Magic of hearts

      Солнца зарождающегося лучи, в окна Пристани Лотоса без стука проникнув, с каждой минутой все ближе к сладко спящему Тэхену подкрадываются, скользят по его не сокрытой пуховым одеялом коже, любовно каждую веснушку очерчивают, голубые, цветущие по всему телу розы оглаживают, губ клубничных касаются, пока не добираются до разметавшихся по подушке ярко–алых волос. В них поселившись, ушки лисьи золотят, с их шерсткой мягкой играются, вызывая на умиротворенном лице Чонгука улыбку. Эта картина, называемая им прекраснейшей, никогда ему не надоедает, любоваться во сне пребывающим лисенком, слушать мерное биение его сердца, жадно вдыхать его ягодно–лесной аромат ритуалом каждодневным для него стало. И пускай вместе они уже долгие годы, для тэнгу все так же необходимо омегу касаться, его постоянно видеть, им дышать, в своей ласке и заботе купать. С возвращения утраченной памяти дни считанные прошли, но Чонгук, несмотря на заключенную в ней тьму, страдания, боль, в прошлом не тонет, рукой твердой благодаря Тэхену плохое все отсекает и, оставаясь в счастливой реальности, лишь самое хорошее, теплое, сердцу драгоценное из минувшего поднимает. Встречу с Юнги и Тэхеном, все ими для него сделанное, сказанное, подаренное. Словами не выразить его к ним благодарность и, конечно же, любовь. Дружескую, братскую к первому и абсолютную, истинную ко второму, что сейчас, интуитивно в волосы черные пальцами тонкими вплетшись, под его невесомыми поцелуями заворочался, поощряя неспешные ласки продолжить. — Чонгук… — томно он выдыхает, почувствовав его губы на своих бедрах. Повторяющийся с недавнего времени из раза в раз сюжет, к которому кицунэ никогда, наверное, не привыкнет, однако и против ничего тоже не будет иметь. Слишком долго ждал, слишком долго без полноценной близости с ним, боясь спровоцировать заключенную в его прошлом тьму, обходился, теперь же все восполняет, вернее восполняет не ведающий пощады в наглядной демонстрации своей к нему нежности, любви и страсти Чонгук, который не устает обновлять налившиеся с ночи фиалковым цветом метки, не имея сил оторваться от его покрывшейся мурашками кожи. — Доброе утро, лисенок, — утробно урчит, не переставая скользить устами по слегка забрыкавшейся от щекотки ноге. Вверх поднимается, обогнув подающий признаки однозначного желания пах, выцеловывает низ живота, мажет языком по тазовой косточке. — Самое доброе, мой принц, — улыбаясь, отвечает Тэхен, комкая его угольные пряди в ладони, — Даже несмотря на то, что ты опять меня разбудил, — крупно вздрогнув от горячего дыхания на своем соске, добавляет, притягивая Чонгука к себе, — И вот чего тебе не спится? Мы же только под утро заснули… — Как и мы из–за вас, двух злостных нарушителей традиций, — распахнув двери в покои, появляется на их пороге Ыну, упирая руки в бока, а за ней и Сехун показывается, виновато глядя на спрятавшегося с писком под одеяло племянника. — Прости, Тэ, я не успел ее остановить, — кается он, краем глаза косясь на супругу. Мало ли и ему прилетит? Ыну в последние дни как по пальцев щелчку вспыхивает, с полуоборота заводится, каждому пустяку раздражается. — Ни… — сразу же скатившись с Тэхена, обреченно вздыхает Чонгук, недовольный, что их на самом интересном прервали. — Что Ни? Я тебе что говорила про нахождение в спальне незамужнего омеги? Какого черта ты опять здесь? — строго девушка смотрит на брата, — Живо поднимайся, пока Исин это безобразие не увидел и не вышвырнул тебя из дворца, — пройдя вглубь помещения, поднимает с пола брюки и в лицо ему их кидает, сетуя на его вопиющую, по ее мнению, безответственность. Одно что четыреста с лишним лет, как был безрассудным мальчишкой, таким и остался. Как его сестра и не меньше его любящая свою пару женщина она может его понять, однако статус главной военачальницы и советницы Правителя Теилзлуина накладывает на нее определенные обязательства, в которые, помимо всего прочего, входит поддерживание порядка и дисциплины, коих у Чонгука, вопреки возвращению к нему памяти, по ощущениям, не прибавилось. — Ни, ну какие традиции? Мы давно уже с Чонгуком обоюдно друг другом меченные, — возмущенно бурчит Тэхен, до крайности тем, что их вновь поймали с поличным, смущенный, отчего только его пушистый хвост из–под одеяла и видно. — Но не прошедшие через все полагающиеся природным демонам ритуалы, — безапелляционно припечатывает Ыну, хватая не успевшего накинуть на себя кимоно брата за ухо, и, более ничего не добавив, волочет его в коридор. — Я что, маленький, по–твоему? Дай хотя бы одеться… — согнувшись в три погибели, негодует мужчина, плетясь за непринужденно следующей на выход из покоев сестрой, чья медвежья хватка грозит ему, если он хоть на секунду замешкается, потерей уже наливающегося краснотой уха. — У себя переоденешься. А о Тэхене и вовсе на сегодня можешь забыть. Наказан, — отрезает принцесса, выталкивая тоскливо оглядывающегося на омегу Чонгука в коридор.       Выглянувший из одеяльного кокона Тэхен, печально ему улыбнувшись, удрученно вздыхает, думая, что с удовольствием бы отказался от этой части сюжета, кстати, тоже повторяющейся регулярно. Конечно, он как собственную сестру любит Ыну, но порой она пугает даже его. — Не переживай, Тэ. Сейчас Ни выпустит пар в тренировочном поединке и вернется к тебе твой ненаглядный, — обнадеживает племянника Сехун, у дверей неловко переминаясь, — Я там булочки на завтрак испек для хорошего настроения, хочешь? — Чонгука хочу, — упав спиной на постель, буркает омега, не понимая, как двусмысленно прозвучало оное. — Ну это мы все и так уже поняли, судя по… — Дядя! — покраснев до корней волос, восклицает Тэхен, швыряя в посмеивающегося альфу подушкой. — В желании к своей паре нет ничего постыдного, уверяют тебя. Тем более вы… — ловко увернувшись от пущенного снаряда, продолжает над ним мужчина подтрунивать, расплываясь в плутоватой улыбке. — Дядя! — Да все–все, чего ты раскричался? Не Чонгук, так ты теперь дворец на уши поднимаешь, а некоторые, как например твой отец, поспать любят вообще–то, — хмыкает Сехун, забавляясь видом слившегося по цвету со своими волосами племянника. — А знаешь что люблю я? — спрашивает омега, шаря рукой по полу в поисках халата. — Мм? — Когда по утрам никто в моей спальне не околачивается! — Так уж и никто? — с намеком на Чонгука альфа риторический вопрос задает. — Иди уже отсюда, — уловив иронию, закатывает Тэхен глаза, устало вздыхая. Покой ему с его большой семьей даже не снится. Он его и не просит, потому что всех ее членов любит безумно, жизни не представляет без них. Все они неотделимые его счастья частички. — А как же булочки? — картинно надув губы, Сехун уточняет. — За чашечкой малинового чая с тобой, — пав жертвой его плещущихся наигранной обидой голубых глаз, смягчается юноша. — И со мной! — доносится из–за двери голосом Момо, его любимой племянницы, семнадцатилетней копии своего шебутного отца.       Тэхен, глядя на проскользнувшую в покои лисичку, улыбки не сдерживает, уже заведомо зная, что его ждет очередной наполненный радостью день. С ними только такие.

