывает. Ведь и Гука себя за все перечисленное Ыну винит, искупления ищет. Не плачь, Тэ, сегодня с этим будет покончено. Твой отец обязательно к Чонгуку выйдет, потом выйдешь и ты, а уже с  завтрашней ночи вы начнете проходить ритуалы, которые помогут вам от боли прошлого освободиться, подарят спокойствие, укрепят тело и дух, но главное — ваши узы, — всхлипывающего кицунэ к себе прижимает, целуя во взъерошенную макушку, — Ну все–все, хватит разводить сырость, а то не пущу тебя к Гуке. Вот еще представать перед ним опухшим и с носом, полным соплей. Как его целовать–то собираешься? В такой день ты должен выглядеть на все сто, чтобы как из дворца вышел, так он к твоим ногам и упал!  — Верно–верно, а уж мы позаботимся, чтобы так оно сталось. Такую красоту тебе сейчас наведем! — поддакивает Кенсу, с другой стороны Тэхена обнимая. — Прическа с меня! — заявляет Момо, воодушевленная благополучным разрешением разговора. — А я помогу с помывкой. Мы там с папой столько уходовых бальзамов из Уедина захватили. Дядя Тэ, твоя шерстка будет просто сиять! — поддерживает настрой подруги Чонги. — А я… а я ноготки тебе сделаю, вот! — не остается безучастной Ханни, шевеля подвижными кошачьими ушками. — В общем, крепись, Тэ, ребятня с тебя в ближайшие дни не слезет, — посмеивается неожиданно объявившийся на пороге покоев Сехун, принесший для дорогого племянника завтрак, — Простите, знаю, что альфам в такой момент не положено заходить к омегам, но я подумал, что сами вы накормить женишка не догадаетесь, а еда, между прочим, с волнением справиться помогает. — Не равняй всех под себя, дорогой. Это только ты при малейшем на него намеке устраиваешь набеги на дворцовую кухню, — хмыкает Ыну, с мягкой улыбкой наблюдая за супругом, направляющимся к чайному столику с полным подносом всяческих блюд. — Чего и тебе советую, звездочка. Ты ведь опять не позавтракала, голод чаем перебиваешь, видимо, забыв, что тебе нужно питаться за двоих, — поставив свою ношу на столешницу, альфа руки в бока упирает, на принцессу строго смотря, — А ну быстро за мной. Я для тебя в наших покоях завтрак накрыл, — приказным тоном озвучивает, беря обратное направление. — Чонгук вообще–то попросил меня… — Живо, я сказал, — махнув пушистым хвостом, безапелляционно Сехун выдает, ввергая омег, впервые подобное от него, обычно рядом с супругой покладистого, наблюдающих, в шок. — Эм…? Я думал, в вашей паре все наоборот происходит, — высказывает общее мнение Юнги. — Не тогда, когда я нахожусь в тягости, — вздыхает Ыну, с обреченным видом направившись за скрывшимся в коридоре кицунэ и, обернувшись в дверях на притихшего Тэхена, добавляет: — Тут нет ничего удивительного, мы с Чонгуком слишком слабы перед нашими лисятами, безропотно им покоряемся, с ними наедине ласковы и нежны. Скоро вернусь.       Тэхен, глядя ей вслед, наконец, улыбается.

***

      Тэхен хлопочущих над ним друзей и племянников слышит едва ли, их порхающим над ним, готовящим его непонятно к чему рукам не препятствует, к своему постепенно преображающемуся отражению в зеркале остается безучастным, на сыплющиеся комплименты и уверения, что он выглядит волшебно, не реагирует. Его ярко подведенные стараниями Юнги глаза печальны, подкрашенные Кенсу клубничные губы вниз уголками опущены, со слов Ыну больше не улыбаются, лишь изредка от тихой мольбы к отцу поскорее выйти к Чонгуку и закончить его мучения подрагивают. Раннее утро давно сменилось серединой дня, близится вечер, от Исина все так же подвижек никаких нет, Чонгук по–прежнему подле дворца на коленях недвижимо стоит. Если бы не стекающие по его полуобнаженному телу капельки пота, с каждым часом все больше от неимоверного напряжения в мышцах проступающие под загорелой кожей вены, колыхающиеся на ветру черные перья вороньих крыльев, его за статую было бы можно принять. Прекрасную, взгляд завораживающую, скульпторами лучшими отлитую. Замерший у окна Тэхен, глядя на него, на его вытянутые перед собой руки, не понимает, как тот пытку такую выдерживает, как ему удается столько времени на весу их, невыносимую боль, несомненно, испытывая, удерживать, выносить жар беспощадно палящего солнца. Омега, прижавшись лбом к стеклу, впервые просит духов, чтобы светило небесное за тучами скрылось, над его принцем сжалилось, и без того утомленное тело обжигать перестало, и, касаясь оплетающих кисть голубых роз, остающихся, несмотря на незавидное положение Тэхену их подарившего, спокойными, надеется передать ему через них хотя бы часть своей силы, шепча, что любит, в том, что он его достоин, не сомневается, неизменно в него верит.   — Уже солнце садится. Все, с меня хватит, я так больше не могу, — от окна отстранившись, к обсуждающим предстоящие ритуалы друзьям кицунэ разворачивается и, подобрав полы кимоно, на выход из покоев идет, намеренный поговорить с отцом. — Больше и не надо, — улыбается Ыну, грациозно поднимаясь из–за чайного столика с подушек, где, как и он, с Чонгука глаз агатовых не сводила, — Смотри, — подойдя к нему, вновь к окну его, растерявшегося, подводит, куда через несколько секунд и все остальные здесь присутствующие сбегаются, на зрелище поглядеть предвкушая.       До этого момента закрытые двери Пристани Лотоса теперь распахнуты, являя находящимся в покоях демонам и собравшемуся вокруг дворца народу вышедшего из них Правителя Теилзлуина, впервые на памяти Тэхена облаченного не в траурные черные одежды, а в величественные золотые, как по–волшебству преобразившие его умудренные бессчётными летами черты. Чжан Исин скорбь по Суран, прошлое отпустил, чтобы пойти в светлое будущее вслед за подарившим его ему сыном, ради счастья которого сегодня остаточные сомнения в Чонгуке отринул. — Восемь часов ты стоишь тут, надеясь получить мое одобрение, — остановившись на деревянных мостках напротив коленопреклонного мужчины, начинает альфа, — Мой сын стоял на берегу Омута Беспечности много, много этого дольше, — резко по его вытянутым рукам бьет, но те, инертно качнувшись, вновь в исходное положение возвращаются, — Больно? Ему было неисчислимо больнее. Но еще больнее ему будет, если я откажусь давать тебе свое согласие на проведение обряда. Но даже зная об этом, осознавая насколько его к тебе любовь сильна, я бы его не дал, не чувствуй, не видь я в тебе к нему не уступающую ей, однако я чувствую, я вижу, — из онемевших пальцев Чонгука забирает катану и, вынув ее, светом ослепительным полыхнувшую, из ножен, на чужой груди со стороны сердца на миллиметр ее острием под кожу бронзовую проникает, струйку крови пуская, — Такими слезами плакало сердце Тэхена, такими же будет обливаться твое, если подобное хоть раз повторится, — вернув оружие в ножны, обратно в ладони своего военачальника их вкладывает и, более ничего не добавив, направляется во дворец, уже зная, с кем на его пороге столкнется, но останавливать не станет, с улыбкой со стороны за воссоединением им только что благословленной пары останется наблюдать. — Чонгук! — едва не сбив с ног отца, несется на всех порах к своему принцу плачущий Тэхен, которого ранее его друзьям пришлось всем скопом удерживать, чтобы он, услышавший слова Исина, увидевший все за этим последующее, не выпрыгнул прямо в распахнутое собой настежь окно. — Ты как? Он сильно тебя ранил? — упав на колени рядом с ним, суетится, обеспокоенно его оглядывая. — Не плачь, лисенок, это ерунда, — хриплым от обезвоживания голосом успокаивает мужчина, тепло ему, промакивающему порез рукавом своего роскошного одеяния, улыбаясь, и, отняв от себя его увитую розами голубыми ладонь, ее костяшек губами невесомо касается, — Перестань, не порти кимоно. Оно идет твоим чудесным глазам. — Я тебе сейчас такую ерунду покажу, Чон Чонгук. Совсем уже, да? — всхлипнув, легко вырывает свою руку из его одеревеневших пальцев омега, — Ты хоть представляешь, как я все эти часы за тебя переживал?! — кричит, но заметив, что кровь продолжает идти, а сам тэнгу выглядит неимоверно уставшим, решает с его отчитыванием повременить и, поднявшись на ноги, вверх его тянет: — Ну–ка пойдем. Рану надо обработать, а тебя самого накормить и убедиться, что ты не схватил солнечный удар. И сложи уже крылья, они от таких издевательств, наверное, не меньше твоих рук болят. — Тэ, сейчас мне не положено принимать твою помощь. Я должен по тради… — Хоть слово про традиции и я тебя ударю, — обрывает Тэхен, пытаясь сдвинуть, кажется, приросшего к помосту тэнгу с места, — Ну, почему крылья до сих пор раскрыты? Я жду. — Я их не чувствую, — признается Чонгук с виноватой на иссушенных устах улыбкой, испытывая щемящую сердце нежность к своему ворчащему чуду, которое плевать хотело на то, что принцем является, что ведет себя не по статусу. Свидетели происходящего его за это не осуждают, все понимают и искренне предстоящему обряду радуются. Лисий народ Тэхена любит.  — Точно ударю, — непреднамеренно хлестнув мужчину по щеке пушистым хвостом, цокает кицунэ, распарывая проявившимся когтем рукав своего одеяния, — Вот, приложи к ране, а я пока помогу тебе их сложить. Руки чуть позже тебе разомну и… Да тебя всего разминать надо! — всунув в его ладонь обрывок шелковой ткани, возмущается, перемещаясь ему за спину, — Скажи, если вдруг сделаю больно, — зарывшись дрожащими от нервов пальцами в обсидиановое оперение, костную основу крыльев нащупывает и мягко на нее давит, осторожно приводя их в движение. — Больно ты мне можешь сделать только в одном случае, — произносит Чонгук, чувствуя от заботливых действий Тэхена неимоверное облегчение, — Если откажешься от… — Не дождешься. Тебе со мной вечность мучиться, — фыркнув, не позволяет ему мысль закончить омега, повторяя свою из недавнего прошлого фразу. — Я предпочитаю другую трактовку, лисенок, и ты знаешь какую.       «Вечность тебя любить», — голосом Чонгука в голове Тэхена звучит, отчего его сплетшиеся в один тревожный клубок эмоции начинают рассредоточиваться, слезы истаивают, паника отступает, на смену ей приходит понимание, что отец свое благословение принцу своеобразно, но все–таки даровал, раз не стал их встрече препятствовать. Удар по рукам тэнгу, начало речи Исина ничего хорошего не сулили. Тэхен, услышав ее, безумно перепугался, ведь это страшно, ведь это больно, когда самые близкие люди твой выбор не принимают. Омега пообещал Ыну попытаться своего отца понять, и он действительно старался, в чем разумом преуспел, однако не мечущимся в груди сердцем, что от поступка Правителя оглушительно громко взвыло, уничтожая в кицунэ все связные мысли, оттого накрывшее Чонгука после случившегося спокойствие, передаваемое через голубые розы, осталось им незамеченным.        — Сильно злишься? — уловив в Тэхене соответствующую эмоцию, спрашивает Чонгук, когда тот, позаботившись о его крыльях, вновь оказывается перед ним.   — Смотря на кого, — буркает омега, помогая ему подняться. — Не стоит, лисенок. Твой отец был достаточно милостив ко мне. Причем всегда. Ни в чем меня за все эти годы ни словом, ни делом не упрекал, относился ко мне как к своему сыну, несмотря на то, сколько я причинил тебе боли, — положив ладонь на талию кицунэ, убеждает тэнгу, — Честно говоря, я даже был удивлен, что он так скоро ко мне вышел. На его месте я бы, наверное, не смог. Исин очень любит тебя, Тэ. — Я знаю, просто… Он же тебя… — Уколол, как иголкой. Смотри, уже почти все затянулось, — убрав с груди ткань, показывает мужчина заметно уменьшившийся в силу повышенной регенерации природных демонов порез, — Это и раной–то нельзя назвать, даже шрама не останется. — Но мне показалось… — неверяще оглядывает ранку Тэхен, проводя вокруг нее пальцем.    — У страха глаза велики. К тому же, ты всегда был у меня слишком впечатлительным, чудо. В окно, поди, чуть не выпрыгнул? — посмеивается Чонгук, заправляя за веснушчатое ушко выбившуюся из его замысловатой прически прядь. — Не смешно, — несильно пихнув его в плечо, дует губы омега, — И выбрось ты уже это, — отобрав у него так и не выпущенную из левой руки катану, закидывает ее в озеро и, схватив его за запястье, в сторону дворца под смех подглядывающей за ними семьи волочет.       Потеря верного Сильвера послушно переставляющего в заданном направлении ноги Чонгука не огорчает. Это малая плата за возможность наконец–то как должно своего очаровательного лисенка поцеловать. Пройденное сегодня испытание ничто, в сравнение с тем, что Тэхен для него сделал, а катана… Катану можно достать со дна и потом. — Кажется, я уже видел нечто похожее. Несколько десятков лет назад и с вашим участием, если быть точным, — с лукавыми в изумрудных глазах искорками смотрит Исин на приобнявшего на пороге Пристали Лотоса Ыну брата. — Понятия не имею, о чем ты, — фыркает Сехун, за что от супруги в бок тычок получает: — Из–за тебя мне пришлось ждать до весны, чтобы вернуть себе Эстер. Ты хоть знаешь, насколько редок металл наших с Чонгуком катан? — Я–то знаю, а вот Тэхен… — Что я не знаю, дядя? — проходя мимо расступившихся перед ними демонов, омега интересуется. — Что ты очень милый, когда сердишься, — опережает альфу с ответом Чонгук, предупреждающе смотря на засмеявшуюся сестру.       Тэхен, по его мнению, крайне сомнительному комплименту не доверяет, но не спорит, вместо этого говоря: — Да? Тогда радуйся, потому что сердиться я сегодня буду очень много. А с тобой, отец, у меня будет отдельный разговор, — одаривает Правителя серьезным взглядом и, не сбавляя скоростей, дальше по расписанному лучшими художниками Подлунной коридору идет, ведя тэнгу на кухню. — Ну, все могло быть и хуже. Тебе повезло, что Тэ у нас отходчивый, — хлопнув тяжко вздохнувшего брата по плечу, заключает Сехун. — Главное не вздумай заикнуться, что им по традициям не положено видеться до обряда. По крайне мере сегодня. Пускай намилуются.       Свято чтящая обычаи Ыну, к удивлению Исина, согласно кивает, не оставляя ему другого выбора, кроме как правилами поступиться. В конце концев, он и вправду очень любит Тэхена, чтобы что-то ему в угоду традициям запрещать. На его покои разве что печать магическую поставит, а то повадился тут кое-кто в них тайком проникать, думая, что он ничего не замечает. Наивный принц тэнгу, ставший ему вторым сыном.