***

— Чонгук, я понимаю, что ты без него и минуты не можешь, но пойми и ты меня, — говорит Ыну, идя рядом с переодевшимся в простую рубаху и холщовые штаны братом по одному из многочисленных на территории дворца мостов, что простираются над изобилующим лотосами озером, — Я же не из прихоти прошу тебя в его покоях, пока вы не пройдете положенные ритуалы, не ночевать. Он все–таки наследный принц Теилзлуина, лицо своего народа. И ты тоже принц, вдобавок будущий военачальник. — Изгнанный принц, — раздраженно тряхнув переливающимися на солнце радугой крыльями, поправляет мужчина, сжимая до побеления в костяшках виднеющуюся из закрепленных к поясу ножен рукоятку катаны. — А я изгнанная принцесса и что? Разве оное для нас с тобой что–то меняет? Нет, Гука, не меняет. Как и для всех них, нашей настоящей семьи. Мы их опора, а они наши крылья. — Я знаю, Ни, знаю. Просто нервничаю, — признав справедливость ее слов, вздыхает Чонгук, поворачивая в сторону ведущей к тренировочному полю тропе. Стоящий на водной глади дворец с перезванивающимися на ветру колокольчиками–оберегами позади остается. — Ты и нервничаешь? Не припомню ничего подобного за тобой, — недоуменно вздергивает брови Ыну, — Это из–за того, что к тебе вернулась память? — понизив голос, осторожно спрашивает, опасаясь касаться болезненного. — Все так же боитесь затрагивать тему моего прошлого. Сразу видно работа Тэхена, — остановившись под сенью принявшего их в свои объятия леса, цокает тэнгу и, положив ладони на плечи сестры, спешит ее успокоить: — Тебе не о чем переживать, Ни. Старых ран оно не открыло. Я все тот же, как ты часто говоришь, взбалмошный мальчишка — это неизменно. Ну может, разве что более вдумчивый, с чем ты, судя по твоей скептической улыбке, не согласна, — посмеивается. — Определенно не согласна, — кивает девушка и, крепко обняв брата, добавляет: — Оставайся таким всегда, не принимай мое ворчание близко к сердцу. Теперь у тебя новая жизнь. Без постоянного порицания отца, навязанного им долга, чьего–либо осуждения и предательства. Ни стены Морозной залы, ни стены Декалькомании над тобой более не довлеют. Ты свободен, Гука. — Что это на тебя нашло, сестрица? Никак влияние твоего рыжего оболтуса? — неловко улыбается Чонгук, не привыкший что–либо подобное от нее, избегающей открытого проявления чувств, слышать. Вместе с тем теплом от ею сказанного наполняется, зная, что она, какой бы строгий на себя ни наводила вид, всегда только лучшего ему желала, всегда была на его стороне, не забывала о нем ни на миг, пыталась искать, горько оплакивала, едва ли лучше Тэхена его потерю переживая, о чем ее изменившийся с черного на белый цвет крыла без лишних слов говорит. Чонгуку, глядя на белоснежные перья, невесомо их поглаживая, становится больно, отчего объятия крепнут, даже спустя минуты не размыкаются, будто брат и сестра впервые с перерождения второго из них встретились. — Гормонов скорее, — положив голову на плечо принца, запоздало поправляет Ыну, вводя его в недоумение. — Гормонов? — замерев ладонью в ее оперении, младший Чон переспрашивает, думая, что ослышался. — Я не просто так упомянула, что ты будущий военачальник Теилзлуина. Поздравляю с назначением, кстати. Приставка «будущий» с этого момента из твоего статуса убирается. Ты достойный приемник, уже давно ни в чем мне не уступаешь, — отстранившись от него, непринужденно девушка оповещает, словно не она важнейшее решение только что приняла, вверяя защиту кицунэ в руки Чонгука. — Ну чего ты так смотришь? — смеется, позабавившись ошарашенным выражением на его обычно спокойном лице, — Я опять в тягости. Мы с Сё давно мечтали о втором малыше, и на этот раз я хочу полно прочувствовать радость материнства, посвящая все свое время ему, а не учению молодняка и патрулированию границ. — Это я тебя поздравляю, — не сдержавши эмоций, возобновляет объятия Чонгук, — Я за вас счастлив, сестренка. Ты это заслужила. Сам хотел тебе предложить перенять часть твоих полномочий. Духи, у меня будет еще один племянник или племянница! И ты прекрасная мать, Ни. Всегда ею, что для Момо, что для меня была. И для него или нее тоже будешь. — Спасибо, — нежно улыбается девушка, заправляя за ухо упавшую на его щеку прядь. — Сехун знает? — Пока только Исин. Вчера у меня с ним состоялся разговор, в котором я рассказала ему о своем решении передать тебе свои полномочия, соответственно и о причине моего желания тоже, — поясняет Ыну, — Он меня поддержал, даже предложил и должность его советника оставить, но я отказалась. — Думается, Момо, как подрастет, тебя и с нее потеснит. — Упаси духи! — картинно ужасается Ыну, — Она характером вся в своего неуемного отца. — Зато умом и смекалкой в тебя, — парирует Чонгук. — И то верно, — соглашается тэнгу, на самом деле за дочь очень гордая, серьезно никогда на нее за проказы не сердящаяся.       Брат и сестра, обсуждая насущное, дальше неспешно бредут, здороваются с попадающимися навстречу жителями поселения, которые, увидев их, почтенно им кланяются, улыбаются, предлагают зайти на чашечку ароматного чая. Кицунэ обоих Чонов искренне уважают, всегда рады избранников Сехуна и Тэхена в стенах своих привечать. Их история ни для кого из кицунэ не секрет, все к ним относятся с пониманием, участием, добротой, зная сколькое они пережили, сколькое для народа их сделали, и делать, оставаясь для Теилзлуина нерушимой опорой, продолжают. Предвзятости, какого–либо порицания к Ыну и Чонгуку в этих землях нет и не будет, два ворона принесли в Тиссен чувство защищенности и покой, счастье для их принцев любимых. — Чонгук, ты сказал, что нервничаешь… — вспоминает принцесса, возвращаясь к началу разговора, — На это есть какие–то причины? — Я хочу узаконить наши с Тэ отношения, наконец, как должно сделать ему предложение. Я и так слишком много времени потерял, слишком долго заставлял его ждать. Откладывать более смысла нет, моя память возвращена, преград не осталось, — отвечает Чонгук. — И чего ты тогда так беспокоишься? Или неужели ты думаешь, что он может тебе отказать? — удивляется Ыну, глядя на брата, рассеянно рядом с ней по полю ступающему, красот их окружающей природы не замечающего и, кажется, находящегося где–то не здесь. Видеть таким его, обычно всегда в себе уверенного, странно. — Не думаю, но… Мне хочется, чтобы этот момент стал особенным. — Гука, он уже по определению особенный, — одаривает его снисходительной улыбкой девушка, — Тэхен будет счастлив, даже если ты предложишь ему стать твоим супругом за обедом. Хотя, что–то мне, зная твой подход к делу, подсказывает, ты задумал нечто иное, как раз–таки в категорию того, что было озвучено, входящее, — лукаво на него смотрит, убеждаясь в своей правоте, — С ритуалами же я тебе помогу, на этот счет можешь не переживать, а вот венок… Их я плести не умею, так что тебе придется подыскать для этой миссии кого–то другого. — Уже подыскал. Надеюсь, он согласится, — опустив все остальное, произносит Чонгук, тем давая понять, что она в своих выводах не ошиблась. — Бэкхён? — догадывается Ыну. — Осуждаешь? — Узнав его настоящего и все то, что он для тебя сделал, у меня и мысли нет, чтобы тебя в этом решении осудить. И никто не осудит, Гука. Бывший Владыка, несмотря на свое происхождение, доброе сердце имеет, о чем знаем мы все. И со слов Тэхена и с личного знакомства с ним, — искренне заверяет принцесса, вспоминая последний визит Бэкхёна в Теилзлуин, где тот солнышком летним светился, презентуя Исину свои изобретения, благодаря которым кицунэ нет больше нужды стирать одежду в тазах и реке — его очистительные талисманы с любыми загрязнениями справляются, в первозданном виде ткань сохраняют. — И как же он умело все то скрывал, — усмехается горько мужчина, не понимая, как оного раньше не разглядел, ведь все очевиднее некуда было. — Крест Владыки открытости не предполагает, — опускается на его плечи неопровержимая истина, хорошо ему, прошедшему схожий путь, знакомая, оттого еще более печальная, вызывающая боль. — И вы оба от креста этого избавились, оба переродились, — легко разгадав причину его грустной усмешки, напоминает Ыну. — Не без их помощи. — По–моему, «возрожденные любовью» звучит красиво, — улыбается девушка, заставляя своими словами улыбнуться и брата. — Да, красиво, — соглашается он и, заметив, что они, так и не остановившись, миновали тренировочную, сейчас из–за раннего времени пустующую поляну, спрашивает: — А ты разве не ради того, чтобы преподать мне очередной урок, увела меня из дворца? — Духи, за кого меня принимает мой собственный брат? Неужели я не могу с тобой просто по окрестностям прогуляться? — беззлобно ворчит Ыну.   — Мм, за маленького тирана? — шутит Чонгук, за что болезненный тычок в бок получает, — Прости, за большого, — исправляется тут же со смехом, отчего смеются уже оба. — На самом деле ты прав, я увела тебя из дворца с некоторым умыслом, — переведя дыхание, признается принцесса, — Во–первых, я хотела с тобой поговорить, а во–вторых, чтобы тебя перед Тэхеном прикрыть. — Прикрыть? — недоуменно уточняет мужчина. — Ты наивен, если думал, что я не заметила твоих частых отлучек, которые, предположив, что ты опять готовишь для него сюрприз, предпочла спустить тебе с рук и ничего о них ему, когда он приносил тебе обед и интересовался где ты, не рассказывать, отговариваясь, что ты улетел по моему поручению на северную, южную и так дальше границу, — поясняет со смешливыми в глазах огоньками Ыну, ловко перепрыгивая теряющийся в низине чащи ручей, — Узнав же, что ты собрался сделать ему предложение, я поняла, что это будет необычный сюрприз, поэтому… В общем, иди, Гука, я, как и сказала, тебя перед Тэ прикрою, — остановившись в тени раскидистых ветвей клена, обещает, касаясь его загорелого лица, смотря в умудренные бессчетными летами агаты, что ныне приобретенного на службе Владыке мрака, холода, отчужденности не таят. В них только свет, тепло, доброта и так Тэхеном любимые искорки юношеского озорства. — Ты самая лучшая, знаешь? — приподняв уголки губ, чужую ладонь своей рукой Чонгук накрывает, с нежностью смотря на ту, которой ему все те годы в Декалькомании не хватало, на ту, которая его воспитала, что любить, в него верить не переставала. Его верная, все понимающая сестра, гордая, смелая воительница Теилзлуина, прекрасная девушка, мать и супруга, ласково Сехуном называемая Северной Звездочкой. — Мой плут это мне каждый день говорит, так что знаю, — хмыкает принцесса. — А сама ему когда скажешь? Или опять до последнего будешь скрывать, надеясь избежать его хождения за тобой хвостиком? — щелкнув старшую по носу, припоминает ее прошлую беременность принц, где Сехун наотрез отказывался ее куда–либо одну отпускать, окружая в абсолют возведенной заботой, от коей та лезла на стену. Пограничную. Ее неизменный со знакомства с этим лисом сюжет.   — Не буду, — отвечает Ыну, намеренная пойти к альфе прямо сейчас и пригласить его на свидание, в котором они их знакомства годы первые вспомнят, ничем нескованные, просидят до самого заката на берегу с гор спускающейся Намариэ и как дети малые порезвятся в ее уносящем все заботы кристально–чистом потоке. — Судя по твоему мечтательному взгляду, у тебя появились не подразумевающие зрителей планы. Ступай, Ни, он тебя всегда ждет, — поцеловав ее в лоб, в подбадривающем жесте ее ладони Чонгук дотрагивается.   — Как и Тэхен тебя, так что за дело, что бы ты там для него ни готовил, — ответно сжав его руку, шелестит девушка и, развернувшись в обратном направлении, молчаливо уходит, уже заведомо зная, что его лисенок будет в восторге. Чонгук, даже не будучи магом, умеет создавать волшебство. Такова магия любящего сердца, таковы они все, ее бережно в нем хранящие.

***

      Чонгук, расставшись с Ыну, не медлит, сразу сворачивает в сторону старой, давно заброшенной, оттого густо поросшей травой и шиповниковыми кустами тропе. Ступив на нее, внезапно чувствует заискривший вокруг воздух и, интуитивно шаг назад сделав, через секунду оказывается окаченным холодными воды брызгами, созданными телепортацией едва не свалившегося на него Чонги. — Получилось! — радостно тот восклицает, сизые глаза на любимого дядю, придержавшего его за предплечья, поднимая, — Без папиного кольца и с первого раза, представляешь?   — Значит, Чимин все–таки ко мне прислушался и взялся за твое обучение? — улыбнувшись племяннику, предполагает тэнгу, не уставая поражаться проявившемуся между Юнги и Чонги внешнему сходству. Его юная, аналогично ему выбирающая восточные наряды и перенявшая любовь к украшениям копия. Разве что ушки, хвост и глаза у него дымчато–серые, последним из чего омега пошел в своего отца, Владыку Подземного мира.    — Уже как неделю, в которую мы как раз–таки межпространственную магию и осваивали. Отец говорит, что я все схватываю на лету, — делится успехами нэко, поправляя на голове сбившуюся тиару из белого золота, инкрустированную маленькими изумрудами. — Вот решил попробовать перенестись к тебе без его помощи, чтобы закрепить результат.   — Тут вернее будет сказать, без его ведома, я ведь прав? — с на губах лукавой усмешкой уточняет мужчина, на что ему ответа не требуется. По виновато прижавшему ушки к макушке юноше все видно и так. — Ну… — потупив взгляд в землю, подросток тушуется, бороздя по земле босой, украшенной кольцами и тонкими браслетами ножкой, — Он запретил мне без него или папы в Теилзлуин перемещаться, а я очень хотел тебя и дядю Тэ–Тэ увидеть. Да и с Момо мы давно не общались, а еще я по подаренному тобой пони соскучился. — А нас ли? Мне кажется, у тебя сейчас в приоритете кое–кто другой, — подозрительно прищурившись, легко разгадывает истинную причину его здесь появления Чон, благодаря Юнги осведомленный обо всех подробностях произошедшего две недели назад. Чонги нашел своего истинного альфу в четырехсотлетнем кицунэ с белоснежным окрасом, о чем, в отличие от второго из них, пока что не знает, однако уже подсознательно к нему тянется, вдали от него безумно скучает и не понимает, почему отец против их встреч. — Вас, конечно. Какие еще приоритеты? — играет омега в недоумение, оглядываясь по сторонам, а не найдя глазами ожидаемой поляны, где Чонгук в это время обычно спаррингуется с тем самым упомянутым кое–кем, теряется: — Гука, а почему ты здесь, а не… — С Минсоком? — тэнгу подсказывает, смех с трудом подавляя. Чонги еще учиться и учиться умению Чимина держать тайные умыслы при себе. — Да почему сразу он–то?! — топнув от досады ногой, возмущается нэко, чем окончательно себя с потрохами сдает. — Чонни, я ведь тебя не осуждаю, при мне ты можешь говорить прямо, не боясь, что я расскажу твоему отцу, — взяв худенькую ручонку в свою, мягко заверяет мужчина. — Да что тут говорить? Мне просто нравится проводить с ним время, он знает много интересных историй, а еще… еще не принимает меня за маленького, разговаривает со мной на равных и… Хороший он, в общем, — отведя взгляд, на словах последних смущается Чонги, закусывая губу при воспоминаниях о проведенных вместе с альфой часах. — Не имею сомнений, — вновь Чонгук улыбается, мысленно что за племянника, что за друга радуясь, ведь и в том, что эти два демона из разных миров обретут счастье друг в друге, тоже не сомневается. Спокойный, рассудительный Минсок идеально озорного, идущего наперекор любым запретам Чонги уравновесит, оградит от всех бед, опорой для него станет, а он взамен ему беззаботности чувство подарит, привнесет в его серый после гибели сестры мир ярких красок, поможет по ней скорбь отпустить. — Зато мой отец имеет, — буркает нэко, расстроенный отношением Чимина к понравившемуся ему кицунэ, о котором тот и слышать ничего не желает, надеясь отвлечь сына от внезапного увлечения обучением магии и ее контроля. — Я тоже их когда–то имел, был категорически против, чтобы твой папа с демоном Подземного мира связывался, а все из–за переживания о первом из них и предрассудках ко второму, — рассказывает принц, уносясь в воспоминания, отчего агат в его глазах на миг стекленеет, и Чонги, заглядывая в него, невольно и сам в его прошлое окунается. — Бесчестный ублюдок, — рычит Чон, первым гранатовый росчерк оставляя на теле Чимина, затем, избегая ответной атаки, ловко отскакивает назад. — Любишь же ты, не разобравшись, меня в бесчестии обвинять, ведь ярлыки навешивать всегда много проще… — улыбается каверзно демон, демонстрируя внушительные клыки, — Я не принуждал его ни к чему, — плашмя обрушивается мечом на соперника.        Чонгук, обеими руками перехватив рукоятку катаны, горизонтально ее ставит в защите. В глаза чужие, посеребренные коркой льда, с ненавистью смотрит, ощущая на лице жаркое дыхание Чимина. Тот напирает неумолимо, пользуясь физическим преимуществом истинной формы, продавливает оборону, чем заставляет мускулы мага подрагивать от напряжения.  — Конечно, не принуждал, скорее умело манипулировал, воспользовавшись его ослабленным состоянием, — сквозь зубы цедит маг. — Я лишь помогал и направлял. Юнги свой выбор сам сделал и теперь от своих страхов свободен. — Но не от тебя, — из сил последних меч суккуба от себя отбивают. — Хватит! — кричит Юнги надсадно, слезами бледные щеки кропя, — Перестаньте. Чимин не врет, он моя пара, и я… Я… его принял. Добровольно. Меня никто не заставлял. — Истинность ничего не значит. Он же играется с тобой. Очнись, Юнги! Достаточно с тебя глупостей, или тебе мало в жизни досталось? — Не значит? — всхлипывает нэко, — Получается, и мои чувства пустое? И они не значат для тебя ничего? На шею Чимина посмотри, если ни ему, ни даже мне ты не веришь.        Чонгук куда сказано впивается взглядом, видя то, что в пылу ярости им не замечено ранее было. Катану обессиленно из рук выпуская, не верит, смаргивает, пытаясь морок развеять, но не исчезает увиденное никуда, цветами аметистовыми отпечатывается на сетчатке. Его словно смыло штормовыми волнами, что в глазах лучшего друга, такого сейчас крошечного в объятиях подбежавшего к нему Тэхена, затаились. — Однако со временем, видя, как Юнги с ним счастлив, как Чимин о нем заботится, его любит, ставит его желания превыше своих, мое мнение изменилось.       Чонгук, сложив на груди руки, недовольно за Чимином, приближающимся со спящим Юнги на руках к Декалькомании, наблюдает. И опять этот несносный суккуб традицию очередную, тем, что вмешался в ритуал огня, нарушил. Правой руке Владыки, очевидно, законы не ведомы. — Законов для меня, когда прелесть сам меня первым зовет, не существует. Никакие запреты, если он во мне и моей помощи, заботе нуждается, меня не остановят, — остановившись перед встречающим его на пороге освещенного рассветными лучами замка магом, отвечает демон на его невысказанный упрек, — А он нуждался, боясь вновь оказаться один на один со своим прошлым. Я это почувствовал и, чтобы избавить его от боли, взял на себя эту ношу, не позволил ему вернуться туда, где отныне лишь черный пепел сожжённого мной былого витает. Теперь Юнги свободен, его прошлое сгорело во мне.       Чонгук, молчаливо смотря в спокойные озера суккуба, лишь правду и остаточную, забранную этой ночью у нэко боль видит, отчетливо понимая, что последнее прозвучавшее далеко не метафора. Чимин действительно все сделал так, как поведал, ни словом не преувеличил, тем заработал уважение и казавшееся до невозможным доверие. — Доверяю тебе позаботиться о нем в последний раз. Сегодня ночью он станет моим во всех смыслах, — поцеловав укутанного в теплый плед омегу в испачканный сажей лоб, говорит Чимин, бережно передавая его в руки мужчины. — Если выиграешь меня в поединке, — прижав к себе нэко, напоминает маг без присущей себе по отношению к Чимину издевки и, развернувшись, возвращается в замок.         «Мое благословение ты получил», — читает суккуб между строк и, улыбнувшись, ему обещает: — Без если. Ты проиграешь.         «Такова судьба черного мага», — слышит Чонгук и, про себя усмехнувшись, в резных дверях Декалькомании вместе с Юнги исчезает.   — Но не принца тэнгу, — заключает завороженный передаваемыми ему дядей видениями Чонги. — Да, маг в итоге остался на дне Омута, а принц сейчас здесь, с вами, — улыбчиво соглашается Чон, невидящим взглядом смотря сквозь нэко, затем рассказ продолжает: — Твой отец доказал, что твоего папу достоин, и теперь он такой же мой друг, как и Юнги, а ты, их сын, мне как родной. Я хорошо помню тот момент, когда котенок меня с тобой познакомил, хотя мне даже и пяти лет не стукнуло.       