***

      Накормленный Тэхеном и им же отправленный в купальню Чонгук, устало прикрыв глаза, лениво по изможденному телу губкой водит, сожалея, что омеги рядом с ним сейчас не присутствует. Кицунэ, конечно, порывался присоединиться к нему, бурча, что он и крыльями–то без его помощи в сложившихся обстоятельствах шевельнуть не способен, что уж говорить о руках, но тэнгу, чтобы соблюсти хоть какие–то приличия, пришлось от заманчивого предложения отказаться. Исин и так дал им поблажку, не став препятствовать противоречащему традициям намерению сына позаботиться о своем принце, который должен был после получения благословения пределы Пристани Лотоса сразу покинуть и не возвращаться вплоть до обряда. И Чонгук честно так поступить собирался, но, как и всегда, оказался слишком слаб перед любимым лисенком, что из него мастерски вьет веревки, не прикладывая особых усилий. Тэнгу, вспоминая, как тот, едва не лично впихивая ему в рот ложку с наваристым супом, его отчитывал, пока сам он пытался убедить его, что боль в мышцах была только первые два часа, потом просто все онемело, светло улыбается. Тэхен, переволновавшись, может ворчать целый день, и способ оное остановить есть лишь один, зато какой. Сладостный, пылкий, обоим желанный. И Чонгук им, накрыв губы омеги своими, не мог не воспользоваться, всегда пользуется, вынуждая его забыть обо всем. От непроизвольного воспроизведения в голове волшебного момента улыбка тэнгу становится шире и, подкрепленная мыслью, что скоро у него появится возможность поцелуй повторить, не исчезает. И не исчезнет, ведь когда он, облаченный в легкое кимоно, открывает двери в свои аскетичные покои его ждет переодевшийся в свободно струящиеся по стройным ногам штаны и хлопковую кофту Тэхен. Его, смывшего яркую подводку, расплетшего волосы, снявшего все украшения, кроме черного шнурка с подаренным Чонгуком изумрудом, вид заставляет мужчину на пороге зачарованно замереть. Он в любом образе омегу любит безумно, но именно такой по–домашнему уютный и трогательный занимает особенное место в его сердце. — Подумал, что так будет удобнее тебя разминать. Вообще не понимаю, зачем друзья меня два часа обряжали во все эти шелка и драгоценности, — неправильно истолковав его взгляд, неловко поясняет кицунэ, — Все равно все впустую. Знал бы я, чем это закончится… — Не впустую. Я все то время спокойно стоял, но увидев тебя… Если кратко, то у нашего народа мог бы появиться еще один повод для обсуждения: упавший ниц перед их принцем военачальник. Ты выглядел как вышедший из райских садов дух, был прекрасен, лисенок, но еще прекраснее ты для меня сейчас, — подойдя к нему, стоящему у постели, атлас его алых волос сквозь пальцы тэнгу пропускает, вызывая чужой прерывистый вздох. — Как ты себя чувствуешь? Мышцы хоть чуть–чуть отошли? — прокашлявшись, спешно тему омега меняет, осознавая, во что подобное от Чонгука вылиться может.       Чонгук не отвечает, вместо этого к влажным от частого облизывания губам кицунэ приникает, выполняя желание о повторении произошедшего на кухне момента. Нижнюю, верхнюю половинки мягко устами прихватывает, пока внутрь них не проскальзывает, размыкая их, всегда для него податливые, языком. Тэхен, чувствуя жар легших на талию ладоней, к его телу горячему льнет, нежный танец губ продолжает, вплетаясь пальцами в не успевшее высохнуть оперение крыльев, в ощущения полностью окунается, пуская по помещению сладкий ягодный флер с нотками лесной свежести, дополненной ароматом горных морозных вершин. — Теперь точно прекрасно, — в припухшие от долгого поцелуя уста шепчет мужчина, оглаживая веснушчатую щеку часто заморгавшего омеги и, понимая, что еще немного и определенно сделает что–то, за что Исин будет иметь полное право выгнать его из дворца, нехотя отстраняется. — Несносный ворон, — покачав головой, улыбается Тэхен, наблюдая за не перестающим его поражать зрелищем вспыхнувших синим цветом рун на лопатках приспустившего с плеч кимоно тэнгу, в сиянии которых через пару секунд крылья скрываются.    — Какого уж выбрал, — шутит Чонгук, завязывая узлом рукава своего снятого до пояса одеяния, чтобы не соскользнуло. — И своим выбор остался доволен, чего не сказать про твое состояние, — видя, как тяжело тому даются, казалось бы, обыденные действия, вздыхает омега, доставая из кармана знакомую баночку с мазью на основе пыльцы фея, кою всегда под рукой держит, чтобы обрабатывать получаемые на постоянной основе в тренировочных поединках Чонгуком синяки и ушибы. — Ложись на живот. — Навевает воспоминания, — выполнив его просьбу, произносит мужчина, раскидывая руки вдоль тела, — Когда ты узнал про мои увечья, не было ни дня, чтобы моей спины не коснулись твои заботливые ладошки. До тебя я никому, даже Юнги, не позволял ее обрабатывать.   — Ну что тут сказать, великий и ужасный черный маг на деле оказался нуждающимся в заботе вороненком, к тому же падким на шебутных лисят, — усевшись на поясницу принца, заключает Тэхен, нанося мазь на смуглую кожу. — Только на одного конкретного, — поправляет Чонгук, испытывая удовольствие от приятного на себе веса тела кицунэ и его так правильно массирующих плечи и спину рук, отчего блаженно, не стесняясь, мычит, поощряя удовлетворенного его реакцией Тэхена, давление на мышцы усилить. — И от него же на ласку, — наклонившись после некоторого молчания к его уху, игривым шепотом слух чуткий омега одаривает, чуть хрящик прикусывая, — Хочешь потопчу тебя в лисьем обличие? — завлекательно предлагает, зная, как тот мягкость лапок его обожает. — Порой мне кажется, что в твоей родословной есть кто–то из суккубов. — Не исключено, хотя будь это так, я бы давно твою энергию на вкус попробовал. Чонни сказал, что она очень приятная. Я бы мог, конечно, ответить ему, что и сам ты не менее вкусный, но для таких подробностей он еще маленький, — спустившись с его плеч на болезненно ноющие руки, продолжает Тэхен дразниться, наслаждаясь затеянной игрой с чужой сейчас трещащей по швам выдержкой. — Лисенок, не провоцируй, — предупреждает мужчина, издав изобличающий его отчаянное положение рык. Понимает, что хитрый кицунэ, намеренно соблазняет, зная, что ничего ему за это, по крайне мере сегодня, не будет, тем отыгрывается за пережитые волнения. Тэхен уже не тот переступивший порог Декалькомании восемнадцатилетний мальчишка, что даже от случайного к себе прикосновения смущался, а взрослый, не стыдящийся собственных желаний лис–искуситель, что прекрасно свою над ним власть осознает и умело ей пользуется. И Чонгук солжет, если скажет, что ему оное не нравится. — А то что, господин Чон? Накажете? В таком случае неужели вы забыли, что собирались кому–то там что–то доказывать? Загвоздочка получается, — растянув губы в плутоватой ухмылке, масло в собой же разожженный внутри тэнгу огонь подливает. — Ну все, доигрался, — резко тэнгу переворачивается, скидывая с себя омегу.       Тэхен, зная, что за этим последует, с принятием звериного облика не медлит, оставляя нависшего над ним Чонгука довольствоваться видом лежащего на спинке, подогнувшего лапки лиса, и, забавляясь с его растерянного лица, шершавым языком по его носу мажет. — Думаешь, переиграл меня, лисенок? — ничего хорошего не предвещающим взглядом в глаза изумрудные, отражающие бесовские огни, Чонгук смотрит. — От щекотки, которой ты так боишься, твоя чудесная шкурка тебя не спасет, — заставляющее кицунэ подскочить с места голосом вкрадчивым озвучивает.       Покинуть пределы постели омега из–за молниеносной реакции перехватившего его под пузиком мужчины не успевает и теперь в чужих сильных, приводящих угрозу в действие руках беспомощно трепыхается, на весь дворец вереща. — Гука, п–пожалуйста, пре–кррра–ти, — не может под беспощадно щекочущими его пальцами связно формировать предложения, оттого мысли, передаваемые в разум Чонгука тоже прерывисты, — Я б–больше так не… не буууду. — Конечно, будешь, маленький врунишка, — хмыкает Чонгук и, решив сжалиться, успокаивающе чешет вертлявого зверька под мордочкой, невольно вспоминая момент первого обращения Тэхена, в котором тот предстал перед ним крохотным, ужасно тактильным огненно-рыжим лисенком, что нисколько за прошедшие лета не изменилось. Кроме цвета его шелковистой шерстки. Ныне она багряная, пускай и все такая же искрящаяся, пушистая, мягкая. Мужчине, зарываясь ладонью в ее густоту, вновь больно становится от понимания, что таит за собой этот благородный оттенок — боль разбитого сердца. Омеге алый, бесспорно, идет, его красоты чарующей не умоляет, но перманентно в Чонгуке чувство вины за то, что послужил причиной его появления, поднимает.       Тэхен, что с ним что–то не так, чувствует сразу же и, воспользовавшись ослабшей хваткой его рук, легко из их плена выскальзывает, переворачиваясь на живот. — Из–за того, что ты продолжаешь себя винить, ты упускаешь истинное значение такого моего окраса, — упершись черными лапками ему в грудь, пронзительно в печальные агаты заглядывает, — Любовь, мой принц, он означает мою к тебе непоколебимую любовь, — в любимую под губами родинку носиком влажным тычется и, еще чуть на задних лапах привстав, за нос его несильно кусает: — А это тебе так, для профилактики, чтобы не забывал, чем тебе грозит самобичевание. — Кусачка, — забавно на действие кицунэ поморщившись, нежно Чонгук улыбается, обнимая свое довольно зарокотавшего в его шею чудо. — Я, конечно, не волчок, но для большего эффекта еще бы за бочок тебя укусил, а то повадился всякие глупости думать, — пройдясь язычком по первому проросшему под кожей тэнгу после закрепления их связи тюльпану, поддерживает омега игривую атмосферу, планируя в ночь обряда метку свою на нем обновить. — Лучше потопчи их, как предлагал, — вновь горизонтальное положение Чон принимает, на незаконченный массаж намекая.       Тэхену повторять дважды не нужно, и он, запрыгнув на спину мужчины, с удовольствием его желание выполняет, начиная активно по натруженным мышцам, убрав когти, топтаться. Чонгук под его целительными лапками совсем размякает, ни о чем плохом больше не думает и, сдаваясь заботе лисенка, полностью расслабляется, желая в этом дне задержаться. Предстоящие ритуалы его не страшат, страшит — с омегой разлука четырехдневная, что, уже заведомо знает, обернется для него ужасающей пыткой, начало которой стук в раздвижные двери закладывает, нарушая идиллию двух сердец. — Почти полночь, Тэхену пора в свои покои, чтобы как следует перед предстоящим ритуалом земли отдохнуть, — войдя в освещенное луной помещение, говорит Исин, с трудом сохраняя в голосе строгость Правителя. Его юркнувший при его появлении в объятия Чонгука сын, показывая недовольным стрекотанием покидать принца категорическое несогласие, абсолютно какой–либо строгости не способствует, но традиции, к сожалению, настоять на своем Чжана обязывают: — Тэ, я понимаю ваше нежелание расставаться, однако так положено. — Конечно, Исин, мы все понимаем, — отвечает тэнгу, поднимаясь вместе с негодующе зафырчавшим на его руках лисом с постели. — Я сейчас же покину дворец. Спасибо, что позволили мне задержаться, — остановившись напротив Правителя, искренне благодарит, почтенно склоняя голову. — Не стоит, Чонгук. Эту ночь ты можешь провести в своих покоях, но, естественно, без Тэхена. Уйдешь на рассвете, — бросив вскользь взгляд на оставленный собой на его груди порез, произносит альфа. — Прости, лисенок, я не могу не подчиниться. Спи сладко и ни о чем не тревожься. Обещаю, твое ожидание быстро пройдет, — подняв расстроенного омегу на уровень своего лица, в лоб его Чон целует и, передав его в руки Исина, добавляет: — И не сердись на отца.       Тэхен, вяло повиляв хвостом, жалостливо рявкает и, весь поникши, позволяет кивнувшему Чонгуку Правителю себя унести. Преодолев коридор, Чжан проходит в опустевшие с уходом омег покои сына и, опустив его на кровать, с ним рядом присаживается. — Не обратишься? — без особой надежды спрашивает, посмотрев на обиженно уткнувшегося мордочкой в свои лапы лиса.       Тэхен на его слова только фыркает, обозначая нежелание разговаривать. Исин, тяжко вздохнув, продолжает: — Я понимаю, ты злишься, на что имеешь полное право, оттого не ищу в твоих глазах себе оправдание. Я, как всякий любящий своего ребенка отец, не мог просто смириться с тем, через что тебе пришлось пройти. Да, в итоге все разрешилось благополучно, но могло нет, не спускайся ты каждый день в Подземный мир, что со временем грозило тебе неминуемым расколом души, которой после такого уже вряд ли переродиться. Чонгук, узнав, что у тебя есть семья, к тому же тесно связанная с его сестрой, должен был сразу же меня через нее уведомить о тебе, чтобы я смог хотя бы изменение твоего цвета волос предотвратить, попытаться найти какой–то иной выход, чем выбранная им ложь во благо, но он оттягивал до последнего, потакая своему эгоистичному желанию быть с тобой до самого конца — так я думал изначально. Однако с его к тебе возвращением, видя, как ты с ним счастлив, перестал. Злости на Чонгука во мне давно нет. Я принял его и как твою пару, и как своего сына, пускай и не родного по крови. — Но почему ты тогда… — вскинув ранее прижатые к голове уши, резко сидячее положение Тэхен, озадаченный противоречивостью сказанного отцом, принимает, не спеша последним вскрывшимся подробностям радоваться.   — Чтобы утихомирить не перестающую его грызть совесть. Другими словами, я поступил так ради него. Тебе ли не знать, как он себя винит, с пережитой тобой болью не смиряется, хотя и сам в тот момент не меньшую ощущал? — предубеждает лишние вопросы Исин. — Ох уж эти упрямые тэнгу, да? — почувствовав перемену в настроении омеги, светло улыбается, объятия для него, вернувшего себе человеческий облик, раскрывая. — Ужасно упрямые, — согласно кивает Тэхен, слезами облегчения смачивая одеяния альфы. — Ты нас правда не против? — Я всегда за тебя, малыш, а значит, и за выбранного тобой человека, — отвечает Правитель, поглаживая по спине растроганного прозвучавшим сына, — Не плачь, ребенок, все преодолено. Я тебя люблю и поддерживаю, как и вся твоя большая семья. — Это слезы радости. Для меня получить от тебя такие слова бесценно. Спасибо, отец,— шмыгнув носом, в щеку мужчину омега целует, сожалея, что рядом с ними нет сейчас матери, ушедшей за грань миров слишком рано, но не переставшей со стороны за любимыми демонами–лисами наблюдать, за них, обретших друг друга, радоваться, оставаясь в их хранящих о ней теплые воспоминания сердцах.            Отец и сын долго, не размыкая объятий, сидят, тихонько переговариваются, обсуждая насущное. Тэхен, зацепившись за случайно оброненную Исином деталь, что ритуалы тэнгу от ритуалов кицунэ и нэко несколько отличаются, пытается разузнать об этом поподробнее, но альфа от ответов прямых уклоняется, ограничиваясь кратким «они под стать их характеру». Тяжелые, значит, обреченно заключает омега, подумывая заглянуть в библиотеку. Когда Исин, уложив Тэхена в постель, накрывает его одеялом, небо над Теилзлуином расцвечивается пестрыми фейерверками, пугая лиса громкостью залпов.   — Не бойся, это народ на поляне у священного дуба празднует вашу помолвку. С моей стороны глупо было надеяться, что пошедшая туда вместе с твоими друзьями Ыну сможет заставить их быть потише, — поясняет с улыбкой Правитель, укладывая подскочившего сына обратно на подушки. — Если главным инициатором праздника был дядя Сё, то точно не смогла бы, — посмеивается омега, отчего смехом заливаются уже оба. — Засыпай, Тэ. Завтра тебя ждет суетный день. Уж твои друзья, зная их, постараются, — переведя дух, его лба губами мужчина касается и, поправив одеяло, с постели встает, — Спокойной ночи. — Иди к ним, повеселись. И не носи больше черное кимоно. Тебе так идет золотой, — глядя ему вслед, произносит Тэхен. — Пойду, но прежде поставлю на твои покои печать, чтобы никто из вас двоих не вздумал один к другому наведаться, — в дверях на него обернувшись, с лукавыми в изумрудных глазах огоньками альфа предупреждает. — Как ты мог такое подумать? Ты какого вообще о нас мнения? — наигранно Ким возмущается, для вида надув губы. — Самого наилучшего, — хмыкает Исин и из покоев выходит.       Оставшийся в одиночестве Тэхен смех глушит в подушку. Оказывается, старший Чжан про их ночевки совместные давно знал, но предпочитал на вопиющее нарушение традиций глаза закрывать, что лучшим из доказательств его принятия Чонгука как пару сына является. Омега, думавший, что нескоро сможет обиду на отца отпустить, так счастлив, его словами добрыми, душевным после разговором окрылен, что и в зашелестевших нежными лепестками тюльпанах на коже тэнгу отражается, вызывая на мужественном лице улыбку широкую. Тэхену непреодолимо хочется своей радостью с ним поделиться, окончательно его в том, что Исин не злится на него, убедить, отчего с боку на бок ворочается, никак без принца любимого не заснет и, резко с постели поднявшись, решает: к черту традиции. Никакие запреты, наложенная Правителем на двери печать его, если он желает увидеть Чонгука, не остановят. К тому же всегда есть окно, в которое он, впустив в покои свежий ночной воздух, воровато высовывается, примеряясь к витиеватой резьбе стен дворца, за кою держась, можно по парапету до заветной спальни добраться. В озеро лишь бы не бултыхнуться, что вполне с его хронической неуклюжестью реально. Визуально прокладывая путь, он сталкивается взглядом с показавшимся из окна тэнгу, в чью голову аналогичное решение с ним одновременно пришло. Комичнее ситуации вряд ли придумать. Как два только–только познавших первую влюбленность подростка, ей духи, таковыми они себя, беззвучно засмеявшиеся, и ощущают.       «Я сам к тебе приду», — перелезши на парапет, одними губами Чонгук передает, не рискуя воспользоваться не до конца отошедшими от долгой нагрузки крыльями, и легко, будто каждый день подобное проворачивает, разделяющие их метры преодолевать начинает.       Тэхен и опомниться не успевает, как тот, зацепившись за раздвижную створку его окна, ловко к нему перемахивает через порожек и сразу в объятия сгребает, ворча что–то о безрассудстве крошки-лисенка. — Тебе ли меня в том упрекать? — беззлобно иронизирует кицунэ, положив ладони на его скулы, — Ты, как уже давно выяснилось, ни о каком благоразумии вовсе не ведаешь. — Ты любое его на нет во мне сводишь. Все мои мысли одним тобой полнятся, — подняв омегу на руки, улыбается, кружа его в воздухе. — С ума сошел? Твои руки… — полушепотом, чтобы отец не услышал, неубедительно лис возмущается, судорожно сцепляя на чужой талии ноги.     — Созданы, чтобы носить тебя, — умело его тэнгу обезоруживает, предубеждая лишние споры, мягким прикосновением губ результат закрепляя. — Не ворчи, лисенок, если не хочешь, чтобы твой отец нас застукал. Он и так подозревает, что я своим покоям предпочитаю твои, — аккуратно опустив его на постель, шутит, рядом укладываясь. — Я тебе больше скажу, он это знает, поэтому хорошо, что ты не поклонник дверей, — хмыкает Тэхен, устраиваясь на его груди головой. — Печать поставил? — издав досадливый смешок, догадывается Чонгук, на его спине ладони смыкая. — Угум. Но ты не переживай, от этого мнение отца о тебе хуже не стало. Мне даже показалось, что его оное, наоборот, забавит, а иначе давно бы пресек наши ночные свидания. А еще… он не просто к тебе как к сыну относится, он тебя им считает, Чонгук. — Казалось бы, этот день не мог стать еще лучше, но… Это знание делает меня счастливым, — произносит мужчина, чувствуя, как с души остатки сомнений в прощении Исина в небытие исчезают. — Значит, ты на него больше не обижаешься? — Не умею долго. Мы поговорили, он все объяснил и уверил меня, что действительно ничего против нас не имеет. — Я рад, что между вами не осталось недопониманий. Неразрешенная обида ранила бы вас обоих. — Спасибо, что озаботился поисками моей семьи. Узнать, что я ей нужен и дорог, стало для меня одним из мощнейших якорей, поддерживающих меня на пути к тебе, — говорит Тэхен, очерчивая пальцем спускающиеся с шеи на грудную клетку Чонгука оранжевые тюльпаны, что навстречу розам голубым, цветущим на коже омеги, тянутся, желая соприкоснуться. Такие разные, но, как и их обладатели, абсолютно друг без друга не могущие. Дикие и благородные цветы, не созданные вместе расти, с чем, встретившись, не смирились, отказались порознь быть. У них свой собственный сад, неограниченный изгородью предрассудков. — Тут не за что благодарить, Тэ. Я мог устроить вашу встречу много раньше, чего, эгоистично не желая тебя отпускать, не сделал. Ни духа, ни сил не хватило. Я был от тебя зависим, что и сейчас не изменилось нисколько, — признается Чонгук, кривя губы в горькой усмешке. — Ты наивен, если продолжаешь думать, что я бы ушел от тебя. Не разыграй ты тот дурацкий спектакль, черта с два вы бы с Юнги меня убедили отправиться в Теилзлуин, и в глубине души ты это понимаешь, — смешно омега фырчит, его за бок щипая. — Да, потому и попросил Бэкхёна мне подыграть, чем всем нам троим глубокие раны нанес. — Все в прошлом, наши сердца исцелены. Я ни его, ни тебя не виню, — точку жирную Тэхен в ненавистной теме ставит, не желая помнить о поцелуе двух не истинных истинных. — Надо бы, кстати, пригласить его на обряд. — Я бы не только хотел его пригласить, но и попросить сплести для меня венок, если ты не против. — Почему я должен быть против? Я всеми лапами за. Жаль только у Чанеля к нам прийти не получится из–за привязки к Мираклесу, — огорченно вздыхает омега. — Ты всегда можешь навестить его лично. Соберемся как–нибудь вчетвером в его прекрасном саду. Юнги рассказывал, что он там какие–то новые виды тюльпанов вывел, — постепенно стихающим голосом Чонгук озвучивает, бессильный бороться с охватившей разум сонливостью. — Обязательно навестим, а теперь спи. В этот раз я твой сон охранять буду, мой принц, — коротко поцеловав его в губы, обещает кицунэ, убирая с изможденного лица упавшую на лоб прядь.       Тэнгу, улыбнувшись, послушно агат глаз под веками прячет и, подтянув Тэхена ближе, в царство грез погружается, где, пройдя по знакомой тропке, выходит к их с ним оговоренному месту встречи, посреди которого в свете украшающих деревянный мост фонарей его лисенок стоит, протягивая к нему, завороженному его красотой, руки. Не разлучаться даже во сне — их с возвращения Чонгука из Омута Беспечности правило.

***

— Если этот несносный мальчишка опять в покоях моего сына… — проникает в пребывающий в полудреме разум Тэхена голосом Исина, моментально туман, его окружающий, рассеивая.  — Уверяю вас, мой брат достаточно благоразумен, чтобы позволять себе подобные вольности. Думаю, он просто решил покинуть Пристань Лотоса до рассвета, понимая, что вы и так оказали ему огромную услугу, разрешив остаться с Тэхеном, который наверняка еще спит. Мы вчера рано его разбудили, вдобавок он сильно переволновался, поэтому не стоит его тревожить, пускай выспится, — слышится из-за стены ответ Ыну вместе с приближающимися шагами двух пар ног, заставляя запаниковать забарахтавшегося в медвежьих объятиях Чонгука омегу. — Просыпайся. Сюда отец с секунды на секунду нагрянет, — в ухо тэнгу Тэхен громко шепчет, усиленно его, недовольно замычавшего, тормоша, пока принцесса за дверью, как он по ее уж слишком витиеватой манере изъяснений догадывается, намеренно тянет время, давая младшему брату возможность избежать гнева Правителя, — Гука, пожалуйста, просыпайся. Ни не сможет долго его отвлекать. — Черт, — кое–как разлепив веки, выругивается мужчина, подрываясь с постели. — Прости, чудо, сегодня без утренних ласок, — коротко в губы омегу клюет и, подбежав к окну, в нем под звук разъезжающихся в стороны дверей исчезает.       Нырнувший под одеяло кицунэ, призвав все свое лисье мастерство, сонно моргает, делая вид, что только проснулся, и, глядя на ворвавшегося в покои отца, картинно недоумевает: — Отец, что–то случилось? — Где он? — недвусмысленно поведя носом, строго спрашивает Исин, в то время как вошедшая следом за ним Ыну за его спиной укоризненно на приподнявшегося на локтях Тэхена смотрит, «я же вас предупреждала», ему одним взглядом передавая. — Кто? — извиняющеся улыбнувшись принцессе, продолжает в непонимание омега играть. — Ты знаешь кто. У тебя все здесь его ароматом пропитано. — А не должно? Наши с Чонгуком запахи давно перемешаны из–за меток — это во–первых. Во–вторых, я омега, если ты забыл, и нуждаюсь в феромонах моей пары, особенно сейчас, когда перестал принимать зелье Джина, поэтому часто беру его вещи, — говорит Тэхен, в доказательство доставая из–под подушки скинутое Чонгуком из–за жары кимоно, и надеется, что никто того прыгающим по парапетам Пристани Лотоса в одних портках не увидит. И смех, и грех, как говорится.         Чжан, с подозрением взглянув на сына, логику его доводов признает, но, будучи опытным кицунэ, некоторый подвох все же чувствует и, ничего не сказавши, идет к окну, чем вызывает у омеги очередной приступ паники. — Ты куда? — подскочив с постели, бежит тот за ним, пристально изучающим окрестности. — А чего это ты так переполошился, сын? — проверив небо на наличие в нем Чонгука, ехидно тянет Исин, осматривая облюбованный вчера тем карниз. — Еще бы я не переполошился, когда ты беспричинно меня в чем–то подозреваешь! — со всей имеющейся экспрессией возмущается Тэхен, для большего эффекта обиженно дуя щеки.       Молчаливо наблюдающая за ними Ыну силится в голос не рассмеяться, подумывая сумасбродному брату уши при встрече надрать. Для нее, прекрасно его знающей, что он опять ночевал в постели Тэхена, ясно как день. Однако в этот раз она его не винит, даже прикрыть вызвалась, убеждая Правителя в нецелесообразности выдвинутых обвинений. — Сейчас и проверим, насколько беспричинно. И я подозреваю не тебя, а его. Моему сыну никогда бы не пришло в голову пробираться в чужие покои через окно, — уверенно заявляет альфа, выскакивая в упомянутое собой, и, оттолкнувшись от карниза ногами, в пару прыжков по выступающей резьбе дворца на крыше оказывается.       Тэхен, пробубнив себе под нос «вообще–то пришло», в шоке рот от прыти отца раскрывает. Как это он так ловко на высоту такую запрыгнул, в процессе, словно колибри над цветком, в воздухе зависнув? Какая–то неизученная омегой магия кицунэ? — Не переживай, твой отец там его не найдет. Чонгук слишком хороший стратег, все свои ходы на десять шагов вперед просчитывает, чтобы выбрать столь очевидное место для укрытия. Вероятнее всего, он сейчас изучает дно наших озер, заодно и выкинутую тобой туда катану, может, найдет, — присоединившись к нему у окна, посмеивается Ыну, наблюдая за Исином, что то на одной, то другой треугольной крыше дворцовых пристроек молнией шаровой, черепицы ступнями почти не касаясь, мелькает. — Эм, Ни, а как отец… — едва ли ее услышав, растерянно лис мямлит, затрудняясь в слова увиденное оформить. — В свое время его не просто так самым ловким кицунэ окрестили. За умение при прыжке парить над землей народ тэнгу прозвал его огненным мотыльком. В мастерстве владения катаной ему так и вовсе нет равных. Даже я, прошедший через множество сражений воин, ни разу не смогла его победить. Порхает как бабочка, жалит как шершень. От любых атак играючи уворачивается, одерживая над соперником верх за пару молниеносных движений, иными словами, — поясняет непринужденно принцесса, забавляясь со все больше по мере рассказа округляющихся глаз омеги. — А ты что думал, природные демоны его лишь из-за статуса Правителя уважают? Исин прославленный воин, в первых рядах за Теилзлуин при малейшей угрозе для своего народа будет биться. Чонгуку в поединке с ним за тебя придется нелегко. Уже предвкушаю. — Ты неисправима. Вам, тэнгу, только бы оружием помахать, — вздыхает заразившийся новыми переживаниями Тэхен, все еще пребывая в частичной прострации от полученного знания. — И в смысле Чонгук изучает дно наших озер? Почему он просто не воспользовался крыльями? — вспомнив о ранее прозвучавшей от Ыну детали, полошится, нервно виляя хвостом. — Уйти по воде было разумным решением. Взлети он в небо, стража бы его сразу заметила и доложила твоему отцу. Исин бы, конечно, не стал серьезно его наказывать, но тем не менее. — Духи, за что мне все это? — возводит кицунэ глаза к потолку. — В былые времена здешний уклад был много строже. Твой дед за малейшее отступление от него, нарушение традиций, инакомыслие наказывал плетьми. Следы его уроков послушания есть даже у твоего отца и дяди, настолько тот был жесток. Исин же все те законы, как вступил на престол, упразднил, и обращается с подданными, как с равными себе, не приемлет ненужного раболепия, не требует в своем присутствии опускать глаза и кланяться в землю. — Я и раньше подозревал, что бывший Правитель не имел сердца, раз угрожал собственному сыну убийством моей мамы, если он ее не оставит, но это… Впервые рад чьей–то смерти. Такому тирану нет места на троне, — сжав кулаки, с ненавистью Тэхен выплевывает, закипая от гнева к тому, кто его родителей счастье разрушил. — Сё тоже был рад. В день положенного развеивания праха своего отца запустил фейерверки, голося, что… Пожалуй, я процитирую. Здесь лучше, чем выразился мой ненаглядный, не скажешь. «Этот старый козел ни почестей, ни уважения не заслуживает. Никакого траура по нему в Теилзлуине не будет», — усмехнувшись, рассказывает Ыну, разделяя мнение с супругом, — Как ты мог догадаться, никто его осуждать не стал. Каждый из кицунэ в тот вечер праздничные вина открыл за столом. Ну, а я… Я своим мужчиной гордилась, счастливая, что мы можем больше ни от кого не скрывать, что прошли с ним обряд, который был для всех, кроме Минсока и Исина, тайной. Они же его и проводили, благословив наш союз, сплели нам венки, — с теплой улыбкой делится сокровенным, вспоминая волшебный момент, после коего под полной луной от своего альфы по лесу нехотя по традиции его народа убегала, пока тот ее в траву в образе лиса не повалил, требуя подчиниться. И она, добровольно шею под метку подставившая, конечно же, да. — Жаль Чонгук не смог на нем присутствовать. Уверен, он был бы счастлив отвести тебя к алтарю, — грустно улыбается омега. — Ну, алтаря, как такового, не было. Был пенек и красивая трель флейты Минсока, — смеется принцесса, поднимая Тэхену настроение вскрытой подробностью. — Неважно, где и как происходит обряд, важно — пройти его с выбранным твоим сердцем человеком. — И сердце нашего Тэ давно выбрало. Как сейчас помню, как он за твоим братом хвостиком бегал, едва ему в рот не заглядывал, постоянно в его обществе заливаясь маковым цветом, а тот дурак дураком, не прощу себе, если его своей тьмой запятнаю, Тэ достоин лучшего и все в том же духе, когда как сам так очевидно влюбленно за ним исподтишка наблюдал, — доносится из–за спин тэнгу и кицунэ насмешливое, но беззлобное, так свойственное обладателю вмешавшегося в разговор голоса. — Красавчик! — обернувшись, неслышимо вошедшего в покои Сокджина Тэхен видит, радуясь его долгожданному визиту. Летом фей, пополняя запасы трав и делая на зиму заготовки для лекарственных отваров и мазей, редко Теилзлуин посещает, в поте лица в самый пик своих магических сил трудится, совершенствуя ранее собой изобретенные зелья, чтобы смочь побороть любую болезнь приходящих к нему за помощью волшебных существ. Сокджин в память о лучшем друге от когда–то с ним делимой мечты помогать обитателям Подлунной не отступается, уверенно по пути выбранной стези движется, никому в лечении не отказывая. — Ну хоть кто–то запомнил, как меня правильно нужно встречать. Поздравляю тебя что ли. Твой остолоп наконец–то созрел. Уж думал не доживу, — посмеивается фей, заключая в объятия впечатавшегося ему в грудь омегу. — Опять ты за свое. Хватит уже на Гуку ворчать, — несерьезно возмущается кицунэ и, заметив топчущегося позади того маленького мальчика с темно–бурыми в каштановых волосах кошачьими ушками, теряется: — А что это за малыш с тобой? — Мой сын, — отстранившись, отвечает мужчина так, будто оное само собой разумеется, и, протянув ребенку руку, уже к нему обращается: — Лени, подойди, познакомься со своим дядюшкой.       Нэко, отрицательно помотав головой, назад пятится, прижимая к себе плюшевого мишку. Незнакомцы, пускай и такие же, как он сам, природные демоны, его пугают. Тэхен огорчается. — Не принимай на свой счет. Ему тяжело кого–либо к себе подпускать, а еще он не разговаривает, что обусловлено последствиями с ним случившегося. Мы с Джуни две недели его доверия добивались и это далось нам не просто, но оно того стоило. Лени больше на нас не шипит, позволяет к себе прикасаться, не прячется под кроватью, — объясняет Сокджин, смотря на альфочку с нежностью, — Когда–нибудь он оправится окончательно, уж я на это всего себя положу, моего котенка отныне никакое зло не коснется.       Тэхен, быстро сообразив, что ребенок был друзьями усыновлен, вопросов не задает, да и не при нем его, как сразу стало понятно, не отличающееся радужностью прошлое обсуждать, ни к чему тому об оного тьме вспоминать. — Не сомневаюсь. Поздравляю с пополнением семьи, из вас с Магнусом получатся замечательные родители, — произносит искренне кицунэ, мысленно желая малышу–нэко поскорее преодолеть все его мучающее, и, переведя на него взгляд, говорит: — Приятно познакомиться с тобой, Лени. Я Тэхен, но ты, как и все мои племянники, можешь называть меня дядей или просто Тэ–Тэ. — Присоединяюсь к вышесказанному. Мы рады принимать тебя под сводами нашего дворца, Лени, здесь тебе все семья, бояться некого. Меня зовут Ыну, — отойдя от окна, представляется тэнгу и, заметив, какими завороженными глазами смотрит на ее крылья нэко, предлагает: — Если хочешь, можешь потрогать. Они покрепче, чем у твоего папы будут.       Лени, сделав вперед робкий шаг, дрожащую ладошку к белому оперению левого крыла принцессы протягивает и, дотронувшись до него пальчиками, вновь за спину Сокджина ныряет, опасливо из-за его ноги выглядывая. — Ну и чего ты? — взяв сына на руки, умиленно фей улыбается, поглаживая его, спрятавшего лицо в его шее, по худой спинке.       Омега, заметив, что у нэко отсутствует хвост, болью преисполняется, осознавая, что это не злая шутка природы, а нечто более страшное, кровь холодящее. Какими же надо быть монстрами, чтобы такое сотворить с невинным ребенком? — Тэхен, иди умываться, время не терпит. Мы будем ждать тебя на завтрак в обеденной зале. Кажется, Юнги обещал испечь марципановые булочки, — перехватив его взгляд, отвлекает от негативных мыслей Ыну, кивая на двери.   — О, мои любимые! Это мы с тобой кстати с утра пораньше пришли, котик. Надо бежать, а то знаю я тут пару обжор, ни крошки нам не оставили бы, приди мы чуть позже, — спохватывается Сокджин и, понадежнее устроив на руках непонимающе захлопавшего голубыми глазками нэко, из покоев уносится. — Магия знаменитых булочек Юнги, — покачав головой, заключает Тэхен.