Чонгук, пересекая темные, украшенные большими вазонами с цветами коридоры Уедина, от охватившего его волнения губы кусает. Крепко держась с Тэхеном за руку, оглядывается по сторонам. В замке Владыки Ада он впервые, но страха, вопреки тому, где оказался, все так же нет. Чонгук никогда храбрости не теряет, несмотря на свой юный возраст, всегда рвется свою большую семью защищать, обещая любимому лисенку стать для него парой достойной, не ведая, что тот и без того считает ею его, никого другого на его месте не видит, минутой каждой с ним наслаждается, не имея сил надолго от себя отпустить. Даже вновь за ним в Мир Подземный спустился, однако на этот раз причина оного радостная, ничего общего не имеющая со скорбью, когда, сидя на берегу Беспечности Омута, своего принца вернуться к нему умолял. Их добрый друг несколько часов назад подарил Чимину сына, и они, перенесенные сюда оставленным Исину на крайние случаи порталом, пришли новоявленного папочку поздравить. — Ну что, мой принц, готов стать дядюшкой? — остановившись перед дверьми в покои друзей, с улыбкой спрашивает Тэхен у Чонгука. — Д–дядюшкой? — растерянно уточняет мальчишка, прижимая к себе собственноручно сплетенный в подарок для новорожденного малыша венок из колокольчиков белых, в который вложил пожелание такой же, как и они, беззаботной и светлой жизни. — А ты как думал? Теперь у тебя появился еще один нуждающийся в тебе котенок, — посмеивается кицунэ, двери толкая, — Ну же, или ты испугался такой большой ответственности? — с лукавыми в изумрудных глазах искорками подначивает, заметив его нерешительность. — Не испугался я. Я стану для него самым лучшим дядей, вот увидишь, лисенок! — поведшись на уловку омеги, заявляет тэнгу и уверенно в покои проходит. — И мы оба в этом ни капли не сомневаемся, — заверяет лежащий в горе подушек на постели Юнги, покачивая на руках маленький сверток.       Нэко выглядит усталым, взъерошенным, но все равно неизменно красивым, невозможно счастливым, как и его сидящий подле и с нежностью на него смотрящий супруг, что до сих пор не может в свое счастье поверить. Чимин, ожидая за дверьми, пока принявший два месяца назад облик пантеры Юнги разродится, слушая его болезненное мявканье, себе места не находил, не переставая нервно расхаживать по коридору, едва держался, чтобы к нему не сорваться, пускай и знал, что его сильная пара ни в чьей помощи не нуждается. Роды в звериной ипостаси намного легче, чем в человеческом образе переносятся, помощи повитухи не требуют. Омеги народов нэко и кицунэ справляются самостоятельно, никого к себе, даже своего альфу не подпускают, начиная в присутствии посторонних тревожиться и рычать, о чем Юнги сразу Чимина предупредил, попросив в таинство рождения их ребенка не вмешиваться, чтобы ни ему, ни себе случайно не навредить.       Чонгук при виде лучшего друга, сейчас пахнущего молоком, замирает, уверенность всю теряет, не зная что сказать, сделать и можно ли ему вообще подойти. Тэхен, переводя с одного на другого теплый взгляд, в происходящее не вмешивается, осознавая, как для обоих важен этот момент. Оное осознает и Чимин, оттого, понятливо освобождая тэнгу место, молчит, над его потерянностью не потешается.   — Подойди ближе, Гука, не бойся, — разрешает дилемму мальчика Юнги, подзывая его к себе. — Как ты… как ты себя чувствуешь? — неловко интересуется Чонгук, робко делая шаг навстречу к нему. — Счастливым, — отвечает омега, показывая опасливо присевшему на край постели Чону ребенка, — Смотри, Гука, это твой племянник, Чонги. — Чонги… — за ним Чонгук повторяет, завороженно глядя на крохотного, укутанного в голубое одеяльце омежку с трогательными в пушке черных волос кошачьими серыми ушками. И правда еще один котенок, которого он уже успел полюбить. — Я назвал его в честь моего лучшего друга, что однажды меня спас, во всем меня поддерживал, на истинный путь наставлял и повторял, что мне только улыбки, — говорит Юнги, умиляясь с его реакции, — Я назвал его в честь тебя, Чонгук. — И его буду, — сморгнув с глаз невольные слезы, обещает тэнгу, — Защищать, беречь, никому его в обиду не дам, а это… — опускает венок на крохотную головку ребенка, — это тебе, Чонни. С днем рождения. — Духи, ты был таким очаровашкой! — растроганно пищит нэко, смотря на едва уловимо смутившегося дядю, — А обряд моих родителей покажешь? — Потом, ладно? Сейчас у меня есть одно не терпящее отлагательств дело, — отвечает Чонгук, возобновляя прерванный путь.   — А какое? А мне с тобой можно? — семенит за ним следом Чонги, взбудораженный приоткрывшимся прошлым семьи. — А ты разве не собирался с Минсоком увидеться? — вздергивает брови мужчина, огибая поваленное ураганом дерево. — Да хватит уже меня им подкалывать! — негодует омега, перепрыгивая лежащий на тропе березовый ствол. — И вообще, у меня полно времени. Отец вместе с папой отправился в Эньян решать какие–то важные вопросы с местным старейшиной, после чего их наверняка к себе затащит дядя Кенсу, а это надолго, сам знаешь. Так что с Сокки встретиться я еще успею, а там, может, и ты отца уговоришь смилостивиться, чтобы я у вас на парочку дней задержался. Уговоришь же? — спрашивает с надеждой, складывая в умоляющем жесте ладошки. — Какой же ты все–таки манипулятор, даже Юнги в оном переплюнул, — тяжко вздохнув, покачивает головой тэнгу, как и всегда становясь жертвой его подведенных сурьмой, наивно хлопающих глазок, — Хорошо, я попробую, но ничего обещать не могу. Чимин и впрямь Минсока не жалует. — Потому что он для меня слишком взрослый? — В том числе. — Но мы же ничего такого не делаем, даже не целуемся, просто гуляем… — бубнит расстроенно Чонги. — Чонни, обдумай хорошенько то, что я тебе показал и сказал, и поймешь причину такого его поведения. К тому же, тебе все еще девять лет, как бы ты теперь взросло ни выглядел. — Отец боится, что Сокки мне навредит? — поджав пушистые ушки, предполагает омега. — Верно. — Но он не навредит, не переступит черту! Он обещал подождать моего совершеннолетия! — произносит запальчиво нэко, веря белоснежному лису всем сердцем. — Что ему и предстоит Чимину доказать, а иначе не видать тебя ему как своих ушей лисьих, — хмыкает Чонгук, прекрасно понимая чувства суккуба, оттого над ними смеяться не смеет. Он, как бы его все время ни поддевал, никогда не отрицал, что из Владыки замечательный отец получился. Такой, какого у него самого не было. — Сокки докажет, — заявляет уверенно Чонги, — Мой же отец тебе доказал, что папы достоин, а это, судя по тому, какой ты мрачной задницей был, та еще задачка была. — Опять разговоры Тэ и Юнги подслушивал? — догадавшись откуда нити плетутся, недовольно Чонгук цокает, сетуя на болтливость одного не следящего за языком кота, что раньше постоянно так его называл, с чем на самом деле согласен. — Да почему сразу подслушивал–то? Я, может, просто проходил мимо, а их посиделки всегда громкие, тут и глухой все бы услышал. Тем более тут такое событие, к тебе все–таки память вернулась, — бренча браслетами на руках, возмущается нэко, по правде сказать, заслуженному упреку. — Тэ–Тэ, кстати, с папой не соглашался. Ох, ты бы слышал, как он яростно тебя защищал! Мой Гуки то, мой Гуки сё и вообще самый лучший, в итоге чего я сделал вывод, что пить ему категорически нельзя, — охотно делится подробностями недавней в Уедине встречи омег, с намерением дядю задобрить.   — Вот ведь, а мне сказал, что всего лишь чашечку чая с Юнги выпьет, — усмехается Чон, обещая эту маленькую ложь своему лисенку припомнить. — Ну, чай там был тоже. Папе вино сейчас пить нельзя, — безотчетно роняет Чонги, а поняв, что случайно секрет папы выдал, ладошки прикладывает к губам: — Ой… — Сделать вид, что я этого не слышал? — проницательно предлагает Чонгук, посмеиваясь с фортелей баловницы–судьбы. Сначала Ыну, теперь Юнги. Их большая семья расти не перестает. — Сделать, — часто кивает Чонги, — Папа хочет преподнести эту новость отцу на день рождения. — Подарка для него лучше вряд ли придумать, — одобрительно тэнгу улыбается, искренне за друзей радуясь.       Чонги его мнение разделяет, а на вопрос будет ли он родителей к младшему брату или сестре ревновать говорит, что, наоборот, уже с нетерпением рождения малыша ждет, и шутит, что, может быть, хоть так их над ним надзор строгий ослабнет, отчего ему легче будет из Уедина сбегать. «Нет, дядя, к тебе, не к Сокки» обиженно нэко на его взгляд скептический фыркает, чему, конечно же, не верят, мысленно желая Чимину терпения, а Минсоку быстрой, чтобы от пущенных тем огненных шаров уворачиваться, реакции. Ну и натерпится же кицунэ, пока будет дожидаться совершеннолетия своего истинного, что ему уже одной только его улыбкой очаровательной окупается, без которой жизни более не представляет, превращаясь в присутствии ее обладателя в совершеннейшего мальчишку. Чонгук друга за оное не осуждает, понимая, что рядом с Тэхеном выглядит точно так же, а то и похуже, о чем на днях во время тренировки с бывшим наставником ему и сказал, отчего оба, уплетая за обе щеки рисовые, приготовленные упомянутым омегой пирожки, рассмеялись. Далее тэнгу интересуется у племянника, почему он, обычно во все сунуть свой носик–кнопку гораздый, не спрашивает о прошлом Юнги, вопросы о котором из–за увиденного им в показанных воспоминаниях определенно в его юной головке всплыли. — Сокки попросил меня не поднимать эту тему, сказав, что папа мне сам все расскажет со временем и что мне лучше узнать все подробности от него, а не от кого–либо другого. И он прав, думаю, поэтому я согласился. К тому же, если папа молчит, значит, считает, что я пока услышать его историю не готов, с чем я тоже, наверное, согласен, ведь ему как никому доверяю, — Чонги отвечает. — Минсок все сказал верно. Ты, прислушавшись к нему, поступил мудро, — улыбается Чонгук, гордясь маленьким, но не лишенным рассудительности нэко. — А как ты… ну… себя после возвращения памяти чувствуешь? Я читал, что это больно, особенно с таким, как у тебя, прошлым, — задает давно лежащий на языке вопрос омега, искренне переживая за любимого дядю. — Хорошего в моем прошлом тоже было не мало. Встреча с Тэхеном, знакомство с твоим папой. Все в порядке, Чонни, — приподняв уголки губ, успокаивает мужчина, тронутый его заботой. — Точно? А то ты какой–то задумчивый что ли… — Точно, карапуз, — заверяет тэнгу и, выйдя из чащи на прилегающий к одному из притоков Намариэ берег, добавляет: — А задумчивый я из–за того самого дела, про которое ранее упоминал. Собственно то, что ты сейчас перед собой видишь, к нему напрямую относится.       