***

— О, вот и попалась золотая рыбка. Исполнишь мое желание? — первое, что слышит Чонгук, вынырнув на поверхность озера, наиболее из всей цепи водоемов природных от дворца отдаленного, и, обернувшись на источник звонкого голоса, видит сидящего на берегу Сехуна. — Что ты здесь делаешь? — проигнорировав шутку, спрашивает Чон, выбираясь на мелководье. — Как что? Одного героя–любовника жду, конечно. Ыну перед тем, как побежать за Исином, успела мне шепнуть захватить для тебя одежду, и отправить сюда. Цени ее заботу, — поднявшись на ноги, альфа ехидничает, кидая ступившему на сушу тэнгу полотенце.       Чонгук знанию сестры о том, какой именно он выберет берег, не удивлен и, бросив поднятую со дна озера катану в траву, Сехуну благодарно кивает: — Ценю. И спасибо, что помогаешь. — А куда деваться? Не бегать же тебе в одном исподнем по Теилзлуину? Омеги, конечно, оценят, а вот мой племянник… Тоже оценит, но надеюсь, при других обстоятельствах. — Сё, — укоризненно на него тэнгу смотрит, обсушивая волосы. — А нечего было так подставляться в первый же день ритуалов. Даже я, не поборник правил, считаю твою выходку верхом безответственности, — сложив на груди руки, фыркает кицунэ, недовольно помахивая хвостом. — Сё, ничего не было. Мы просто спали. — Точно? — подозрительным взглядом Чонгука альфа окидывает, однако врожденное лисье чутье, способное изобличить почти любой обман, молчит. — Точно, — подтверждает мужчина, не препятствуя потянувшимся проверить его ауру плутовским нитям — особый навык преодолевших порог ста лет демонов–лисов. Сехун и в надурении голов, и в раскрытии тайного непревзойденно мастёр, мало кто с ним, развившим это умение, в отличие от других кицунэ, в раннем детстве, может в оном потягаться. Иначе ему, свободолюбивому, постоянно сбегавшему из дворца, каждодневного получения плетей от жестокого отца было не избежать.      — Верю, — успокоившись, говорит Сехун. — Ладно, мне пора возвращаться, пока Исин меня в соучастии не заподозрил. Он сегодня какой–то взвинченный, даже вон по крышам запрыгал. Молодость что ли вспомнить решил? Встретимся на ритуале земли. Я для тебя особенный камушек приготовил, — подмигивает озорно и, обратившись в лиса, в ближайшие кусты юркает.       Чонгук, нервно усмехнувшись, мокрое белье с себя стягивает и облачается в принесенную альфой одежду. Выпустив из рун крылья, ими, разминая тянущие мышцы, поводит и, приладив к поясу ножны, Владыку по открытой тем для близких друзей ментальной связи зовет: — Чимин, есть дело. — В водорослях запутался? — звучит в голове тэнгу смешок. — Очень смешно. — Согласен, особенно слушать, какими красочными эпитетами тебя за завтраком награждает Исин. — Чимин, я серьезно, — вздыхает Чонгук, поняв, что друг сейчас находится в Пристани Лотоса. — Я тоже. Я не могу оставить сына, пока рядом с ним ошивается чертов лис. И не постыдился ведь к нему подсесть за столом. Прямо при мне, представляешь? Бессмертный, думает, что ли? — негодует суккуб, буравя полыхающим адским пламенем взглядом белоснежного кицунэ, что и вовсе, кажется, его давящей ауре, ничем неприкрытому гневу значения не придает, продолжая подкладывать в тарелку смущенно хихикающего Чонги всего и побольше. — Тебе уже не раз было говорено, что твои опасения насчет Минсока беспочвенны. Кроме того, его открытые ухаживания за Чонни доказывают чистоту его помыслов, решительность, смелость. Не каждый демон пойдет на такое, когда отец его пары сам Владыка Подземного мира, который в любой момент может обратить его в пепел, — Чонгук ему растолковывает, покачав головой на его детское поведение. — Впрочем, ладно, убеждать тебя в чем–либо неблагодарное дело, если оно касается твоей драгоценной ягодки, будто сам не находился в похожей ситуации, — иронизирует, на себя, не желавшего отдавать ему Юнги, намекая, и, смирившись, что суккуб до него сегодня не снизойдёт, было раздумывает окликнуть племянника, но тот, краем сознания уловивший нить разговора отца и дяди, лично появляется перед ним, окатывая брызгами воды. — Сил моих нет уже это выносить, — буркает расстроенно серый нэко, не уточняя, что имеет в виду — по его потухшим глазам и поникшим ушам все понятно и так. — Что за дело, Гука? Тебе нужна какая–то помощь? — Судя по всему, помощь нужна тебе, — подойдя к юноше, касается Чонгук его подбородка, вынуждая на себя посмотреть, — Эй, малыш, ну чего ты? Я же тебе объяснял, почему твой отец себя так ведет. Если твое желание быть с Минсоком останется неизменным, то и Чимин тебя со временем поддержит. Просто надо немного подождать. Не все сразу. То, что он не бросается в него огненными шарами, уже довольно неплохо. — Не бросается огненными шарами?! Издеваешься?! — вспыхивает Чонги, не замечая переместившегося за его спину Владыку, который, осознав, что с едкими комментариями в сторону Минсока перегнул, и того с собой прихватил, чтобы успокоить своего бросившего в сердцах, что разочарован им, сына. — Вот это он, конечно, одолжение сделал! — продолжает со слезами в дымчатых омутах омега кричать, — И то, наверное, по просьбе папы, ведь о его чувствах, в отличие от моих, хотя бы думает!       Чимину, обессилено уронившему вдоль тела руки, давно настолько, как при этих сорвавшихся с уст Чонги словах, не было больно, отчего голос при озвучивании уже собственных тих и надтреснут: — Похоже, ты и впрямь во мне разочарован сильнее некуда, раз допустил подобные мысли, ягодка. Что ж, очевидно, я это заслужил.       Резко на отца обернувшийся Чонги, заметив его разбитый взгляд, опущенные под тяжестью вины плечи, что обычно всегда были гордо расправлены, о всякой на него обиде сразу же забывает и, подбежав к нему, приведшему сюда, несмотря на свою неприязнь, Минсока, крепко его обнимает, коря себя за необдуманность слов, ранивших их обоих.   — Прости м–меня. Я п–погорячился. На с–самом деле я так не… не д–думаю, — прерываясь на всхлипы, в грудь суккуба тараторит, — Я п–просто дурак, отец. На эмоциях ляпнул. Вообще никогда меня не слушай, когда я на них. — Я всегда буду тебя слушать. Ты, как и все сказанное тобой, для меня важен, в том числе и твои чувства, которые я, отвратительно поведя себя за столом, посмел ранить, чего впредь постараюсь не допускать, — смыкая руки на его талии, говорит Чимин, — Не плачь, мое счастье, единственный здесь дурак — это твой до ужаса ревнивый и боящийся за тебя отец. Мне правда тяжело тебя кому–либо доверять. Всегда будет, сколько бы тебе лет ни стукнуло. Даже твоему истинному альфе. — Почему тогда привел ко мне Сокки? — задает нэко вопрос, постепенно успокаиваясь в поглаживающих его по спине руках отца, пока Минсок уповает на то, чтобы он за последнее произнесенное Владыкой не зацепился, соглашаясь с приложившимся ко лбу ладонью Чонгуком.   — Показать, что готов бороться со своими предрассудками. Возможно, он не так плох, как кажется. Лапы, вроде, не распускал, хотя ты и липнешь к нему банным листом. — Отец! — возмущенно омега пищит, шлепая его по предплечью. Владыка, оного словно не замечая, продолжает: — За столом подкладывал тебе самые сочные кусочки мяса, очищал для тебя яблоки от кожуры, которую ты так не любишь, нарезал их дольками, спокойно выдерживал все мои нападки, не поддавался угрозам. Этот лис в принципе на меня внимания, полностью сосредоточенный на тебе, не обращал. В общем, он к тебе внимателен, обходителен, правда чувства самосохранения не имеет, которое у него, по ощущениям, напрочь отбито, — подводит итог, поверх головы сына насмешливо глядя на смотрящего в ответ с вызовом кицунэ. — Да, последним Сокки обделен явно. Я его как только ни убеждал, что не стоит показываться тебе на глаза, даже магию суккуба применял, а он ни в какую! Мол, его ничего, чтобы быть со мной, не остановит, не боится твоего гнева. А то, что я за него волнуюсь… «Так нечего, черничка, твой отец благородный демон, не опустится до членовредительства ни в чем неповинному, кроме слабости перед твоей улыбкой, мне», — состроив потешную гримасу, передразнивает Чонги Минсока, бросая на того, обреченно улыбающегося, укоризненный взгляд. — Из чего я сделал вывод, что Сокки лучше какого–то там упомянутого тобой истинного альфы. Зачем мне он, если я собираюсь идти по велению сердца, а не указке природы? К тому же, оно уже выбрало. Минсока выбрало, понимаешь? Я сам сказал ему, что чувства могут измениться, но мне хочется верить, что оное нас не коснется, потому что… Потому что мне кажется, что моя к нему симпатия с каждым днем становится чем–то большим… — под конец своей запальчивой речи смущенно в землю глаза опускает, полыхая щеками. Ну вот, он признался, надеясь, что его искренность поможет скривившемуся, будто съел лимон, Владыке его выбор принять.       Кицунэ, засияв ярче возвышающегося над ними солнца, поверить в свое счастье не может, не слыша совет уносить ноги от пихнувшего его в бок Чонгука. Для него, не ожидавшего от Чонги такой скорой взаимности, происходящее предстает воплотившейся в реальность сказкой. Его смелый, самый прекрасный мальчик на свете сказал, что его, Минсока, выбрало его сердце, никто ему, кроме него, ничем непримечательного лиса, не нужен, не догадываясь, сколько своим признанием в его душе бутонов раскроет. Иссушенная скорбью, долгими летами одиночества душа альфы, что с появлением в его жизни маленького дьяволенка наполнилась живительной влагой, принесшей множество семечек, которые, рассеявшись по образовавшимся от засухи трещинам, с каждой их встречей все сильнее укоренялись, теперь цветами всевозможных сортов изобилует. Янтарный взгляд к подведенным сурьмой дымчатым омутам видения неземного прикован, белоснежный хвост как у не умеющего держать себя в руках мальчишки вихряет, кровь гоняющий по венам орган безумно колотится, выдавая охватившую хозяина радость. — Даже не знаю, за кого мне из вас больше страшно. За тебя или за Чимина? По ощущениям, вас обоих сердечный приступ вот–вот схватит, — констатирует Чонгук, позабавленный представшей картиной. — Эй, Сок, не теряй голову. В вашем с Чонни случае нужна хотя бы одна, и будет лучше, если это будет твоя, — беззлобно над другом, из реальности выпавшим, потешается, вновь его в бок пихая. — Я ему сейчас ее оторву, — опомнившись, рыкает суккуб, угрожающе надвигаясь на альфу.   — Отец! Ты обещал! — схватив его за руку, строго напоминает Чонги. — Мы просто поговорим, ягодка. Один на один.   — Знаю я, чем закончится это твое «поговорим», — буркает нэко и, извиняющеся улыбнувшись Минсоку, свою магию призывает, одновременно с тем произнося: — Поэтому беги, Сокки. У тебя три минуты. — Мне хватит и двух, черничка. Встретимся на нашем месте, — коснувшись его ответной улыбкой, в лиса кицунэ перевоплощается, припуская в сторону леса.    — Чонни, это не смешно, — оказавшись в плену озерных растений и водных, покрывшихся изморозью веревок, в их оковах бьется Владыка, заставляя трещать беспрерывно образующийся на них лед. — Что, в водорослях запутался? — посмеивается Чонгук, отыгрываясь на Чимине за его насмешки, имевшие место быть в их происходящем двадцать минут назад диалоге, и, повернувшись к племяннику, одобрительно его по украшенным жемчужными нитями волосам треплет: — Хорошая работа, карапуз.   — Не слишком? — переживает Чонги, смотря на отца, почему–то вдруг успокоившегося, не предпринимающего попыток к освобождению. — В самый раз. Пускай подумает над своим поведением, — заверяет тэнгу и, понимая, что время уже поджимает, переходит к насущному: — Подкинешь меня до Мираклеса? — Да, только… — омега тушуется, продолжая виновато поглядывать на суккуба. — Ступай, ягодка. Я не сержусь. Твой поступок достоин уважения, а не порицания. Ты защищал того, кто тебе дорог, — прочитав на его лице печаль, успокаивает Чимин, — А моя реакция… Это не злость, скорее, скажем так, удивление, вызванное твоим смелым признанием, которое, можешь не переживать, за пустой звук мною принято не было, с чем и связана моя излишняя эмоциональность. Не каждый отец способен адекватно отреагировать на то, что его сын в свои девять лет во всеуслышание заявит, что влюблен. Не буду лгать, мне сложно оное принять. Пока сложно, но я постараюсь, Чонни. Обещаю. — И ты больше не будешь его обижать? — приблизившись к нему, неловко перед ним топчется нэко, не решаясь снять связывающие его путы. Не потому что не доверяет — никак не может настроиться на такую требующую повышенной концентрации магию, что, ошибись он в плетении, крепче в тисках суккуба сожмет, боль, возможно, доставит, которой Чонги себе не простит. — При условии, что он не обидит тебя. — Я сам смогу за себя постоять, если такое когда–нибудь случится, — приподнявшись на мыски, за шею отца Чонги обнимает. — Я знаю, но все–таки позволь это буду делать я. Твое дело тыкать пальчиком в своих обидчиков, а уж я… — Отец, — смеется омега, — я понял, не продолжай. — Иди, если так, — поцеловав его в макушку, Чимин улыбается. — А как же… — Я сам, Чонни, не беспокойся. Ступай лучше похвастайся своим дедушкам, как ты меня ловко связал, а я пока подумаю над своим поведением, — заверяет Владыка, ехидно смотря на хмыкнувшего Чонгука. — Только недолго, а то папа тебя потеряет. Я тебя люблю, — чмокнув суккуба в щеку, Чонги отвечает и, подбежав к дяде, вместе с ним в вихре телепортации исчезает.       Чимин, с уходом сына, легко с себя его путы скидывает и, стряхивая с бархатного камзола остатки льда, обращается к выжидающему в кустах Минсоку: — Ты мог сбежать. — Как и вы могли выбраться из оков в ту же секунду, как они были наложены, — выйдя к нему, парирует альфа, представая перед ним уже в человеческом облике. — Твоя правда, — не отрицает Владыка. — Зачем вернулся? — Думаю нам действительно пора поговорить без посредников. — Смелости тебе не занимать, но я больше склоняюсь к безрассудности, — хмыкает суккуб. — Ну давай поговорим, лис, — не предупредив, мужчину за предплечье хватает и Подлунную, крепко его, несопротивляющегося, держа, покидает. Через мгновение на островке посреди никогда не утихающих потоков лавы с растущим на том белым Древом оказывается, не спеша ограждать спутника от влияния удушающего любого, кто не принадлежит Подземному миру, адского воздуха, и к Беспечности Омуту подводит, складывая за спиной руки. — Если этим вы хотели заставить меня испугаться или отступиться от вашего сына, у вас не получилось. Никогда не получится, что бы вы ни предпринимали, как бы меня ни страшали, — окинув пространство дезориентированным после перемещения взглядом, говорит Минсок, ощущая невыносимое жжение в судорожно сжимающихся от нехватки кислорода легких. — Мотив моих действий состоит несколько в другом. Я ведь правильно понимаю, ты планируешь в будущем связаться с ним священными узами, пройти положенные ритуалы, обряд? — При его согласии. Принуждать я не собираюсь. Все будет так, как он того пожелает, — поправляет кицунэ, силясь удержать ясность в отравленном гарью рассудке. — И так в чем же состоит ваш мотив? — Показать тебе, что тебя ожидает, если твои намерения к моему сыну останутся неизменными, — отвечает Владыка. — Заточите меня в Омуте? — усмехается невесело Минсок, чего–то похожего от него ожидавший, оттого не удивленный, даже смиренный, готовый ради того, чтобы быть с Чонги, выдержать все. Чонгук же смог, значит и он с испытанием страшнейшим из существующих во всех трех мирах наказанием справится.       — На веки вечные, — кивает суккуб, внимательно считывая реакцию собеседника, остающегося, к его удовлетворению, спокойным, непоколебимым, и, обождав минуту, добавляет: — Если посмеешь моему сыну боль причинить. Телесную, душевную, сердечную — неважно. Итог для тебя будет один. — Подобного не случится, — обещает и себе, и ему альфа, смотря в стальные озера его сизых, напоминающих дымчатые омуты Чонги глаз. У чернички почти идентичные, но, в отличие от отцовских, по–юношески искрящиеся, не отмеченные печатью бессчётных, полных тягостей темного прошлого лет. — И раз так, я не совсем понимаю, что именно тогда вы хотели мне показать, — недоумевает, осознав, что Владыка не намерен без нарушения выдвинутого собой условия отправлять его в Омут, чему дополнительное подтверждение — вернувшаяся с подачи того, оградившего его своей магией от пагубного влияния Ада, возможность нормально дышать.     — Все это… — издалека начинает Чимин, обводя ладонью пространство вокруг, — принадлежит мне и моему супругу, а значит, и нашему сыну. Его дом Подземный мир, не Подлунный. — Если вы переживаете, что я откажусь спуститься за ним сюда… — Спустишься, куда денешься, — хмыкнув, перебивает мужчину Владыка, — Чонни не простой демон, он — наследник адского трона, что накладывает на него определенные обязательства, случись что со мной. Я это к тому, что тебе, как его паре, недостаточно быть просто хорошим, заботящимся о нем альфой. Ты должен быть ему опорой и поддержкой во всем, уметь осадить, защитить, подсказать, направить, прислушиваться не только к своему сердцу, но и к разуму. Как бы мне это ни претило, но бывают такие моменты, когда мне приходится из зол выбирать — нет, не наименьшее — еще большее зло, чтобы сохранить мир во всех трех. Мой Юнги это понимает, не упрекает, но поймешь ли ты, воспитанный придерживаться законов чести и морали кицунэ, если Чонги, займи он мое место, окажется в подобной ситуации. Не раз и не два, Минсок. Сможешь ли ты, наступая на горло своей совести, с ним остаться, не отвернуться, свою к нему любовь не предать? Его не предать, — испытующе в чужой янтарь смотрит, ожидая ответа. — Вы слишком благопристойного обо мне мнения, если думаете, что я никогда не преступал упомянутых вами законов. Я давно не разделяю мир на черное и белое, на зло и добро. С гибели моей сестры, если быть точным. Будьте уверены, я никогда не предам вашего сына, воплощу в себе все перечисленные вами качества, стану ему во всем верным супругом, докажу вам, что достоин его, — твердо лис отвечает, выдерживая режущий на куски взгляд Владыки.   — Доказать это ты должен не мне, а ему. В том числе свою любовь, которая может подвергнуться с его стороны сомнению, когда он узнает, что вы истинные. Ягодка, закономерно предположив, что ты обратил на него внимание лишь из–за этого, расстроится. Любому здравомыслящему демону, коим мой ребенок и является, сложно поверить в любовь с первого взгляда. — Однако именно ее я и почувствовал, увидев его. Будь по–другому, я бы не смог сразу же распознать все компоненты его аромата. Разве у вас с вашим супругом было не так? —нахмуривается Минсок. — Так и в то же время нет. Я не знал, что такое любовь, оттого зарожденное во мне при первом взгляде на Юнги чувство было принято мной за банальное вожделение, желание с ним поиграть, очарованность его экзотической красотой, неприступностью, неподатливостью к моим феромонам, против которых мало кто устоять может, даже если объектом их влияния будет альфой, — рассказывает со смягчающей дьявольские черты улыбкой Владыка, вспоминая их с непокорным нэко встречу в саду замка черного мага, — Его запах полно мной был распознан только тогда, когда я осознал, что на самом деле скрывалось за теми рядом с ним ощущениями. — Полагаю, вы были сильно смятены, — приподнимает уголки губ кицунэ, приятно удивленный таким откровением. — Я был в ужасе, — смеется Чимин, — Весь мой мир за секунду перевернулся и уже никогда в прежнее состояние не вернулся. Отныне я всецело принадлежал только ему одному, моему Юнги. О том, чтобы поглотить его сердце, тем избавить себя от претящей суккубам связи, я, естественно, не мог и помыслить, — сбросив веселость, предубеждает возможный вопрос и возвращает в голос серьезность: — И раз уж мы коснулись темы суккубов… — вплотную к альфе подходит, ментально прощупывая его барьеры на прочность, сквозь них в его душу без особого труда проникает, усиливая свой подчиняющий чужой разум феромон.       Минсок, плотно сомкнув уста, едва стон томный сдерживает, чувствуя, как все его существо охватывает неконтролируемое желание к стоящему напротив Владыке, чей лик внезапно стал казаться до одури соблазнительным, таким невозможно прекрасным, к нему, белоснежному лису, взывающим, склоняющим накрыть его губы своими. — Что… что вы делаете? — с неимоверным усилием на шаг назад отступает ощущающий позорное давление в паху кицунэ, тревожно рассекая воздух хвостом. Все его тело, словно в припадке, трясется, дыхание учащается, сердце грудь грозится, проломив ребра, покинуть, невидящие глаза в орбитах бешено крутятся.       Бередящий каждый уголок его души суккуб не отвечает, вместо этого, продолжая со скучающим видом играть с его телом и разумом, добавляет в смятенную голову видение танцующего к нему спиной нэко, облаченного в полупрозрачные восточные одежды, чьи плавные движения упавшего на колени Минсока гипнотизируют, манят к нему, покачивающему бедрами, прикоснуться, всем собой объять, повалить на ковер подле потрескивающего в камине огня. Эти порочные, недостойные кружащегося в танце Чонги мысли альфу мучают, не дают накалившихся пламенем страсти глаз, жадно блуждающих по оголенным участкам его бледной кожи, от него отвести. Вместе с тем Минсок понимает, что что–то не так. Красота изгибающегося перед ним нэко какая–то чуждая, зрелая, не бьет под дых, как то обычно происходит при взгляде на очаровательно ему улыбающегося дьяволенка, а его уши и хвост… черные. — Это не черничка, — резко в реальность вернувшись, выдыхает альфа, разрывая оплетшие его с ног до головы путы лжи, превозмогая выворачивающую его наизнанку ужасающую силу феромонов суккуба, — Это ваш супруг. Духи, я же… Простите меня, я бы никогда… — тяжело опустившись наземь, полыхающее лицо в коленях прячет, дыша загнанно. — А если бы это был все–таки Чонни? Что тогда, Минсок? Уверяю тебя, мой сын, беря уроки танцев у своего папы, танцует нисколько не хуже. Кроме того, он омега. Твой истинный омега, что значит, влияние его феромонов на тебя, выпусти он их, всю твою выдержку в ничто низведет. То, что я тебе показал, то, что ты сейчас под моим мороком почувствовал — абсолютная мелочь, в сравнение с тем, что тебя ожидает, высвободи он сущность суккуба, — со снисходительной улыбкой проливает свет на подоплеку своих опасений Владыка, слегка успокоенный тем, что альфа смог искусственно вызванную похоть побороть, ни к нему, ни к Юнги, так анормально с Чонги похожему, не прикоснуться. — Я дал слово вашему супругу, что и пальцем не притронусь в том смысле к Чонни до его совершеннолетия и без его согласия, но после того, что вы мне продемонстрировали… Как мне быть, Владыка? Как себя и доверие вашей семьи не предать? Я наивно полагал, что смогу не поддаться, что моя выдержка непоколебима, ведь для меня важен сам Чонги, а не… Сейчас я сам себе омерзителен… Наверное, мне и впрямь стоит держаться от него подальше, по крайне мере до определенного времени, — отчаянно выпаливает Минсок, захлебываясь горькой виной, сжирающим внутренности стыдом, пониманием собственной беспомощности. — Привязал его к себе, так будь добр нести ответственность до конца. Тоже мне тут удумал расстроить мою ягодку своим отсутствием в его жизни. Он же во всем меня обвинит, скажет, я тебя запугал, его счастье разрушил, а оно мне надо? Еще и Юнги выгонит в гостиную спать, если и вовсе не из Уедина, — фыркает Чимин, мысленно посмеиваясь с поникших ушей кицунэ, в целом с его сокрушенного вида нашкодившего подростка. Так–то, будет знать, как ему вызов бросать. — Но… — Я ценю твою честность, умение признавать собственные слабости, но еще больше я оценю, если ты готов с ними бороться, — прерывает суккуб, решив над ним сжалиться и, наконец, успокоить. — К тому же, ты довольно неплохо держался. Количества мною выпущенных феромонов хватило бы, чтобы подчинить с два десятка таких, как ты, лисов, но ты все равно не поддался, не дотронулся ни до меня, ни до Юнги, пускай он был и не реальным. Я показал тебе одно из своих воспоминаний. То, что ты испытывал, глядя на него, не принадлежало тебе. Это были мои чувства, Минсок. Не твои. Извиняться не стану, я должен был тебя проверить, — пресекает готовые сорваться с чужих уст возмущения и, сняв со своего мизинца один из перстней, ему на колени его кидает, поясняя: — Полностью он тебя от влияния Чонни, конечно, не защитит, но хоть облегчит твое возбуждение, а еще будет обжигать, если твои лапы к нему против твоей на то воли потянутся. — Спасибо, — воспряв духом от его замаскированной под пренебрежение благосклонности, искренне благодарит кицунэ, поднимаясь на ноги и, сжав в кулаке дарованный артефакт, счастливо улыбается. — Не скалься так довольно. Я смирился с тобой только ради Чонни, — заметив его улыбку, вновь Чимин фыркает, складывая на груди руки. Как же его все–таки этот лис раздражает… — Большего и не требуется.

***

      Яркость в изобилии растущих в саду нового черного мага цветов первозданному свету солнца ничуть не проигрывает, пестрыми пятнышками отпечатывается на сетчатке Чонгука, уже обыденно после телепортации на животе распластавшегося, что с недавнего времени им на собственную неуклюжесть не списывается. Она у него, во всем кроме оного, ловкого, в подобных путешествиях опытного, едва ли имеется. Нет, это определенно проделки одного суккуба коварного, с которым войну по памяти старой ведет. Давно не серьезную, шуточную, сопровождающуюся колкостями и поддевками, безобидными пакостями, как например, заговор на неспособность на ногах при в пространстве перемещении устоять. И ничего все бы, да только Чонгук сегодня упал в кусты священных для Бэкхёна и Чанеля алых роз, за что последний из них сейчас ему и высказывает, пока Чонги суетится с помощью своей магии поправить ситуацию. — Ты хоть представляешь, скольких мне сил стоило их из всего одной розы вырастить? — отложив книгу заклинаний и выйдя из резной беседки, возвышается маг над невольным вредителем грозовой тучей. — Все претензии к твоему племяннику, который меня проклял, — с намеком на Чимина тэнгу отвечает, избавляясь от впившихся в одежду и кожу шипов, — Ты, кстати, мог бы это проклятие с меня снять, чтобы я больше твои цветы не ломал. Если не знаешь как, я научу. Опыта у меня в таких делах поболее, чем у тебя будет. — Нашел чем гордиться. Обойдусь. Меня есть кому обучать, — фыркает Чанель, в последние дни растерявший присущее себе миролюбие, оттого и Чонги, и Чонгук удивлены его настроению мрачному. — Деда, ты чего? Гука же не со зла, — вернув поврежденные кусты в прежний вид, подходит к нему почувствовавший его раздражение на ментальном уровне нэко, беря его руки в свои. — Прости, пиончик, я просто устал, — тепло ему улыбнувшись, моментально смягчается маг, оставляя истинную причину своего подвешенного состояния в секрете, чтобы любимого внука не волновать. — Дедушка, я же все чувствую. Ты не умеешь врать. Зачем ты меня обманываешь? — не ведется на его попытку уйти от темы Чонги, упрямо смотря в ирисовые напротив глаза. — Чонни, ты только не переживай, ладно? — смирившись с необходимостью сказать правду, осторожно начинает мужчина, не отпуская рук нэко.   — Звучит уже переживательно, — нахмурив тонкие бровки, буркает тот, краем зрения отмечая, что на столе под крышей беседки всего одна чашка стоит, что наталкивает на определенные мысли, выливающиеся в закономерный вопрос: — Что–то с Бэкки? Где он? — Он… — Я здесь, котеночек, — слышится со стороны выложенной круглыми камнями, ведущей к воротам белокаменного замка дорожки, по которой медленно движется, щурясь от яркого солнца, Бэкхён. Облаченный в шелковую серебристую блузу и свободные из той же ткани брюки совершенным ангелом, несмотря на изможденный вид, залегшие под карминовыми глазами тени, видится. Его стопы босы, грешной земли почти не касаются, каждое движение невесомо, грациозно, легко, словно перья его алых за спиной крыльев, кои, в отличие от демонических рогов, бывший Владыка больше не прячет. Ему для полноты образа не хватает разве что привычного в каштановых волосах венка из цветов, что в спешке им на прикроватной тумбочке был позабыт — Чанель каждый день ему плетет новые, напитывая их своей сохраняющей их от увядания магией. У Розы подарков от ее человека целая пышно в любое время года цветущая оранжерея. Такова и их друг к другу преодолевшая все невзгоды многовековая любовь. — Духи, как же ты меня напугал, — сразу к нему бросается маг, обеспокоенно его оглядывая. — Почему не позвал? Тебе нельзя было так резко вставать. Как ты себя чувствуешь? — вокруг него суетится, вызывая на чересчур бледном лице улыбку. — Ёли, успокойся. Все со мной в порядке. Я лежал в летаргическом сне, а не при смерти, — поймав прощупывающую его энергетические каналы руку Чанеля, останавливает его мельтешение перед собой Бён, готовясь к потоку негодования.   — Две недели, Роза. Две! Я чуть с ума не сошел! Все было как тогда, когда твое сердце… — Оно в безопасности. Оно у тебя, — подцепив пальцем восстановленный камень подвески мага, говорит демон, задевая губами его, возмущающиеся, но быстро под желанным прикосновением сдающиеся, с нежностью трепетной на поцелуй отвечающие. — Вот опять они за свое, а я тут волнуюсь между прочим, — ворчит Чонги, решительно направляясь к не могущей оторваться друг от друга, будто вечность не виделись, паре, и, остановившись подле нее, произносит: — Может, вы объясните наконец нормально, что у вас стряслось? Почему ты в таком состоянии, Бэкки?       Бэкхён, нехотя от Чанеля отстранившись, извиняющеся на тревожно вихряющего хвостом нэко смотрит, сожалея, что заставил и его, и любимого человека волноваться.  — Думаю, уже многие тебе рассказывали, как важно правильно рассчитывать свои силы, не доводить себя до магического истощения. Я же, слишком увлекшись созданием нового артефакта, этим правилом пренебрег, после чего был вынужден уйти в демоническую спячку, чтобы восстановиться, — он объясняет, сетуя на свою глупость, опрометчивость, излишнюю самоуверенность в собственной опытности, за что Чонгук, присоединившись к ним, и начинает его, придерживаемого Чанелем за талию, отчитывать: — Бэкхён, ты же мудрейший из всех в мире живущих демон, бывший Владыка, в конце концов, чтобы не считаться с осторожностью. Хотя, видимо, последнее тому причиной и служит, постоянно заставляя тебя забывать, что твой резерв сил уже не тот, что был раньше, — строго в отчего–то округлившиеся омуты Бёна заглядывает. — А ты, Чанель, какого черта за ним не следишь, когда должен пылинки с него сдувать? Он же у тебя обо всех, кроме себя, думает, совершенно о себе заботиться не умеет, — упрекающим взглядом мага окидывает, на обоих злясь за беспечность. Как будто мало уже настрадались, забыли о длиною в вечность разлуке, отвоеванной у смерти возможности вместе как должно быть. — Ты все вспомнил, — пропустив все упреки мимо ушей, светло Бэкхён улыбается. — Вряд ли бы двадцатидвухлетний мальчишка решился в таком тоне с тобой разговаривать, — слегка смутившись своей горячности, отвечает Чонгук. — Нет, я понял это по твоим глазам. В них отражается прежняя мудрость, твое прошлое, однако его тьма тебя больше не мучает, над тобой не довлеет, и я этому счастлив. С окончательным возвращением, принц тэнгу. Надеюсь, в тебе былых на меня обид нет, — шепчет демон, дотрагиваясь до его щеки.  — Не говори глупостей, Бэкки. Как я могу их иметь к тому, кто заложил фундамент для моего перерождения, — перехватив его холодную ладонь, невесомый поцелуй на костяшках ее Чон оставляет, благодаря за проявленное участие. — Я подверг тебя жесточайшему испытанию, — не соглашается Бён, поспешно руку одергивая, чтобы не вызвать неуместную со стороны хмурого Чанеля ревность. — Иначе было нельзя, иначе мне вечность гнить в корнях рубинового Древа, — напоминает Чонгук, — Ты, отправив меня в Омут, пошел наперекор судьбе, самой смерти, в списке которой черным по белому мое имя значилось.   — Своей судьбе я на тот момент сдался, хотел переиграть хотя бы твою. — Твоя судьба есть и была цвести в руках Чанеля. — Как и твоя в руках Тэхена.   — Пойдемте–ка в замок. Бэкхён еще очень слаб, чтобы долго стоять на ногах. К тому же ты, Чонгук, явно не обмениваться любезностями пришел, — неловко прокашлявшись, вмешивается Чанель, чувствуя себя неуютно от упоминания их общего прошлого и, взяв возмутившегося, что может ходить самостоятельно, демона на руки, движется в заданном направлении, попутно прося откликнувшихся на его мысленный зов чертят подготовить стол к чаепитию. — Ревнует, — доверительно шепчет дяде Чонги, беря его под локоть. — И еще как, но держится он достойно. Жаль не научил этому твоего отца, — хмыкает Чон, ведя племянника к распахнувшему двери Мираклесу. — Да, очень жаль, — не спорит нэко, посмеиваясь.       Мираклес встречает Чонгука светлым, лишенным изысков интерьером, уютом, простотой и обилием горшков с разнообразными растениями. На стенах висят написанные рукой Чанеля полотна, на подавляющей части из которых изображена его муза — Бэкхён. Встречаются и портреты Чонги и Юнги, реалистично переданные пейзажи и натюрморты. Темных тонов в замке нет, из каждой его детали струится мягкий свет, отображающий чистую душу его хозяина, в чьей судьбе повторения участи всех предыдущих магов не значится. Человек, ставший ради сердцем выбранного демоном, после взявший на себя, чтобы его спасти, ношу земного слуги Владыки Подземного мира. Неподвластный тьме черный маг с человеческой сутью — найденная суккубом лазейка изменить неизменное. — Здравствуйте, господин Чон. Рады вас видеть. Мы, конечно, не так умелы в готовке, как господин Юнги, но уж рецепт вашего любимого имбирного печенья на зубок помним, — появляется перед расположившимся в глубоком кресле гостиной Чонгуком один из чертят с полным угощений подносом, начиная споро тарелочки по столику расставлять. — Спасибо, Енджун. И не надо формальностей. Просто Чонгук. Я давно не ваш господин, — светловолосого юношу благодарной улыбкой тэнгу одаривает, подмечая и остальных четверых приветственно повиливающих в сторонке тонкими хвостами демонят, что когда–то ему верно служили, однако редко кому бы то ни было показывались на глаза. С приходом Чанеля и последующим за этим перевоплощением Декалькомании в Мираклес все поменялось. Субин, Кай, Тэ, Бомгю и Енджун больше по просьбе своего нового хозяина, сказавшего, что хочет в них видеть друзей, а не безмолвных слуг, больше не прячутся. Чонгук же, будучи магом, не желал привязанностей каких–либо иметь, ведь и без того в лице кота наглого заимел подспудную слабость, оттого не сближался с чертятами, которые все равно к нему за доброе с собой отношение тепло относились, чего с предшественниками Чона не было. — И слава Владыке. Не обессудьте, но быть этой, как же там господин Юнги вас называл… О, вспомнил! Мрачной задницей вам не подходит, зато принцем для Тэ–Тэ в самый раз. Кстати, передавайте ему привет, — разлив по чашечкам ароматный чай, озорно подмигивает Енджун и, прихватив опустевший поднос, испаряется вместе с братьями в синей дымке.       Сидящий на ковре Чонги на такое заявление хохотом, хватаясь за живот, заливается. Расположившийся на диване рядом с Чанелем Бэкхён, подобрав под себя ноги, за чашкой беззвучный смех прячет. Чанель уголком губ улыбается. Чонгук недовольно цокает: — Совсем они у тебя распоясались, Ёль. — На правду не обижаются. Ён–а все сказал верно, — пригубив чай, хмыкает маг, передавая супругу склянку с оставленным для него феем укрепляющим зельем. — Ты должен это выпить, Роза, чтобы быстрее прийти в норму. Джин передал. — Кто бы мог представить, что мне когда–либо придется прибегать к подобным ухищрениям, — вздыхает демон, послушно принимая из пальцев чужих пузырек, — Чувствую себя неоперившимся юнцом. — Зато счастливым, а сильным буду за тебя я, мой ангел, — коснувшись губами виска Бёна, маг произносит и, материализовав в руке венок из алых роз, на голову ему его надевает: — Тебе всегда было предназначено носить только их. — С этим сложно не согласиться, — поддерживает Чонгук, с улыбкой наблюдая за смущенно зардевшимся истинным, освобожденным от груза не своей ноши. Все так, как и должно было быть изначально. — Кстати о венках… Бэкки, я бы хотел, чтобы мне его сплел ты, если тебя, конечно, не затруднит. — Ты, наконец–то, сделал Тэхену предложение? — просияв, сразу же обо всем догадывается Бэкхён, отставляя чашку. — Да, начиная с сегодняшней ночи мы начнем проходить положенные ритуалы, чтобы успеть к полнолунию, в которое, надеюсь, ты почтишь нас своим присутствием. — Чудесная новость. Он очень долго этого ждал. Но ты уверен с выбором меня в качестве твоего родителя? Не думаю, что Тэхен будет мне рад. Я же… я неисчислимо много ран нанес ему в прошлом. Кроме того, я твой истинный, — карминовые глаза демона при воспоминаниях о всех тех, сказанных кицунэ жестоких словах тускнеют, вся радость с его бледного лица испаряется. — В первую очередь ты мой близкий друг, Бэкхён. Нашу с тобой истинность мы давно разорвали, последовав за сердцами, которые выбрали их. И с чего ты взял, что Тэ будет тебе не рад? Он, наоборот, воодушевился оным и меня поддержал, посетовав, что Чанеля на обряде не будет. Поверь мне, мой лисенок тебя сразу, как понял, почему ты так поступал, простил. Более того, он тебе благодарен, сожалея, что ты его избегаешь, — на корню обрубает тэнгу его переживания, перемеженные с горьким раскаянием. — Он слишком добрый и светлый для этого мира. Так похож с моим Ёлли, из–за чего в те пять лет я не мог даже в глаза ему посмотреть, но после твоих слов… — поднимает Бён омуты, вернувшие живость, на принца, — Теперь, полагаю, смогу. И раз так, то не смею отказать тебе в твоей просьбе. У тебя будет самый красивый венок, Чонгук. — И рубаха, — хлопнув в ладоши, напоминает Чонги, призывая из своих покоев в Уедине упомянутое и, положив сверток на колени дяди, поясняет: — Наденешь перед ритуалом земли. Я очень старался. — Она прекрасна, Чонни, — развернув труды племянника, с благоговением струящуюся ткань мужчина оглаживает, рассматривая искусно на ней вышитые горы с традиционными по вороту символами народа тэнгу. — Спасибо. — Ну так, с любовью же вышивал, — горделиво нос–кнопку нэко под смех своих дедушек вздергивает.       Присутствующие с маленького хвастунишки умиляются, вышивку, самого его хвалят. Бэкхён расспрашивает Чонгука о подробностях возвращения к нему памяти, сделанном Тэхену предложении, а у остальных о пропущенных им из–за пребывания в летаргическом сне новостях, которым немало дивится, особенно уравнявшемуся в Аду с Подлунной времени, о чем до этого лишь поверхностно знал, поинтересовавшись три недели назад у Чонги, почему его внешность претерпела такие резкие изменения. Теперь пазл сложился, и Бён по–доброму за неосторожное обращение с опасными артефактами нэко журит, говоря, что ему повезло, что разбитый хронометр и вовсе Мир Подземный не заморозил. Чонги «а сам–то?» на это ему отвечает, но оправдываться не пытается, понимая, что действительно оплошал, а после, поцеловав дедушек в щеки и пожелав дяде легкого прохождения ритуалов, торопится их покинуть. Чонгук на недоумение хозяев Мираклеса, озадачившихся спешкой обычно любящего у них погостить внука, рассказывает им о причине оного, заключающейся в ждущем того Минсоке. — Полагаю, мне стоит подумать над созданием противоожогового амулета для этого несчастного, — шутит Бэкхён, подводя итог рассказу тэнгу об острой реакции Владыки на нежданно–негаданно объявившегося истинного альфы для его сына. — А еще, что–то мне подсказывает, я, если пойду проверить количество моих позволяющих общаться на расстоянии зеркал, парочки точно не досчитаюсь. Наш Чонни во многом в своего отца пошел, абсолютно с какими бы то ни было запретами не считается. Чимин раньше постоянно в Декалькоманию, чтобы встретиться с Юнги, сбегал, а если не мог, то с помощью всевидящей чаши в моей тайной зале за ним наблюдал, куда никому, в том числе и ему, заходить было не дозволено. Я уж не говорю о том, как он в самоволку отправился с ним в Эньян, — весело хмыкает, на самом деле ничуть на суккуба за его самоуправство не злясь. В конце концов, тот его от оков владычества, не позволяющих с Чанелем быть, освободил, подарил им обоим новую жизнь. Теперь счастливую.   — На что ты предпочитал закрывать глаза, — звучит неопровержимая истина голосом Чанеля. — Он твой племянник, пускай и названный. Я не хотел доставлять тебе еще больше боли, чем уже, потому был к нему, несмотря на его участие в убийстве моего отца, снисходителен, многое спускал с рук, отменил наказание Омутом за пособничество Делю и уничтожение рода Пак. К тому же, его наказывай, не наказывай — все одно, как был себе на уме, таким и остался, никогда не умел подчиняться, что и к лучшему. Чимин прирожденный лидер, достойная мне замена. Всех вокруг пальца обвел, тем всех нас спас. — Тут не поспоришь. Хотя здесь есть кое–какая оговорочка. Подчиняться он все же умеет, но лишь одному, и все мы знаем кому, — с намеком на Юнги, маг улыбается. — Да уж попробуй Чимин своему супругу не подчиниться, тот ему устроит сладкую жизнь, — издает смешок Чонгук, потянувшись в вазочку за сманивающим его имбирным печеньем. — И мое Юнги за это уважение. Кто–то должен держать этого оболтуса в узде, — подытоживает Чанель.