Чонги, растерянно оглядываясь, видит почти пересохшую в силу горного обвала речку, слабо струящуюся по каменным природным порогам, перемежающимся с разноцветной, красиво переливающейся на солнце галькой. Через нее мост деревянный, полуразрушенный, перекинут, напоминая из–за своих канатов прогнивших, что закреплены на удерживающих его над водой столбах, на них повисшую марионетку, которая, кажется, вот–вот упадет. На горизонте громады гор в окружении леса бескрайнего возвышаются, касаясь лазурных небес заснеженным острием. По берегу золотистый вербейник пышно разросся, устилая землю словно мягкий ковер. Среди него ирисы солнечные и аметистовый дербенник мелькает, сопровождая хилый поток вниз по течению, где тот, резко ухая вниз водопадом, заканчивается некогда проточным озерцем, по краям которого ивы древние к остаткам влаги живительной ветвями густыми клонятся в желании век свой продлить. Место красивое, живописное, но, увы, стоит воде окончательно исчезнуть, могущее вскоре часть этой красоты потерять. — Мм, ты хочешь восстановить мост? — заприметив неподалеку для оного лежащие заготовки и сундучок с плотническими инструментами, предполагает нэко. — Только смысл, воды тут все равно по щиколотку.   — Поэтому сначала я и начал разбирать завал, — взяв прислоненный к сундуку молот, кивает Чонгук на препятствующие реке свободно бежать валуны и, направившись к ним, поясняет: — Некоторые из них слишком большие, чтобы я мог их поднять, отчего мне приходится их разбивать. — Ого, ты уже столько перетащил, — увидев сваленную на берегу груду расколотых на части камней, удивляется омега проделанному дядей объему работы, — И один, поди, все?   — Да, один, — скинув рубаху и пояс с ножнами на землю, подтверждает мужчина, спрыгивая в воду. — Но зачем тебе это? — не понимает Чонги, наблюдая, как тот молот над камнем заносит и следом по нему ударяет, пуская по его поверхности первые трещины.       Нэко от громкого, режущего чувствительные кошачьи ушки звука морщится и, накрыв их ладошками, воздух недовольно пушистым хвостом рассекает. И не зря, Чонгук, прежде чем дать ответ, действие еще несколько раз повторяет и, утерев предплечьем выступивший на лбу пот, поворачивается к нему. — Тэхен пару месяцев назад рассказал мне, что, гуляя по лесу, наткнулся на заброшенную тропу, а он же у меня любопытный, не мог по ней не пойти, — при упоминании лисенка улыбается светло, — и она его сюда, в место, где ему очень понравилось, привела. Тэ, делясь этим со мной, огорчался, что река скоро пересохнет и растущие по ее и берегу озера цветы с ивами могут погибнуть. В итоге я решил на масштаб проблемы посмотреть лично, чтобы прикинуть, могу ли поправить как-то ситуацию или же нет, во что, естественно, не стал его посвящать. — Значит, опять хочешь сделать ему сюрприз, — с улыбкой констатирует юноша, находя склонность Чонгука к романтике милой. — Но почему не попросишь помощи у моего отца, например? Он за пять минут с завалом управится. — Потому что я собираюсь сделать не просто сюрприз, — загадочно Чонгук глаз агатом блестит, оставляя недолгую паузу, — Я собираюсь сделать ему предложение пройти обряд и стать моим, как когда-то говорил Чимин про Юнги, во всех смыслах.   — Ура! — восторженно визжит Чонги и, спрыгнув в воду, бежит, оскальзываясь на гладких камнях, обнять дядю, сразу раскрывающего для него руки. — Аккуратнее, Чонни, — поймав его, тот добро посмеивается. — Да какой аккуратнее? Мы так долго этого ждали! Столько всего надо сделать! — вжавшись всем собой в мощную, бугрящуюся мышцами грудь тэнгу, продолжает фонтанировать эмоциями нэко. — Меня не дольше, — отвечает Чонгук, смотря в его сияющее радостью личико.   — Знаю я кое–кого, кто бы с тобой мог в этом поспорить, — хмыкает омега, лукаво сверкнув дымчатыми глазами, в коих ни намека на осуждение. История Чонгука и Тэхена ему, ее из разрозненных деталей из подслушанных разговоров семьи в цельную картину собравшему, прекрасно известна, и пускай он еще многого не понимает, но одно знает наверняка — любовь этих двоих ни на секунду не меркла, преодолев все невзгоды, осталась незыблемой, истинно-истинной, что сердечко юного нэко, мечтающего о такой же, трогает, вызывает восторг.       Чонгук, чувствуя перед лисенком вину, сказанного справедливость не отрицает: — Да, пора исправляться.       Чонги, являясь наполовину суккубом, тонко чужие эмоции распознает, и промелькнувшая в чертах дяди печаль ему совершенно не нравится, оттого он спешит его подбодрить:          — Ты же знаешь, что он тебя не винит, Гука. К чему на твоем лице грусть? У тебя тут свадьба намечается, не смей раскисать, — отстранившись, в бок его ощутимо пихает, дергая за настроения тонкие нити, как ему кажется, незаметно, однако не для того, кто с подобной магией на ты в прошлом был. — Нехорошо манипулировать моими эмоциями, дьяволенок, — беззлобно журит омегу Чонгук, щелкая его по носу, — Тебе, чтобы заставить меня улыбаться, нет нужды в темной магии. — Как ты понял? Я же не ошибся в плетении… — озадачивается Чонги, сводя к переносице брови. — Черный маг умер, но опыт, оставленный им, никуда не исчез, так что твои фокусы на мне не сработают, каким бы образцовым твое плетение ни было, а оно было. Чимин научил? — Да чего там учиться–то? Самостоятельно за неделю освоил, — горделиво вздернув подбородок, отмахивается нэко, чем Чонгука смешит. Падкий на похвалу маленький хвастунишка. — В процессе я, правда, пару раз намудрил, забыв, что сил–то у меня поболее, чем у обычных суккубов, будет. В общем, все, кто на тот момент находился в нашем замке, два часа как безумные хохотали и не могли остановиться, пока не вернулся отец и все не исправил. — И почему я не удивлен? — задает вопрос риторический Чон, думая, что Минсоку рядом с Чонги о спокойствии можно забыть. — Да ты лучше как будто. Я все про твои подвиги из рассказов папы и дяди Тэ знаю, любитель в Штормовом ущелье поплавать, — ехидно тянет Чонги, тыча в грудь тэнгу указательным пальцем. — И то верно, — вздыхает Чонгук, согласный, что в своем желании Тэхена поразить, перед ним в манере павлиньей покрасоваться никакой меры не знал, о чем все так же не жалеет, ведь тому, хоть он и ворчал, стремление его порадовать льстило. — Так, вопрос с тем, почему ты не попросишь помощи, все еще открытый, — к насущному Чонги возвращается, оглядывая действительно, несмотря на старания тэнгу, пугающее поле работы: завал не разобран и на половину. — Неужели не понимаешь? — Понимаю, ты хочешь, как и всегда, сделать всем сам. Но Гука! Такими темпами ты и к октябрю не управишься, а там уже все цветы отцветут, да и ягод, нужных для ритуалов кицунэ, не будет, — объясняет омега как маленькому, упирая руки в бока, — Ладно к моему отцу ты не стал обращаться, а ко мне? Я же, можно сказать, твой должник, ты постоянно меня перед родителями прикрываешь, поэтому воспринимай мою помощь как плату за это и за то, что уговорил отца меня обучать. Иными словами, ты, делая все то, смотрел наперед, чтобы при вот таких вот случаях обоснованно потребовать с меня долг, что значит, формально мое вмешательство за помощь считаться не будет.       Чонгука мысль о том, что племянник может думать, что он, заботясь о нем, проводя с ним время, преследует корыстные цели, огорчает. Улыбка с губ исчезает, сердце сжимается, взгляд тускнеет, лишаясь присущего его темным глазам озорства, голос при озвучивании возражения мрачен и уязвлен: — Вообще–то мое к тебе участие всегда искре… — Я знаю, дядя. Конечно, я знаю, что ты всегда со мной во всем искренен, мной дорожишь, меня любишь, как и я тебя. Это неизменно, — вновь его торопится обнять нэко, зарываясь тонкими пальцами в обсидиан крыльев вороньих, — Просто не ломай мою попытку уговорить тебя, чтобы я тебе помог. Вернее заплатил, да. Никакая это не помощь!       