***

      Близится ночь, задержавшийся в Мираклесе до позднего вечера, приятно проведший время за беседой с его хозяевами Чонгук с ними на теплой ноте до следующей встречи прощается и окликает Чимина, который на этот раз на зов откликается сразу же, не томит ожиданием и, получив что–то на руки от загадочно улыбающихся Бэкхёна и Чанеля, перемещает его, переодевшегося в подаренную Чонги рубаху, в условленное с Ыну место, где их с факелами в руках встречают Минсок, Намджун, Сехун и Чонин, вызвавшиеся, будучи имеющими энергетику альф демонами и близкими для Чона друзьями, в ритуале земли поучаствовать. Омегам же или приближенным к их ауре существам присутствовать в этот момент рядом с Чонгуком не положено, однако и они, Юнги, Сокджин, Момо, Чонги, Кенсу и Ханни, не у дел не остались, сейчас сопровождая кусающего от волнения губы Тэхена на заветную, найденную первым из них поляну, утопающую в любимых лисенка цветах, названных им Звездами Леса. Чонгук, думая о нем, улыбается, цветочной метки на своей шее касается, передавая через нее свою поддержку. Тэхен ее чувствует, собственной вязи на веснушчатой коже дотрагиваясь, перед грядущим более не робеет, ночной прохлады, пробирающейся под тонкую ткань вышитой черным нэко изумрудной рубахи, украшенной гроздями клубники и письменами лисьего народа, не ощущает, согреваясь слышимой в шепоте голубых роз любовью. — Не переживай. Тэ, в отличие от Юнги, почти совсем не трясся, уверенно к пришедшим за ним омегам вышел полностью готовым к ритуалу, — предубеждает возможные опасения Чонгука Чонин, когда тот с ним на тропе, ведущей в освещенное природными кристаллами ущелье, равняется. — Ну еще бы, столько предложения от него ждать, — не упускает возможности поддеть заклятого друга Чимин, разбивая тьму зажженным на ладони огнем. — Сам знаешь куда пойти или мне задать тебе нужное направление? — не остается Чонгук в долгу, ничуть на суккуба не злясь. Такова уж их, двух упрямцев, начавшаяся с неприязни дружба.       Минсок давит в горле смешок. Пламя в руке почувствовавшего его веселье Чимина в размерах подозрительно увеличивается, грозясь подпалить покачивающийся перед ним белоснежный хвост. Сехун, заметив оное, хмыкает: — Полегче с огоньком, Владыка. Думаю, ваш сын расстроится, если так ему нравящаяся шерстка Минсока пострадает. — А за свою ты, смотрю, не боишься? — недовольно прищелкнув языком, интересуется суккуб, с трудом из–за объемных крыльев протискиваясь в узкий между высоких скал проход, за которым на окруженной со всех сторон высокими горами площадке стоит около входа в грот Ыну, и Чжан это знает, оттого продолжает дразниться: — Чем я заслужил подобные угрозы? Неужели вы, огненный Повелитель, Творец сладострастия, Владыка Подземного мира, настолько жестокосердны, чтобы поступать так со мной, ни в чем неповинным перед вами лисом? Что же скажет на это моя звездочка? Ей, между прочим, тоже моя шерстка очень нравится. Каждый день мне ее вычесывает. — Скажу, что один из вас не досчитается рогов, а второй хвоста, если не прекратите вести себя, как малые дети, — отрезает принцесса, окидывая строгим взглядом демонов, затем переводит его, заметно смягчившийся, на замыкающего процессию брата, произнося: — Знаю, это место традициям тэнгу несколько не соответствует, стены здесь льдом не покрыты, но иного я, к сожалению, не нашла. Нужные для ритуала кристаллы слишком редки, в основном растут в священных пещерах Роуэла, куда нам с тобой, Гука, дорога закрыта, поэтому я взяла на себя смелость восемнадцать лет назад парочку оттуда украсть и попытаться их вырастить здесь. Для тебя и для наших детей. — Восемнадцать лет назад? Ни, ты… — подойдя к ней, неверяще в ее улыбающиеся глаза Чонгук заглядывает, пораженный ее поступком. — Да, с момента, как ты к нам вернулся, я не имела сомнений, что этот день настанет, и решила заблаговременно к нему подготовиться, — подтверждает Ыну, ласково касаясь скулы растроганного ее заботой мужчины. — Даже если наш народ от тебя отказался, я от тебя — никогда. Твой ритуал земли пройдёт как положено, как ты того заслуживаешь. Идем, — берет его за руку и под своды мерцающей мистическим голубым светом пещеры заводит.       Небольших размеров пещера усеяна переливающимися всеми цветами радуги минеральными образованиями, яростно контрастируя с лежащей за ее пределами теменью ночи, обсидиан которой вобрал в себя расположенный в центре каменной площадки самый главный в человеческий рост кристалл, выросший из маленького принесенного сюда Ыну обломка. Под ногами мягкие мхи расстилаются, с остриев испещряющих потолок сталактитов медленно хрустальные капли стекают, разбиваясь об гладь образовавшегося в природной нише маленького, словно светящегося изнутри озерца, отчего по гроту разносится гулкий, в сердце проникающий звук.      — Ни, я не знаю, что сказать. Ты… — речь благодарного до глубины души принца подводит, будто он все тот же только–только переродившийся трехлетний мальчишка, впервые после оного увидевший со слезами на глазах бегущую к нему навстречу сестру, что, подхватив его на руки, в детскую макушку, никого не стыдясь, громко всхлипывала, бессильная справиться со своими эмоциями. — И не надо. Сегодня говорить буду я и твои друзья, а твое дело — слушать и впитывать силу земли и наши напутствия, — все понимая, старшая Чон его прерывает, отдавая ему пузырек с погружающим в транс зельем, — Пора, Чонгук.       Чонгук не спорит, залпом выпив содержимое склянки, штаны, пояс с катаной снимает, оставаясь в одной рубахе, и решительно к черному кристаллу идет. Остановившись перед ним, к нему руку протягивает и, задев его при контакте с теплой кожей деформирующуюся, приобретающую текучесть поверхность, шаг внутрь него делает, становясь с ним, сразу в себе тело его заключившим, целым единым. — Теперь я понимаю, почему тэнгу суровейшим из народов кличут. Добровольно заточить себя в камне, это вам не обсыпанным цветочками в поле лежать, — присвистывает впервые с подобным сталкивающийся Чонин, помахивая пятнистым хвостом. — В сравнение с тем, что он пережил, это для него именно что цветочки, — хмыкает Намджун. — Все верно, — кивает Ыну и, вынув из перекинутой через плечо сумки необработанный кусочек золота, подходит к сокрытому от глаз непроглядным мраком магического камня брату, лишившегося возможности говорить и двигаться. — Твой путь долгие годы, как и ты сам, во тьме пребывал, граничил с невыразимой болью, сжирающей душу ненавистью, вынужденным одиночеством, под влиянием чего твоя душа обуглилась, беспрестанно металась, не находила покоя, израненное сердце потеряло чувствительность, продолжало биться лишь на присущем ему упрямстве, стало ко всему равнодушным, покрылось льдом, глаза, невидящие света, ослепли. Я об этом не просто так в прошедшем времени говорю, все мною перечисленное тобой преодолено, однако и не забыто. Прошлое нельзя изменить, оно делает нас теми, кто мы сейчас есть, его следует помнить, но не жить им, иначе на твою жизнь опустится его тень, будет затмевать все хорошее, чего я тебе не желаю. Я желаю тебе, чтобы твой новый путь всегда был освещен солнцем, сопровождался его теплом, яркостью, всем тем, что несет в себе оттенок этого металла, — дар драгоценный к кристаллу, сразу его в себя после втягивающему, подносит, окрашивая его цветом светила небесного, за которым теперь отчетливо фигура Чонгука видна, — Да не померкнет твой свет никогда.       Принц ее пожеланием лучше, чем звездой жаркой согрет, освещен, чувствуя, как каждая клеточка тела наполняется передаваемой в него через укрывший его в себе камень идущей из земли силой, что дает ощущение невероятного единения с природой, коя породила таких, как он, демонов. Тэнгу, кицунэ и нэко — своих главных защитников, ее сохраняющих. Тэхен, лежащий в объятиях любимой Араклии, слушая укладывающего ему на грудь тюльпаны с голубыми розами и чертящего смазанным в рябиновом соке пальцем руны–обереги Юнги, нечто схожее чувствует, с трепетом каждому слову всех последующих за супругом Владыки друзей, одаривающих его тело подобранными для него цветами и ягодами, внимает. Маргаритки и земляника от Сокджина и Намджуна, как символ душевной и внешней, не теряющей юности красоты; переданные Чанелем синие ирисы и Бэкхёном гранат — стойкость, храбрость и закаленный, неподверженный невзгодам дух; ромашки, герберы и крыжовник от Кенсу, Ханни и Чонина — здоровье, удача и вечный вкус лета; лотосы и их семечки от Чонги и Минсока — счастье, чистота и достаток; анютины глазки, астры и ежевика от Сехуна, Ыну и Момо — веселость и беззаботность, изысканность и легкость; белые гиацинты и голубика от отца — мудрость, уверенность в себе, целостность и доброта. И конечно же, лазурная пассифлора, которой под конец ритуала укроют его естество два хитро улыбающихся нэко — черный и белый, давно момента этого ждавших. Страсть никогда не помешает, любовь многогранна.       На смену супруге напротив Чонгука становится Сехун и с присущим себе задором вещать начинает: — Как и обещал, камушек я для тебя особенный подготовил. В цвет глаз моего дорогого племянничка, в которых ты день и ночь пропадаешь. И пусть все так и остается, отныне тебе пропадать только в них, а не во всяком там, что тебя ранило, — изумруд в кристалл погружает, отчего тот его насыщенную лесную зелень вбирает, — Заклинаю его тебя от бед ограждать, дарить счастье, гармонию, вдохновлять и помогать принимать правильные решения. Да будет твоя дорога легка.       Следом за кицунэ идет Намджун: — Ты спас свой народ огромной, для кого-либо едва ли посильной ценой, мужественно выносил все удары судьбы, никогда, несмотря на непомерную боль, предательство, знание, что обречен, на неё не роптал, с достоинством все, что тебе было ею уготовано, выдержал, сумел сохранить свое доброе сердце, не растерял благородства, но растерял всю нарощенную броню. И мы оба знаем из–за кого, — посмеивается, — Что, впрочем, не помешало тебе вновь занять место одного из главных защитников для нуждающегося в тебе народа. Уже другого, но, как оказалось, более тебе подходящего, благодарного, принявшего как родного. Среди него тебе нет нужды в доспехах и масках, в особенности с ним, заслуживающим во всем честности и открытости. Будь как этот камень чист перед своим омегой и крепок перед любой опасностью. Да не придет она ни в каком обличье на порог вашего дома, — достав из–за пазухи ослепительно сверкающий бриллиант, присоединяет его к поглощенным кристаллом дарам и, отступив назад, кивает Чонину. — В первую очередь я хочу от нас с Кенсу поблагодарить тебя за то, что позаботился о Юнги. Он много о тебе рассказывал, и рассказывал только самое хорошее, в чем мы, ближе с тобой познакомившись, заведя узы крепкой дружбы, убедились лично. Однако кое–какая в тебе черта нас все же беспокоит. Ты привык со всем справляться в одиночку, никогда не просишь помощи, считаешь себя не заслуживающим заботы, которая нужна всем, в том числе и тебе. Принимать ее не зазорно, Чонгук, это не делает тебя слабым. Ты больше не одинок, никогда не будешь, ведь на то мы и друзья, чтобы быть с тобой рядом, помочь, поддержать. Да будут все ложащиеся на твои плечи тягости разделены, оттого несущественны, сразу же совместными усилиями преодолены, — прикладывает нэко к кристаллу нефрит.       Очередь взять слово Минсоку: — Ты родился там, где гуляет мятежная вьюга, все покрыто нерастопимыми льдами, нет ярких цветов — в заснеженных горах Роуэл, холод которых твоему телу привычен, а вот сердцу не подходящ. Оно у тебя, долгие годы морозами скованное, желало тепла, устало от многовековых зим, мечтало о лете. Мечта с появлением в твоей жизни поцелованного солнцем, ставшего для тебя его олицетворением Тэхена осуществилась. Да будет ваше лето вечно, — янтарем, вырезанным собой из найденной Чонги залежи, согревает заточенного в камне Чонгука, вызывая светлую улыбку. — Многие считают, что истинность наше все, необъятное счастье дарует, две идеально друг для друга созданные души соединяет, и для кого–то оное действительно так, в том числе и для меня, — сменив на месте у кристалла Минсока, намекает Чимин на собственную связанную с Юнги судьбу, материализуя в ладони переданный Бэкхёном рубин, — Однако между такими душами, да и в принципе любыми существующими, два сердца встает, и только они могут решить принять этот дар или же нет. Твое не приняло, безумной тяге к совершенной для тебя паре не поддалось, минуя предназначенные ему руки, осталось в груди дожидаться того, кому суждено не судьбой, но самими вами. Тобой и Тэхеном. Что намного важнее, сильнее, для ваших сердец правильнее. Ты всегда и ему, и себе верен был, продолжай в том же духе. Да будет твоя верность Тэхену щитом от любого вмешательства в ваши проверенные невзгодами, оттого самые крепкие чувства, — с вверенным расстается, не озвучивая от кого оные слова – Чонгук уже понял. Затем гладкий агат, Чанеля мысли передающий, из небытия призывает, — Твоя ночь была долгой, всякой надежды лишала, и знающий то не понаслышке, разделивший с тобой схожую участь человек желает сказать тебе этим камнем, что надежды терять нельзя никогда, без нее, как и без любви, мы все пустота. За каждой ночью, какой бы холодной и темной она ни была, всегда рассвет следует. Жди его, но не слепо. За действием ночь быстрее проходит. Да не подвластен ты будешь отчаянию, — за рубином агат исчезает. На очереди лунный камень с доброй весточкой от Юнги. — Мой драгоценный супруг – твой лучший друг и названный брат, за проведенные с тобой годы как себя тебя знает, поэтому прекрасно о том, чего тебе не хватает осведомлен, оттого данный камень и выбрал. Эмоциональный баланс, гармония с самим собой и стабильность – всего этого и ему не хватало, но во многом благодаря тебе не теперь. Котенок желает поделиться оным и с тобой, напомнить, как ты для него важен и дорог, что в упомянутые ранее ночи он звезды не перестанет для тебя зажигать. Да не потеряется твой ориентир в час нужды, — светом таинственным дара нэко пленивший тэнгу кристалл наполняет и переходит к ритуала собственной части: — Что ж, у нас с тобой было в прошлом множество разногласий, даже сейчас есть, однако я тоже твой друг. Заклятый, — смеется, — И я ценю нашу дружбу, а еще я тобой всегда восхищался. Да–да, ты услышал все правильно, — реагирует на скептическую улыбку Чонгука, — Ты, в отличие от меня, никогда ни в чем не искал для себя выгоду, действовал из чистейшего благородства, которого во мне до встречи с Юнги и с тобой не имелось. Вы оба многое во мне изменили, каждый по–своему. Раньше я ни во что чувства чужие не ставил, слушал только себя и собственные желания, изредка Чанеля, но к тебе и твоим советам я начал прислушиваться. И хотя я тебе и был, мягко сказать, неприятен, ты пересилил свои предубеждения и помог сделать Юнги решающий шаг. Ко мне шаг. Потому что для тебя первостепенны близкие и их чувства, а не твои собственные. Все твои поступки о ней, Чонгук. О любви. К семье, друзьям, Тэхену и даже к предавшему тебя народу тэнгу. Да не погаснет эта любовь в тебе никогда.       Поглотив последний дар, кристалл с заключенным в нем принцем всеми вобранными в себя оттенками начинает переливаться, отражается буйством ярких красок в каплях воды, на неровных стенах пещеры, в глазах всех здесь собравшихся. Чонгук, прикрыв собственные, спрятав их за подрагивающими веками, во все сегодня сказанное погружается, позволяя прозвучавшим под этими сводами словам течь по венам, каждую клеточку своего тела, душу и сердце, тронутое искренними пожеланиями, пронизывать. Непередаваемые ощущения. Не от ритуала, нет – знания, что давно не один, больше не одинок, несмотря на сковывающее его движения зелье и замкнутое пространство, как никогда свободен. Приходит обещанный рассвет, обсидиановые крылья ритуальную клетку ломают, полностью раскрываясь за вышедшим из магического транса Чонгуком.

***

— У меня из–за вашей пассифлоры все там зудит, — возмущается Тэхен, облачаясь в очередную рубаху, подготовленную Юнги для ритуала воздуха, пока тот миролюбиво чай из фарфоровой чашечки попивает, — Наверное, аллергия. — Это не аллергия, дорогой, а предвестие скорого эструса, ну и твое желание ласки от кое–кого определенного, — каверзно Кенсу посмеивается, щелкая кицунэ по лбу. — Очень смешно, — недовольно морщится тот, раздраженно помахивая хвостом. — И вообще, раньше такого не было, так что твой вывод сомнителен. — Тебе напомнить, сколько лет ты не имел близости, принимая блокирующее этот период зелье? Оттого и твое тело ведет себя несколько по–иному, так сказать, отыгрывается на тебе за такое над собой изуверство, — парирует белый нэко под хмык позабавленного их спором Юнги.       Тэхен, пониже ткань тонкой рубахи натягивая, тем пытаясь голые бедра прикрыть, неубежденно фыркает. — Ну ладно, если мне ты не веришь, давай обратимся к эксперту, — кивает Кенсу на задумчиво глядящего в окно Сокджина. — Все верно. Мое зелье, хоть и для организма безвредно – иначе бы я его тебе в свое время не предложил, имеет кое–какой побочный эффект. А именно повышенную возбудимость после отказа от него. Так что в грядущий эструс я тебе не завидую, ну или завидую – тут как посмотреть. Чонгуку однозначно придется попотеть, — фей спокойно озвучивает, с трудом зародившийся от смешно выпученных глаз Тэхена смех подавляя. — Духи, почему я с вами до сих пор дружу? — цокает скулами заалевший омега, буравя гневным взглядом веселящихся за его счет друзей, что оккупировали его покои под видом моральной перед ритуалом поддержки, а на деле из себя просто выводят. Он, лишенный возможности с любимым мужчиной увидеться, и без того взвинчен, по нему безумно скучает, проклиная не имеющие смысла традиции. Нет, проведенная в цветочных мхах ночь, теплые слова сопровождающих его в ней демонов были волшебны, трогательны, приятны, тело расслабилось, напиталось добрыми пожеланиями и силой земли, но… Ему все равно его в моменте том не хватало. — Что–то ты слишком нервный. Тэ, мы ведь не со зла, наоборот, тебе пытаемся поднять настроение, а ты на каждое наше слово, как вернулся во дворец, огрызаешься. Что не так, ты чем–то обеспокоен? — поднимаясь с подушек, нахмуривается Юнги. Встает напротив кицунэ и мягко локон алый за ухо ему заправляет, заглядывая в опечаленные изумрудные омуты, чей солнечный лес сегодня пасмурен и дождлив. — Я понимаю, Юнги. Простите меня, я просто… Я не знаю, что со мной, ведь все вроде бы хорошо, но… — потупивши взгляд, пытается в себе лис разобраться, виня себя за то, что на месте пустом заставляет лучшего друга тревожиться. — Совсем без него не можешь. Все еще боишься, что он исчезнет как тогда, пускай и знаешь, что нет, — сразу же догадывается черный нэко о корне метаний Тэхена, его к груди своей в объятиях ласковых прижимает. — Я такой дурак, да? — шмыгнув веснушчатым носом, тоскливо улыбается кицунэ. — Все мы во всепоглощающей любви ими становимся, — приподняв уголки губ в понимающей улыбке, отвечает Юнги, — Каждый из нас боится потерять своих любимых. Кто–то не явно, а кто–то, переживши уже однажды потерю, как ты. Твой страх неудивителен, он исходит из твоего прошлого, и никто тебя не может в нем упрекать. Однако оное не значит, что ты не должен с ним бороться. Должен и еще как. В противном случае, он так и продолжит всю твою дальнейшую жизнь отравлять. Мне ли не знать? — Спасибо, Юнги. Твои слова как всегда суть самую отображают, и я правда все это понимаю, но… Я же паникер, помнишь? Меня хоть как успокаивай, но пока вновь не увижу Чонгука, не успокоюсь, ты же знаешь, — сам с себя неловкий смешок Тэхен издает, отстраняясь от покачивающего головой нэко, отчего драгоценные длинные серьги в ушах того красиво колышутся, гипнотизируют. — Ты безнадежен. И вот как тебя в таком подвешенном состоянии одного на ритуал воздуха отпускать?       Сокджин, до этого сосредоточенный взглядом на ближайшей к Пристани Лотоса ели, заметив в ее густых ветвях едва заметное, подозрительное шевеление, в ранее сделанной собой догадке убеждается и, хитро прищурившись, разворачивается к друзьям. — Думаю, нам уже пора. Тэ нужно хорошенько поесть и тишина, чтобы настроиться, привести себя в душевное равновесие, в чем мы ему не помощники, — красноречиво на было хотевшего возмутиться Юнги смотрит, пресекая все возражения, и тот, читая в его фиалковых глазах, что фей что–то задумал, нашел какой–то способ кицунэ помочь, прикусывает язык и, подхватив под руку недоумевающего Кенсу, на выход из покоев идет. — Нет–нет, куда же вы? Если это из–за моего поведения, то еще раз простите, я правда не хотел вас обидеть. Ваша забота и присутствие дорогие мне, — полошится Тэхен, хватая за руку последовавшего за природными демонами Джина. — Дело не в этом, ребенок, просто тебе действительно необходимо нечто иное, чем мы и наша болтовня, — остановившись, загадочно произносит Сокджин, — Позавтракай и жди, скоро ты все, чего тебе так отчаянно желается, получишь, — подталкивает его к накрытому у окна столику и, ничего более не добавив, уходит, рассыпая по коврам пыльцу с перламутровых крыльев. — Ждать? А как же ритуал? — находясь в полнейшем замешательстве, омега в пустоту спрашивает, плюхаясь на подушки. За неимением другого выбора без особого аппетита принимается за оставленную слугами еду. Ну что за таинственность, в самом деле? Сколько раз он говорил, что ненавидит загадки, только кто бы его еще слушать стал.       Точно не Сокджин, всегда поступающий на свое усмотрение и ни с чьим мнением не считающийся. Он все–таки лекарь, лучше других знает, как не только тело, но и душу лечить. И Тэхен здесь не исключение, время отправить к нему действеннейшее из всех для него возможных лекарств. К черту традиции.       Перекинувшись с обоими жаждущими подробностей нэко парой слов и заверив их, что расскажет все позже, фей за дворцовые ворота выходит, целенаправленно направляясь к ранее забравшей его внимание ели по деревянным мостам, а не дойдя до нее несколько метров, голосом командным предупреждает: — Даже не думай сбежать. Сиди, где сидишь. Я тебя заметил давно, так что твои прятки не имеют смысла. — Не знал, что феи настолько глазасты, — откуда-то сверху доносится.       Чонгук, вопреки обещанию сестре соблюсти все приличия, не мог не прийти, хотя бы издалека понаблюдать за Тэхеном, который, судя по тревожно шевелящимся на бронзовой коже тюльпанам, нервничает, а значит, нервничает и он, его принц. — Я, в отличие от дворцовых старожил, знал, куда смотреть, — легко с помощью прозрачных крыльев вспорхнув на удерживающую тэнгу толстую ветку, отвечает Сокджин, излучая самодовольство. — Ну и? Что мы тут делаем? Шишки никак собираем? Так спешу тебя огорчить: сейчас не сезон, — привалившись боком к стволу ели, складывает на груди руки, насмешливо глядя на сидящего около его ног в позе лотоса мужчину. Будто прохлаждаться таким образом для новоявленного военачальника Теилзлуина обычное дело. Очень подходящее его статусу времяпрепровождение. — А то ты не понял. Зачем пришел? — ворчливо Чонгук отзывается, рождая в горле фея своим схожим с Тэхеном поведением ироничный смешок. — Два сапога пара, — беззлобно Ким под нос себе хмыкает. — Что? — Чон переспрашивает, глаз агатовых от уныло ковыряющегося палочками в тарелке Тэхена, хорошо в настежь распахнутом окне видного, не отрывая. Безумно красивый, но такой грустный. Чонгуку невыносимо обнять его хочется, утешить, спросить, чем так расстроен. — Говорю, вы двое просто нечто. Навевает воспоминания. Один постоянно встречи в коридорах Декалькомании искал, а второй от него прятался, подглядывая исподтишка. — Сейчас ситуация совершенно другая. Никто из нас встречи не ищет, понимая необходимость соблюдения… — Да черта лысого, господин Чон, — обрывает фей друга, и без способностей кицунэ распознав неприкрытую ложь, — Мысленно определенно ищите. Он места себе без тебя не находит, совсем расклеился. — Я чувствую, — рыкает Чонгук, вспоминая невольно, как тот его точно так же когда–то в прошлом отчитывал, намекая дать себе послабление в нецелесообразной борьбе с чувствами к веснушчатому мальчишке, которого уже тогда, как магу казалось опрометчиво, в свое сердце впустил. — И? — оттолкнувшись от шершавой поверхности хвойного дерева, над тэнгу Сокджин требовательно нависает, упирая руки в бока, будто к какой–то мысли подводит. Только нет в том нужды, принц и без его подначиваний вплотную к ней подошел, лишь маленького толчка извне не хватало, чтобы решиться. — Мне надо к нему, — резко Чон поднимается на ноги, готовый в обратном направлении путь вчерашний проделать, чтобы любимого лисенка обнять. — Смотрите-ка, каким прытким стал. С таким тобой приятно иметь дело, не то, что раньше, — гримасничает Сокджин, намекая на его прошлое черного мага. — Твоя решительность мне импонирует, но все–таки попридержи коней, — поймав раскрывшего крылья друга за локоть, вниз спуститься не позволяет. — Джин, мне сейчас не до твоих шуточек. Как-нибудь потом на мне отыграешься. ­— Обязательно, но сейчас не об этом, а о том, каким ты образом собрался попасть в покои Тэхена? Если тем же, что накануне, о чем нам всем в красках поведал Исин, то план заведомо провальный. Защитные печати теперь и на окнах стоят, — участливо предостерегает фей. — Сокджин, я тебя не понимаю. Ты то прямым текстом мне к нему идти намекаешь, то отговариваешь. Определись уже, — устало потерев лицо, говорит Чонгук, мысленно усмехаясь знанию о дополнительных мерах предосторожности со стороны Правителя. Неужели он стал настолько очевиден? — Отговариваю? Ни в коем разе. Ты просто меня не дослушал, — фыркает Сокджин, отмахиваясь, — Так вот, печати срабатывают на альф и приближенных к их ауре мужчин, однако не на животных. Иными словами, тебе, чтобы их преодолеть, нужно перевоплотиться в ворона. — К твоему сведению, я больше не черный маг, чтобы подобное проворачивать, а тэнгу утратили эту способность еще в незапамятные времена, — скептическим взглядом фея одаривают, теряя терпение. — А ты знаешь, по какой причине твой народ лишился этого дара? — При чем здесь это? — Ответь, — стоит на своем Джин, прокручивая в узловатых пальцах неизменную волшебную палочку с подвеской пера белоснежного, его лучшему другу когда–то принадлежащего. Трагичное воспоминание о том, кого больше с ним рядом нет.       Чонгук, осознавая, что себе дороже спорить с феей упрямой – мертвого достанет, предпочитает ответить: — Так нас Духи за гордыню излишнюю наказали, тем напоминая, что мы в первую очередь защитники, а не захватчики и что сами мы не вправе развязывать войны, пользуясь своей скрытностью и неуловимостью в птичьем облике. — Все так. Однако в курсе ли ты, куда ушла забранная у вас магия, ведь, как известно, никакая она бесследно не исчезает? Или ты, будучи на службе у Владыки, пренебрег изучением столь важной информации? — в лукавой улыбке мужчина пухлые губы растягивает и по глазам принца видит, что тот действительно об этой части истории Подлунной не ведает, чему не удивляется – знанием о судьбе конкретно той магии не многие из живущих могут похвастаться. Сокджин же благодаря Делю может. Ангел в силу своей любознательности знал, кажется, все. — К чему ты ведешь? Не томи уже, — выжидающим взглядом Джина Чонгук буравит, не желая участвовать в его играх. — Та магия осела в таких, как я, мой дорогой принц. На тот момент еще простых людях, однако не во всех, а лишь в тех, кто был духовно к природе приближен, кто ее уважал, в помощи природным демонам, диким животным не отказывал. Так появились первые феи, что вернуло баланс. Духи не стали ничего исправлять, рождение нового народа никому не мешало, даже наоборот. Перерожденные в фей люди все как на подбор обладали способностями к целительству, что в союзе с обретенной магией только усилилось, — языком простым, не вдаваясь в детали, Сокджин рассказывает, продолжая палочку в пальцах по привычке крутить, — Но проходило время, каждое новое поколение фей все дальше от мирского всего отдалялось, предаваясь праздности и беззаботности. В общем если кратко, подавляющее большинство из них забыло о своем истинном предназначении – а я уверен, что мы были созданы, чтобы помогать природным демонам с недугами и болезнями, облегчать боль. Магия, пускай и светлая, ее разноплановость вскружила моему народу голову, благо, что не в плохом смысле. Вреда от его пустоголовых представителей нет, их ничего, кроме развлечений собственных не заботит, — заканчивает с рассказом и переходит к насущному: — Подводя итог, я не просто так тебе эту историю занимательную поведал, и если ты мой посыл уловил, то должен понять связь магии фей и магией тэнгу, ведь по сути она... — Наша, только преобразованная, — догадывается Чонгук, прерывая, — Ты можешь превратить меня в ворона. — В яблочко, — победно улыбается Джин, уже настраиваясь творить волшебство. Сложное, но ему, как опытному светлому магу, подвластное. — У тебя будет полчаса, не больше, а дальше... Ну там уж сами решите. — Ты в курсе, что являешься соучастником в, как говорит моя сестрица, вопиющем нарушении традиций? — весело хмыкает тэнгу. — Гука, я в конце концов фея, оттого и мне не чужда любовь к хорошенькому веселью. К тому же, мне спокойствие моих друзей важнее каких-то там традиций. Я выше всего этого, я вне закона, — горделиво нос Сокджин вздергивает, поднося волшебную палочку к лицу принца. — Спасибо, — взглядом благодарным мужчину Чонгук одаривает. — И снова навевает воспоминания, — на их разговор в саду Декалькомании фей намекает и, стукнув Чона по лбу, с ехидцей в голосе проговаривает, пока тот под действием магии в размерах терять начинает: — А вообще я, если уж быть совсем откровенным, отчасти хочу, чтобы ты прочувствовал на себе то, на что ты когда-то моего супруга обрек. Полчаса, конечно, не круглые сутки, но с непривычки они тебе вряд ли понравятся. Никак своего лисенка не сможешь поцеловать.       Преобразившийся на глазах в обсидиановую птицу принц тэнгу, хлестнув фею вредную крылом по плечу, негодующе каркает, стремительно уносясь к окну заветному. Сокджин, рассмеявшись, самодовольно глядит ему вслед. Чего не сделаешь ради друзей?