Чонгук, наконец, поняв, что подразумевал под своим высказыванием Чонги, громко смеется, признавая его умозаключения логичными, не противоречащими при таком раскладе плану о самостоятельной подготовке сюрприза для Тэхена. Омега изворотливостью, умением выходить победителем из любой ситуации, обходить все запреты и правила однозначно пошел в своего отца. Достойный приемник у Владыки растет, фору способный в будущем дать всем Мира Подземного демонам. — Ладно, и как же тогда будет происходить твоя оплата? Силенок–то в твоих костлявых ручках разбить даже самый маленький камень не хватит, а предметы ты, насколько я знаю, левитировать еще не умеешь, — отсмеявшись, лукаво смотрит на юношу, проверяя его на смекалку, и тот не подводит, хитро сощурив свои льдистые омуты, выдает: — Левитировать, может и нет, но не телепортировать. Заодно и попрактикуюсь. — Только не все разом. Переместить в пространстве даже один валун требует много энергии. Как почувствуешь, что устал, сразу же остановишься. Не доводи себя до магического истощения, — наставляет Чонгук и, встав позади него, укладывает на его плечи ладони: — Сконцентрируй взгляд на самом верхнем камне, не смотри на другие, не рассеивай внимание, иначе перенесешь не тот и спровоцируешь обвал. Затем представь место, желательно то, что где–то поблизости, чтобы ненароком кого–нибудь не задеть, ну и сходу не опустошить свой резерв, и проведи к нему схожий при телепортации сквозь миры мост.       Чонги, кивнув, устремляет глаза куда было велено, радуясь возможности открыть для себя, ранее использовавшего телепортацию лишь на себе, что–то новое. Он, будучи любознательным, к знаниям тянется, никогда не отказывается их расширить, получить опыт на практике. Книги и рассказы, конечно, хорошо, но применять почерпнутое из них на деле много эффективнее, особенно с таким наставником, как Чонгук, не имеющим, в отличие от Владыки, привычки с него пылинки сдувать. Омеге не надо ему, как родителям, доказывать, что не хрустальный, что при малейшем ветра дуновении не рассыплется, Чонгук и так это знает, поощряя его желание развиваться, расти над собой. Нэко сейчас ошибиться не опасается, чего не бывает в присутствии чрезмерно переживающего за него отца, которого боится разочаровать, показаться в его глазах недостойным, к серьезному обучению неготовым, оттого, когда он, соблюдая все инструкции дяди, заставляет выбранный валун из виду исчезнуть, тот через секунду материализуется там, где и задумывалось — в груде лежащих на берегу камней. — Умница, — хвалит мужчина воодушевленного успехом племянника, ласково потрепав его по угольным волосам. — Ты был прав, это много сил отнимает. Зато так всяко будет быстрее, чем если бы ты продолжил их разбивать и перетаскивать вручную. Вон уже какие мускулы накачал, едва ли не как у моего отца в демонической форме, — развернувшись к нему лицом, улыбается Чонги, щипая его за литой бицепс, отливающий бронзой на солнце, — Нет, не спорю, выглядит внушительно. Папа говорит отцу, что это выглядит… как там… ээ… горячо? Но ты так ни в одну ритуальную рубаху не поместишься, я уж не говорю про свадебные одежды, а их же заранее надо шить… — Искренне надеюсь, что ты последующего за его словами не видел, — возводит глаза Чон к голубым без примеси небесам, сетуя на неосторожность друзей. — А что в этом такого? — наивно хлопает пушистыми ресницами нэко, — Отец просто берет папу на руки и куда–то убегает, наверное, чтобы наглядно ему показать, какой сильный. Только папа почему–то при этом всегда визжит и называет его вечно голодным демонюгой. Ну, может, оно, конечно, так, отец и впрямь обожает папины вишневые кексы, по двадцать за один присест съедает, еще и добавки просит… — Ну, перед выпечкой Юнги никто не может устоять, так что Чимин уносит его, вероятно, на кухню. Да, определенно на кухню, — с умным видом кивает Чонгук, силясь сдержать рвущийся из груди смех. — Сокки тоже в восторге от моих пирожков. Я тут недавно ими его угощал, и он сказал, что ничего вкуснее не пробовал, — не заметив в прозвучавшем от дяди ничего странного — с Юнги никто не сравнится в кулинарном искусстве, рассказывает Чонги и, мысленно придя к какому–то выводу, возмущается: — Это что же тогда получается, он тоже меня будет закидывать себе на плечо и уносить на кухню, заставляя готовить?! — Ну а как ты хотел? — шутит тэнгу, его наивностью забавляясь. — Я так не согласен! У меня есть дела поважнее какой–то готовки. Я все–таки наследник Владыки! — Да? — выгибает Чон бровь, — Значит, эти твои важные дела для тебя приоритетнее Минсока? Тогда почему же ты продолжаешь при любой возможности к нему из Ада сбегать, а если не получается, посылаешь к нему на заставу чертят с полной всяких вкусностей корзинкой? Ну, и чего молчим, мм? — глядя на подозрительно притихшего нэко, подначивает.   — Я… да ну тебя! Буду я еще перед тобой отчитываться. Как ты там обычно говоришь? Не суй нос в не свой вопрос? Так вот, тебя это тоже касается, — заалев щечками, фыркает Чонги, суетливо от него отворачиваясь, — И вообще, не отвлекай меня, а то я так никогда не закончу. Мне еще с тебя потом мерки для ритуальной рубахи снимать. Самую красивую тебе вышью, все альфы обзавидуются!   — Даже твой? — Чонгук! Ты самый несносный ворон из всех, которых я знаю, — досадливо топнув ножкой, хнычет Чонги, уставший от его постоянных шуток на тему Минсока.   — Ты знаешь всего двух. — Мне хватает!       На том Чонгук, понимая, что уже перегибает, предпочитает обидевшегося нэко больше не трогать, пока тот, дуя губы, пытается вернуть себе утраченную концентрацию и сосредоточиться на поставленной задаче. Первые два десятка камней на берег переносятся споро, на третьем же скорость омеги начинает падать, дыхание сбивается и тяжелеет, на личике бледном появляется испарина, тело, по ощущениям, свинцом наливается, будто он перетаскивает камни вручную, а не при помощи магии. Однако Чонги, несмотря на усталость и предупреждение дяди не переусердствовать, не останавливается, упрямо продолжает завал уменьшать. Тэнгу незамеченным оное не оставляет, сразу же вмешивается и, усадив нэко на траву, с видом хмурым его каналы энергетические проверяет, водя по ослабевшему телу пальцами.   — Я тебе что говорил про магическое истощение? В летаргическом сне полежать захотел? — голоса не повышая, отчитывает, виня себя, что недоглядел — мальчишка глаза едва открытыми держит. — Я хотел… хотел за сегодня закончить, чтобы ты мог приступить к постройке моста, — низко опустив голову, омега оправдывается, разминая онемевшие кулачки, — Для вас же с Тэ–Тэ стараюсь… — Чонни, я знаю, что ты хочешь как лучше, и тебе за твои старания благодарен, но запомни: твое здоровье первостепенно, оно и твое благополучие бесценно, — сев перед ним на корточки, мягко поучает мужчина, беря его руки в свои, — Совсем заледенели, — обеспокоенно заключает и, немного подумав, спрашивает: — Тянул когда–нибудь энергию из живых существ? — Ты что, предлагаешь, чтобы я из тебя…? С ума сошел? Отец говорит, что это опасно без должной сноровки и самоконтроля, которых у меня нет, и тебе это прекрасно известно, — к чему вопрос понявши, вскидывается Чонги, напугано на Чонгука глядя. — Исходя из того, что я видел, наблюдая, как ловко ты телепортировал камни, все у тебя есть. Мне в свое время, чтобы научиться делать подобные вещи, потребовались годы, а ты, твой отец прав, и впрямь все на лету схватываешь. Ты талантливый, Чонни, а главное, в отличие от многих из тех, кто когда–либо обладал такой огромной силой, как у тебя, во вред ее не используешь, только во благо, — произносит тэнгу, поглаживая кисти племянника, — Не переживай, если что, я тебя остановлю, не позволю черту пересечь. К тому же тебе, как суккубу, этот навык необходим, но без практики, тут я с Чимином согласен, применять его на ком бы то ни было чревато. — Вот именно, что у меня этой практики нет. Ты сам себе противоречишь, — возражает омега, оставшись не до конца убежденным, — Родители запретили… — Но я же не кто бы то ни было, верно? Я бывший черный маг, помнишь? Ну же, малыш, ты же у меня не из трусливых, — сжав чужие ладошки, Чонгук подзадоривает, — Вдобавок, если Чимин увидит тебя в таком состоянии, он с меня живьем шкуру спустит, что значит, я до обряда не доживу. — Я тебе не доживу. Не я, так Тэхен тебя из мира духов достанет, — несильно его нэко стукает по лбу. — Даже не сомневаюсь, — издает смешок тэнгу. — Ладно, господин бывший черный маг, надеюсь, твоя энергия хотя бы вкусная, — смирившись с неизбежным, сдается Чонги и, прикрыв глаза, приступает к поиску слабого места в ментальных барьерах Чонгука, чего по итогу из–за того, что тот намеренно их убрал, не требуется. Проникновение в его энергетическое поле проходит легко, для обоих безболезненно, никакого сопротивления нэко, осторожно погружаясь все глубже, не встречает, отчего смелеет, доверившись своей сущности суккуба, действует по наитию, вкушая неизведанное ранее лакомство. — Мм, ты на вкус как тот снег, который я попробовал, когда ты взял меня с собой в горы. А еще к нему как будто примешивается… клубника? Да, точно клубника. Ничего себе, твоя аура, похоже, напрочь с аурой Тэ–Тэ смешалась, — не размыкая век и не отпуская рук дяди, потому как на расстоянии подобное проворачивать пока не умеет, улыбчиво делится ощущениями. — А я-то все думал, чего ты тогда заболел, а ты, оказывается, за моей спиной снег лопал? Знатно ты, конечно, меня этим подставил перед своим отцом, — беззлобно иронизирует Чонгук, спокойно вмешательство, вопреки неопытности юноши, аккуратное, перенося. — Ну я же не специально, мне просто жарко стало. Ты меня в три слоя одежды одел! — Мне тоже, знаешь ли, было жарко. Уворачиваться от адского пламени твоего отца, например.       