***

      Тэхен с ухода друзей успевает на половину осилить свой завтрак, но больше в него из–за волнения не влезает, и он, взяв припрятанную под подушкой книгу о традициях тэнгу, которая была им тайком из библиотеки отца стащена, за чтение принимается. Не просто же так Джин сказал ему ждать, вот кицунэ и будет, но с пользой. По–хорошему ему еще час назад следовало отправиться на поиски открытого всем ветрам места для медитации, о чем, доверившись другу, не переживает. Сокджин, конечно, пошутить обожает, но с настолько важными вещами тот бы, омега уверен, забавляться не стал.       Углубившись в изучение нужной для себя информации, Тэхен забывается, дивясь тому, как проходит ритуал земли у тэнгу. Быть запертым внутри какого–то кристалла без возможности до утра выбраться, это как это, он, волнительно губы кусающий, поражается. Впрочем, оное совсем безболезненно, даже наверное, не опасно, к выводу подобному кицунэ приходит, знающий, что обязательно, если бы Чонгуку стало больно или неприятно, почувствовал. И да, омега действительно все с тем происходящее ощущал, что ничего негативного в себе не носило. Он чувствовал лишь спокойствие, тепло и неизменную к нему, Тэхену, любовь, проецируя по связи их меток ответное трепетное.       Перейдя к более  интересующему его сейчас разделу, рассказывающему о предстоящем принцу сегодня, Тэхен, несмотря на свою неустойчивость к холоду, думает, что мог бы разделить этот ритуал с ним, наверняка уже на одной из вечно обледенелых горных вершин медитирующим. И неважно ему, что климат тех мест для неподготовленного него суров, ветер кусач, возможная там даже в летнее время метель беспощадна. Главное, что с Чонгуком рядом. Появись тот здесь, и Тэхен без раздумий бы холм безопасный, уготованный ему традициями омег, заменил на гору заснеженную для сего прохождения, руку в его от тренировок мозолистую, всегда согревающую, безропотно вкладывая, только вот… — Каррр, — слух чуткий режущее звучит от усевшегося на корешок книги черного ворона, пугая потерявшегося в своих фантазиях Тэхена до смерти, отчего древний фолиант из рук дрогнувших выпадает, шлепаясь на покрывающий постель плед. — Духи, — хватается за сердце кицунэ, опасливо на переместившуюся ему на живот птицу смотря, — Кыш, — предпринимает попытку согнать ту, а она все никак. Продолжает по часто дышащему после пережитого страха омеге топтаться, заглядывая слишком уж разумными для обычного ворона агатовыми бусинами в лесные глаза, словно пытается ему что–то сказать, тем Магнуса очень напоминает, когда тот, будучи в услужении у Чонгука, имел облик схожий. — Эм, тебя кто–то послал? Ты что–то хочешь мне передать? — предполагает Тэхен, настороженно поглядывая на вторженца незваного.         Чонгук, лишенный возможности разговаривать, по книге клювом стучит, намекая открыть, и омега посыл понимает, страницу рандомную раскрывает, по буквам которой следом острием птичьим водят, их в слова нужные собирая. Слова, что после в «я люблю тебя, мой лисенок» складываются, вызывая у Тэхена радостный писк. — Гука, это правда ты? — ворона осторожно в руки кицунэ берет, боясь сделать больно, крылья помять, на что тэнгу кивает. — Но как? Хотя нет, не отвечай, сам догадаюсь. Наш пыльцовый кудесник расстарался? — что к чему быстро смекает, — Я так скучал, мой принц. Знаю, ты тоже, — в лобик шелковистый целует, довольно повиливая хвостом. Вместе с тем разум, перевозбужденный встречей, идея навязчивая посещает, что с его недавними думами на тему о совместном проведении ритуала тесно граничит, и Тэхен ей совсем не противится, тут же ее излагает: — А знаешь, я считаю, это знак. Я как раз думал о том, что хочу разделить ритуал воздуха с тобой. Ты же возьмешь меня с собой в горы, Гук–и? В моем желании мне не откажешь? — воодушевленно подскочив на ноги, тараторит, поднося птицу к веснушчатому лицу, — Впрочем, у тебя выбора нет. Или вместе или никак, на иное я не согласен. Мне нельзя быть с тобой порознь, понимаешь? Юнги и Чимин уже делали так в день ритуала огня. Чем мы хуже? У нас и у наших детей будут собственные традиции, не разлучающие любящие сердца.       Чонгук за радостью встречи за словесным потоком омеги поспевает едва ли, пропадая в его просяще хлопающих глазах, медленно в услышанное вникает, а когда все как должно осознает, протестующе каркает. Горы Роуэл не для хрупкого, теплолюбивого, нежного кицунэ. Принц не может в них ему гарантировать полную безопасность. Тяжелые погодные условия королевства вороньего – лишь малая часть таящейся там опасности, исключать возможную встречу с недружелюбными к чужакам тэнгу тоже нельзя, пускай Чонгук и полетит на самую от дворца отца и сторожевых башен Грондата отдаленную, с окрестностями Тэилзлуина граничащую. И как бы ни хотелось ему с ним разлучаться, он не может им рисковать, о чем тому пытается донести своим взглядом, который Тэхен, ссадив ворона на подушку, понимает, но, надевая простые хлопковые штаны, игнорирует. — Тэ, поторопись. Ты и так дольше некуда задержался, — вмешивается в молчаливую борьбу двух мнений Исин из–за двери, подгоняя нерасторопного сына. — Не беспокойся, отец, я уже иду, — спокойно Тэхен отзывается, зная, что тот, являясь альфой, в покои его не зайдет, чтя традиции, а значит, и Чонгука рядом с ним не застанет. — Ты главное ничего не бойся, сынок. Когда окажешься на холме, очисти свой разум, а дальше твоя внутренняя сущность сделает все за тебя. Природа тебя любит, поможет облегчить тело и душу, — наставляет Правитель, оглаживая разделяющую их преграду рукой в надежде передать своему ребенку всю имеющуюся в себе заботу о нем, главной драгоценности в его родительской жизни. — Отец, кто тут боится, так это ты. Не переживай, я знаю, что делать, у меня были замечательные наставники. Все будет хорошо, — уверенно отвечает омега, радуя своим настроем мужчину, и мысли не допускающему, что он может что–нибудь эдакое, как например сбежать с Чонгуком, учудить. Только не его благовоспитанный, честный мальчик, на деле являющийся еще тем самоуправцем, не терпящим нудных правил и тесных рамок. — Раз ты так говоришь, то у меня нет причин не верить. Удачи, малыш. Да ниспошлют ветра тебе умиротворение, — говорит Исин, удовлетворенный его ответом. — С упрямством моего принца это уж вряд ли. Да, Гука? — убедившись, что отец на достаточное расстояние отошел от покоев, хмыкает Тэхен, красноречиво смотря на пощелкивающую клювом птицу, — И не смей спорить. Обсудим все за пределами дворца. Жди меня на тропе, ведущей к нашему мосту. И только попробуй мне там не оказаться, когда я приду. В противном случае, пеняй на себя, — острые клычки в улыбке предупреждающей Чонгуку демонстрирует, повторно его в макушку целует и, под хлопот крыльев выпорхнувшего в окно ворона, перевоплощается в лиса.       Находящийся в это время на дворцовой веранде в компании друзей и племянников Юнги, наблюдая за развернувшейся перед ним картинкой выскочившего за вороном прямо из окна алого лиса, довольно улыбается и, положив голову на плечо Чимина, говорит: — Кажется, кое–кто решил пойти по нашим стопам. Чувствую себя основоположником. — Все так, моя прелесть. Мы заложили фундамент для чего-то нового и прекрасного, потому что слушали наши сердца, а значит, и истинно-верного, — отвечает Владыка, крепче к себе прижимая мечтательно от его слов разулыбавшегося нэко.

***

      Тэхен, боясь упустить из виду маячащего впереди ворона, лапами перебирает усиленно, грациозно, со своей звериной ипостасью давно сладившийся, корни и ручьи перепрыгивает, пугая встречающуюся на пути мелкую живность и ярких бабочек, думающих, что лис за ними охотится. Попадающиеся навстречу местные жители, знающие о том, что их принц должен сегодня пройти ритуал воздуха, с улыбками на лицах его провожают, считая, что тот по зову природы, почувствовавший тягу к определенному месту, бежит, а он – по зову сердца.       Чонгук же, ощутив, что отведенное ему магией фея время в облике птицы подходит к концу, а его в Теилзлуине, вроде как, быть вообще не должно, ускоряется, больше Тэхена, опасающийся, что его заметят другие кицунэ, на поворотах не дожидается, торопясь к оговоренному месту, где, через пять минут оказавшись, на валун мшистый садится. И как раз вовремя, не проходит и минуты, как он насильно принимает человеческую ипостась. Неприятное, однако, чувство не по своей воле менять облик. Надо бы перед Намджуном за прошлое извиниться, подводит тэнгу итог, ожидая омегу, с которым сейчас вместо поцелуев спорить придется, объясняя для него опасность задуманного тем мероприятия. — Лисенок… — начинает было Чонгук, стоило Тэхену предстать перед ним в привычном виде аловолосого юноши, но тот его сразу же прерывает, не давая и слова сказать: — Нет, Гука. Я знаю, о чем ты мне хочешь сказать, но послушай сначала меня, вернее даже не меня, а свое сердце. Что оно тебе говорит? Мое говорит, что не хочет и не может без тебя, требует отправиться в горы вместе с тобой, разделяя тягости тамошних мест, которые, если ты будешь держать меня в своих объятиях, нас с тобой не коснутся. — Я и сам желаю провести этот и все последующие дни с тобой, тоже не хочу и не могу с тобой разлучаться, но, Тэ, там и вправду будет для тебя слишком холодно. Ты можешь серьезно простудиться, получить термические ожоги. На нас могут тэнгу напасть, приняв за врагов, в конце концов, — болезненно заломив брови, пытается к его разуму взявший его за руки мужчина воззвать, но что то ему, когда сердце все его доводы заглушает? — Чонгук, что тебе говорит твое сердце? — будто его совсем не услышав, настаивает на своем омега, укладывая ладонь на его грудь и, не дожидаясь ответа от неосознанно погрузившегося внутрь себя под колдовским лисьем голосом принца, продолжает: — Я помогу. Оно говорит, что так будет правильнее правильного, что нам нельзя порознь, что ты меня согревать собой будешь, от всего защитишь, ни на миг от себя не отпустишь. — Ты знаешь его лучше меня, — глубоко вздохнув, повержено Чонгук улыбается, дотрагиваясь губами чужого лба. — Потому что люблю тебя, а еще не умею наплевательски относиться к тому, что мне было вверено, — снизу вверх кицуне на него, от этой нежности умирающего и возрождающего тут же, смотрит проникновенно, отражая в своем взгляде все сказанное, и первым к напротив устам, на носочки привстав, тянется. Сплошное очарование, отказывать которому тэнгу не умеет, от одной его улыбки все присущее себе упрямство теряет, превращаясь в совершеннейшего мальчишку, что милые букетики для него собирает, в Мертвое ущелье за небезызвестным изумрудом ныряет, дикий мед ворует у пчел, за оное куда придется кусающих. Вот семья тогда над ним, опухшим от яда, насмеялась, пока Тэхен, зло на тех зыркая, укусы бережно обрабатывал, причитая о том, чтобы Чонгук не смел больше себя такой опасности подвергать, а потом за обе щеки сладость добытую уплетал и ни с кем в назидание за обидные смешки над его парой не делился.       Поцелуй из трепетного, осторожного быстро в страстный перерастает. Отпустивший все запреты тэнгу жадно вжимает разомлевшего кицунэ в себя, словно срастись с ним, спаяться навеки желает, не отнять от себя никогда. Разгореться пожару чувств не дает объявившийся внезапно Чонги, что уже как минуту за ними, потерявшимися друг в друге, бессовестно рядышком наблюдает, их эмоции, случайно выпустивший сущность суккуба, бездумно вкушая. — Вот это да. Ничего вкуснее не пробовал, — облизнувшись, тот мечтательно тянет, не подозревая, что его тело подобно Чимину вязью светящихся татуировок покрылось.       Не ожидавший в личное пространство вторжения Тэхен тут же от Чонгука отпрыгивает, а Чонгук, заметивший состояние племянника, с хмурым видом перед осоловевшими того глазками пальцами щелкает, переживая. — Эй–эй, карапуз, не смей подсаживаться. Выдыхай, — ухватив нэко за плечи, вразумляет мужчина, чуть встряхивая, — Вот так, хорошо. Дыши глубже, сосредоточься на моих руках, — не перестает направлять и, завидев, что тот к привычному облику возвращается, заметно расслабляется, однако ненадолго: — Какого черта, Чонни?! И я, и твой отец тебя не раз предупреждали! Ты еще маленький, чтобы страстями питаться. — Но я же не специально! — весь понурившись, расстроенно шмыгает носом дьяволенок, виновато водя по траве ножкой, оплетенной серебряными браслетами, — Я просто… просто на вас засмотрелся! Вы с дядей Тэ были такими… такими прекрасными в своих чувствах. — Засмотрелся он! Ты же, когда застаешь родителей или дедушек за подобным, сразу уходишь. А мы с Тэ особенные что ли? А что бы случилось, не останови я тебя? Ты уже начал принимать форму суккуба! — Гука, не надо. Он же еще ребенок, он не хотел, — положив руку на плечо Чонгука, осаждает Тэхен, — Все дети любознательны, им все интересно попробовать на себе. А ты, ягодка, не грузись, он не со зла на тебя накричал, и мотай ошибку на хвост, — переведя теплый взгляд на племянника, подбадривает. — Да, дядя Тэ. Уже намотал, — показательно взяв в руки свой серый хвост, часто кивает нэко, тем умиляя обоих. Ну что за непоседа? — Самый бесстыдный ребенок, — отпустив ситуацию, для вида Чонгук ворчит, трепля Чонги за ухом, — И даже не вздумай применять увиденное на Минсоке. — Вот еще, — недовольно на жест мужчины поморщившись, фыркает маленький омега, — Отец только сменил к нему гнев на милость. Я ж не глупец какой, так Сокки подставлять, а если и да, то никто из вас об этом не узнает, — благоразумно отойдя на безопасное от них расстояние, показывает дяде язык под звонкий смех Тэхена. — Пак Чонги! — опасно на племянника тэнгу надвигается.       Чонги и здесь не дурак. Достав из кармана коралловых шаровар склянку с зельем, ее Тэхену кидает и, протараторив «это тебе дядя Красавчик просил передать, чтобы ты в горах не околел», растворяется в воздухе, обыденно окатывая Чонгука воды брызгами. — Вот ведь бессовестный. Весь в своего отца. Сочувствую Минсоку, — покачав головой, Чон вздыхает. — А по–моему нашего белого лиса все устраивает, — приобняв принца за талию, улыбается Тэхен, разглядывая вихрящуюся золотую субстанцию неожиданного презента, которая даже через стекло согревает. — Еще бы не устраивало. Хвост ему оторву, если он карапуза обидит, — хмыкает тэнгу, неосознанно копируя поведение Владыки. Затем, понимая, что они и без того возмутительно задержались, переводит тему, раскрывая за спиной крылья: — Ну хоть проблема холода решилась. С этим ты точно не замерзнешь, — на зелье кивает. — С тобой бы я и так не замерз, — кицунэ урчит и, понятливо запрыгнув на руки Чонгуку, эмоционально выпаливает: — Полетели!       Чонгук, посмеявшись с его ребячества, без промедлений в воздух взмывает, стремясь к небесам, унося лисенка драгоценного в нерушимые временем горы, на свою не отказавшуюся от него, в отличие от Грондат населяющего народа, родину. Пейзажи позднего, изобилующего яркими красками лета постепенно на более спокойные, тихие сменяются, лес Тиссен ближе к северной границе Теилзлуина ёлово–кедровым становится, вокруг кристального горного озера Нэсса смыкается темным кольцом. Воздух нотки морозные приобретает, жаркое солнце его больше не прогревает, бессильное побороть исходящую от гор Роуэл стужу. Чонгук, сильнее к себе Тэхена прижав, просит его выпить зелье уже сейчас. Тэхен, обыденно засмотревшись на открывающиеся под ним виды первозданной природы, дивясь столь тесному соседству зимы и лета, не позволивших к себе присоединиться весне и осени, машинально просьбу его выполняет и чувствует, обо всем от красоты их окружающей ранее позабывший, как тепло, ветром отнятое, в заледеневшие ноги, объятиями Чонгука не защищенные, сразу же ухает, возвращая им возможность пальцами пошевелить. Остальному телу во в склянку магией фея запертом нет нужды, жар смуглой кожи принца тэнгу его во сто крат надежнее, приятнее, действеннее.       Чонгук, мягко приземлившийся на обледенелую площадку с заснеженными по периметру редкими валунами, для Тэхена негасимым огнем воплощается, что с перерождения ни на день не стихает, его, им согретого, от всего оберегает. Оберегает и теперь, когда они, донага, как положено ритуалом, раздевшиеся, становятся на самом краю обрыва, где твердь отвесной скалы с серебристыми облаками соединяется. Чонгук, обняв со спины омегу руками, крыльями, всем собой, не позволяет начавшемуся снегопаду его веснушчатой кожи касаться и, устроившись подбородком на алой макушке, песнь древнюю, призывающую священный ветер, запевает:

— Друг мой, приди, моих крыльев привычно дотронься,

Сбрось с нас, перед тобою душами и одним на двоих сердцем обнажившихся,

все тягости, разбей все оковы, прошлого тьму развей, овей благосклонностью настоящее,

Будущее наше благослови.

Любящее сердце не тронь – тело освободи.

Вознеси над Подлунной, мои грехи отпусти и…

Прости.

— Красиво… Но за что ты просишь у ветра прощение? — не открывая глаз, спрашивает Тэхен. Под воздействием их насквозь пронизывающей стихии, что на зов своего старого друга откликнулась, он себя легчайшим перышком ощущает, снежинкой кружится в морозном воздухе, над обрывом маленькой птичкой парит. На деле ­– с места, объятый Чонгуком со всех сторон, не двигается. — За то, что любовь к тебе, тебя самого выше него ставлю. Больше ни ему, ни себе не принадлежу, но о том не сожалею. Мое сердце, выбрав тебя, отказалось от самого для тэнгу ценного – свободы от всех страстей. И знаешь… понявши это, приняв свои к тебе чувства, позволив себе тебя как должно любить, свободнее я себя еще не чувствовал, — шепотом тихим, но для омеги громче всех голосов природы звучащим в багряное лисье ушко рассказывается, в легких подснежниками зацветая. — Тогда и я хочу попросить у твоего друга прощение. — За что? — За то, что сейчас, в самый разгар ритуал воздуха, выбираю не его, а твоих крыльев объятия.       Их правильнее правильного, новую традицию зарождающее, ветром смиренно одобренное, ведь перед Магией сердец преклоняется даже природа. Морозная ягода давно укоренилась на вершине горы.