Обменявшись еще парочкой словесных выпадов, Чонгук, заметив, что энергия из него стала уходить стремительнее, просит Чонги не спешить, поглощать ее размеренно, что выполняется юношей без всяческих нареканий. Вместе с тем нежная кожа омеги теплеет, возвращается к нормальному состоянию, щечки румянец здоровый приобретают, сизые глаза, когда он их открывает, вновь ярко блестят, по сбросившему усталость телу прежняя сила струится, а на ягодных губах улыбка блаженная от испытанного удовольствия отпечатывается. — Теперь я понимаю, о чем говорилось в книгах. Оказывается, питаться таким способом очень приятно, — произносит, искрясь довольством, нэко. — Главное не вздумай с этим злоупотреблять, а то подсядешь и будешь неосознанно энергию из всего живого тянуть, вдобавок больше не захочешь есть обычную пищу. Предшествующие твоему отцу Владыки, впрочем, как и сам он, не зря суккубов и других демонов держали в Аду, разрешая выходить в Подлунную только тем, чей контроль над своей сущностью не вызывает сомнений, — предупреждает Чонгук, пускай и знает, что его боящийся навредить даже мухе племянник никогда грани не переступит. — Ты хорошо справился для первого раза, пока ты не вошел во вкус, я почти ничего не чувствовал. — Прости, я не хотел сделать тебе больно, — комкая в руках хвост, виновато омега бубнит. — Ты и не сделал. Все в порядке, Чонни, правда. Под конец мне просто стало слегка некомфортно, что ты тут же исправил. И если ты не заметил, то ты меня и наполовину не опустошил, прервался самостоятельно, я тебя не останавливал, — накрыв его ладошку своей, Чон успокаивает. — И сейчас не будешь, — воспряв от похвалы духом, заявляет Чонги, поднимаясь с травы, — Потому что я вновь полон сил и готов победить этот завал. И ты вставай, чего расселся? Мост–то тебе чинить, «принц–расшибусь–но–сделаю–все–сам».       Надо ли напоминать, что Чонгук в своем племеннике не чает души?

***

      Для Чимина обновлять свои на расслабленном во сне теле Юнги метки обязательная, не подлежащая нарушению традиция, которую он, обыденно проснувшись раньше него, утро каждое повторяет, покрывая его словно светящуюся изнутри белоснежную кожу жаркими поцелуями. У повелевающего стихией огня суккуба только такие, неизменно нэко оплавляющие, не меньше того самого огня полыхать и желать большего заставляющие. Омега еще из царства грез не вернулся, сапфировых глаз не открыл, а уже интуитивно под ласки супруга неуемного подставляется, в пепел его волос рукой зарывается, тихонько мяуча от пухлых, вобравших головку его члена губ, что с ней дразняще играются, неспешно посасывают, улыбаясь сладостным звукам, издаваемым устами Юнги. Чимин находит их, как и все остальные его звериные повадки, милыми, настаивает не скрывать, не понимая, почему он показывать эту свою сторону полно стесняется, до сих пор краснея, когда неосознанно с ним в постели начинает урчать. Владыка медленно, но верно в нем смущение неуместное искореняет, постоянно то своими доводящими до исступления действиями, то нежными словами вынуждает мурчать, говоря, что день прожит зря, если не услышит от него кошачьи песенки, его успокаивающие. Сейчас, правда, спокойствия в добравшемся до чужой повлажневшей звездочки суккубе ни на чуть, его просто не может быть рядом с настолько податливым и открытым Юнги, что от проскользнувшего в него раздвоенного языка весь дрожит, источая аромат вкуснейшего для демона похоти блюда — вожделения, которое идеально в природный запах истинного с примесью мелиссы, мяты и брусники вплетается, Чимина сводит с ума. — Я хоть раз могу проснуться и не застать тебя у меня между ног, ненасытный ты демонюга? — вынырнув из полудремы, неубедительно ворчит Юнги, сжимая бедрами голову вылизывающего его мужчины. — Не чувствую в тебе возмущения, прелесть. К тому же ты все сказал верно, я ненастный, поэтому не можешь, — ненадолго отстранившись, с хищной улыбкой отвечает Владыка и, для большего удобства закинув его ноги себе на плечи, возвращается к прерванному занятию.       Повержено раскинувшему в стороны руки нэко только и остается, что покорно во власть всегда голодного до него и много лет как отринувшего человеческий облик суккуба отдаться, творящемуся безумию не препятствовать, потому что да, тот прав, возмущения в нем нет. Есть лишь безграничное наслаждение, что он ему сейчас дарит, и абсолютная любовь, что между ними ни на миг не стихает, продолжает сердца, отданные друг другу, питать. Юнги без Чимина не суждено было из пепла восстать, от боли прошлого, всех страхов избавиться, как и Чимину без Юнги не суждено было познать счастья, узнать, что есть другие цвета, кроме серого, сопровождавшего его до встречи с этим прекрасным омегой с рождения. Их истинность оказалась не злым судьбы роком, как Мину по–первости думалось, а волшебным, исцелившим одинокие души даром. Два демона из разных миров, которые, чтобы быть вместе, создали свой, принадлежащий только им и их драгоценному сыну. — Вкусно, но мне все равно недостаточно, — обведя напоследок естество излившегося себя на живот нэко по кругу, суккуб говорит, его ноги на постель опуская. — Кто бы сомневался. Тебе никогда достаточно не бывает, — беззлобно укоряет Юнги, блаженно растекаясь по шелковым простыням после яркой вспышки острого удовольствия, пока Чимин слизывает белесые капли с его кожи. — И не будет, когда дело касается тебя, — резко нависнув над ним, его губы, призывно разомкнутые, горячим дыханием суккуб опаляет, следом их накрывает. Внутрь змеиным языком проникая, с шершавым, ему не противящимся, сплетается, чувствуя, как юркие длинные пальчики к основанию рогов подбираются.       Омега, как бы ни ворчал, ненасытность суккуба нравится, часто первым его на действия соответствующие провоцирует. То в самые свои соблазнительные, едва сокровенное прикрывающие наряды облачается, заставляя Чимина забыть, что он вообще–то Владыка и сбегать посреди собой же созванного собрания Верховных демонов, подхватив его на руки, несколько неуважительно по отношению к ним. То, как сейчас, до сверхчувствительных рогов дотрагивается, случайно, казалось бы, если в его хитрющие глаза не смотреть, но Чимин, конечно же, смотрит и тут же теряет всякое самообладание, которого наедине с Юнги, греховного для него в своей соблазнительности, и так нет. Разведя его ноги, в нутро, наполненности жаждущее, врывается по основание, и, сразу же немыслимую скорость набрав, первобытным пламенем полыхающим взглядом в морские омуты немигающе вглядывается, кислород весь выжигая из легких. Им, на постели распятым, наслаждаясь, его беззащитную шею покусывает, обводит языком пышно цветущие на ней васильки, новые соцветия добавляет своими устами, разбавляя синеву красным цветом. Юнги, сжав талию Чимина бедрами, все ему, буквально его пожирающему, позволяет, сам под метки жгучие подставляется, будоража чужой слух бархатистыми стонами, переходящими постепенно в надсадные всхлипы. Ухватившись за витиеватые рога, с ним в унисон сердцем бьется, подстроившись под частоту фрикций, навстречу в идеальной с его толчками синхронности движется, хвост пушистый с его тонким и гладким переплетает, думая, что Чимину опять придется его в купальню относить на руках. Нэко в ближайший час самостоятельно с кровати встать точно не сможет, чего как и всегда против не будет. Он заботу от него принимать любит, каждый день в ней купается, не понимая, как раньше без нее, самого суккуба жил, почему так долго сопротивлялся. Чимин во всех отношениях прекрасный мужчина, любовник, отец, супруг, Владыка Подземного мира. Будучи многогранным, эмпатичным, рачительным, со всем в совершенстве справляется, ни в чем полумерами не ограничивается, всего себя в то, берется за что, вкладывает, не умеет проигрывать. Юнги эта черта характера супруга, его властность возбуждает, и тот, быстро его раскусив, тем нагло пользуется, однако не чрезмерно. В повседневной жизни суккуб с омегой трепетен, ласков и нежен, с ним как с хрупчайшим сокровищем обращается, таковым его и считает, не имея сил более получаса без него, в его мыслях, душе, сердце безраздельно правящего, выдержать. В постели же Чимин, хоть и старается себя сдерживать, до плачевного плохо свои собственнические инстинкты, желания темные контролирует, не выпускает Юнги из нее, пока тот от удовольствия вперемешку с усталостью не теряет сознание, за что потом всеми возможными способами перед ним, забавляющимся с его виноватых глаз, извиняется. Как, например, в эту минуту, когда в какой–то момент оказавшемуся на нем сверху нэко, кажущемуся совсем, в сравнение с ним в демоническом облике, крошечным, после четвертого по счету пика наслаждения нечем уже изливаться. — Прости, прелесть, я… — обняв выбившегося из сил омегу, прощения просит Владыка, проверяя ментально его энергетические каналы. — Чимин, сколько можно извиняться? — подняв на него взгляд, прерывает Юнги, — Ты каждый раз это делаешь, а я каждый раз говорю, что не за что. Ты прекрасно знаешь, что если бы меня что–то не устраивало, я бы сказал. Мне, напротив, твой голод льстит, все, что ты со мной делаешь, безумно нравится. Я бы больше переживал, не испытывай ты его ко мне, ведь оное бы значило для меня, что ты удовлетворяешь его с кем–то другим.   — Что? Да я бы никогда… — негодует суккуб, неосознанно крепче на нем свои руки смыкая, но нэко вновь его перебивает: — Я знаю, любимый. Конечно, я знаю, что твоя верность и любовь ко мне абсолютны. Просто решил, что мое блаженное состояние, видимо, уже недостаточный для тебя аргумент, — посмеивается омега с отпечатавшегося на родном лице возмущения. — Но ты все равно устаешь… Мои, как демона похоти, аппетиты тяжело выдерживать даже тебе, моему истинному, — оставшись не до конца убежденным, хмурится Чимин, поглаживая Юнги по вспотевшей спине. — Я не хотел в кое–чем признаваться, но, похоже, придется, раз ты за столько лет до очевидного сам не дошел, — недовольно поморщившись, вздыхает омега и, снисходительно улыбаясь, поясняет: — Чимин, мои аппетиты твоим нисколько не уступают. Я не забавы ради тебя постоянно соблазняю и провоцирую, а потому что действительно тебя во всех смыслах желаю. Ты мне как воздух необходим, без твоих прикосновений я просто не выживу, я от тебя зависим.       Признание Юнги контрастное обжигающей к нему страсти по венам Чимина пускает —заструившуюся по лавовой долине его существа нежность, что, невзирая на, казалось бы, неуживчивую с ней сущность суккуба, между ними главенствует. Чимин рядом с Юнги не лживый, заботящийся только о своих желаниях суккуб, не властный Владыка, не манипулирующий чужими эмоциями в угоду себе демон. С ним он — во всем искренний, делающий все для него альфа, складывающий перед ним корону мужчина, всецело ему себя отдающий супруг, который по–прежнему не понимает, чем его заслужил, и о том же в сотый, наверное, раз сейчас спрашивает, вызывая на лице нэко очередную улыбку и неизменный ответ на брусничных губах. — В тот день, когда ты усадил меня на адский трон, подарил венок Владыки твоего сердца, ты назвал меня своим счастьем, и до сих пор так называть продолжаешь, как и я продолжаю говорить, что оно сдавшихся не прощает. Ты не сдавался, Чимин, — очертив путь витиеватой линии святящейся татуировки на его груди пальцем, шепчет Юнги, пока при себе знание, что тот вскоре третье познает, оставляя. Срок еще небольшой — полтора месяца, оттого не заметен, в природном аромате до поры, до времени не уловим. Поры, которая придется аккурат на день рождения Чимина — октябрь. Уже начавший планирование праздника нэко, предвкушая, как ему эту новость преподнесет, улыбку в его ключицах прячет, думая, как бы не оказаться на всплеске эмоций пойманным. От чувствительного к любым его эмоциям суккуба сложно что–либо утаить. — Продолжаю, потому что правда тебя им считаю. Ты мое первое счастье, прелесть, подарившее мне второе, которому, судя по всколыхнувшемуся в библиотеке барьеру, опять с утра пораньше не спится. Неугомонный ребенок. Я вот в его годы десятой дорогой ее обходил, предпочитая учебе ленное времяпрепровождение, — хмыкает суккуб, приподнимаясь вместе с нэко на кровати, — Отнести тебя в купальню? — Только если ты там присоединишься ко мне, — улыбается Юнги, аккуратно слезая с так и не опавшего члена — Чимин действительно в делах постельных неутомим, — И любимый, ты ведь распорядился убрать могущую навредить Чонни литературу? — Не переживай, в открытой секции остались только проверенные книги, а те, что для него опасны, по моей просьбе были убраны эльфами в запретную, на которую я поставил дополнительную защиту, а ее ягодке, каким бы он ни был смышлёным и сильным, уже точно не взломать, — заверяет Владыка, подхватывая размякшего супруга на руки. — Ты и про свой кабинет так говорил, — повиснув на нем, напоминает омега, щекотно проходясь пальчиками по рунам на его лопатках, удерживающим в себе кожистые крылья. В покоях Чимин их для удобства сна убирает.    — В тот раз я не учел, что огненная основа не лучший выбор для магического плетения, чтобы остановить Чонни в желании засунуть свою кнопку туда, куда не следует. В этот же раз плетение делал Бэкхён, поэтому теперь оно завязано на земле, — открыв дверь в купальню ногой, поясняет суккуб, опуская нэко в никогда не пустующую купель с льющейся из голов дельфинов водой, — Подогреть или нормально? — как всегда участливо интересуется, забираясь к нему, довольно уркнувшему от погружения в приятно объявшую утомленное тело воду. — Уже нет. С тобой мне всегда тепло, я бы даже сказал, жарко, — мурлычет Юнги, сразу к его горячей груди притыкаясь. — Хоть где–то моя повышенная температура тела пригождается, — шутит Чимин, его виска губами касаясь.   — Это одна из причин, но не главная, — загадочно шелестит нэко и, лукаво глазами блеснув, полностью в его руках к нему лицом разворачивается: — Главную ты мне сейчас, надеюсь, наглядно продемонстрируешь, ведь я не преувеличивал, когда говорил, что мои аппетиты нисколько твоим не уступают, — чуть над ним приподнявшись, нащупывает ладошкой его естество и, направив в себя головку, начинает по миллиметру, будто дразнит, насаживаться. — С ума меня сводишь, — придержав омегу за талию, рыкает в его губы Владыка и, подкинув бедра, вгоняет член до упора, тем показывая, что на медлительность не согласен, дразнить его плохая затея, Юнги за нее стонами будет расплачиваться.       Юнги, положив руки на его плечи, не против и, качнувшись на нем, выдыхает в уста: — За что вины не испытываю.       Игривый омега для Чимина сладость особенная, им без лишних раздумий вместе с его манящими губами сразу вкушаемая, заставляющая обо всем, кроме любви к нему, мгновенно забыть, в его пышно для него цветущем саду потеряться. Символы их нерушимой связи на пепельной и белоснежной коже сияют, при каждом толчке суккуба ярко вспыхивают, складываются в стихи о вечной и нерушимой, в ту, что магией сердец называют. Она в них неисчерпаемая, негасимая, вечная, такая, о какой даже среди демонов говорят с трепетом. Чимин и Юнги в нее, принимая ее за легенду красивую, никогда до судьбоносной встречи в Декалькомании не верили, не подозревая, что сами станут ее воплощением, которое найдет продолжение в их сыне, что, благо, чем его родители занимаются, не догадывается, не прекращая библиотеку вверх дном переворачивать в поисках нужного, на что уходит без малого час. За это время предавшиеся страсти супруги успевают друг другом насытиться, но не пресытиться, ополоснуться, привести себя в надлежащий вид и направиться в трапезную залу, где и наталкиваются на прижимающего книгу к груди и чем–то воодушевленного Чонги. — Куда это моя ягодка так спешит? — перехватив куда–то торопящегося подростка, спрашивает Чимин, поправляя сбившийся жемчужный венок на его голове. — По одному очень срочному делу, поэтому простите, отец, папа, но я побежал, — суетливо выпутавшись из его рук, чмокает и его, и опешившего Юнги в щеку нэко и стремительно на выход из трапезной припускает, пока его не поймали.   — А как же наши занятия? — расстраивается Владыка, планировавший посвятить этот день ему и его обучению. — Завтра, ладно? Не обижайся, дело правда важное, — обернувшись на отца, извиняюще Чонги улыбается. — Позавтракай хоть, важный ты наш, — кидает сыну вдогонку Юнги, но тот, уже мысленно проведший мост между собой и местом, куда собрался телепортироваться, его не слышит, окончательно исчезая из поля зрения родителей. — Его побеги из Уедина в последнее время участились и мне это не нравится, — заметно посмурнев, произносит Чимин, на ментальном уровне чувствуя, что сын секундой назад границу двух миров пересек.   — Чимин, мы же уже говорили об этом и пришли к согласию давать ему больше свободы. Ничего страшного в том, что Чонни наведывается в гости к Чонгуку и Тэхену нет, — успокаивающе сжав плечо мужа, напоминает омега, утягивая его за споро накрытый стараниями слуг стол. — К Чонгуку и Тэхену? О нет, прелесть, причина его посещений Теилзлуина теперь явно не в них. Будь это не так, я бы не волновался, — кривит губы в ироничной усмешке Владыка, отражая в накалившейся стали глаз ищущее выхода пламя, которое ему, чтобы не навредить Юнги, приходится сдерживать.   — А к кому? Не думаешь же ты всерьез, что Чонни на свидания к тому лису бегает? Он еще маленький для такого, никаких романтических чувств в его голове быть не может. К тому же, он об истинности с ним не знает, просто хорошо к нему, как к другу, относится, — слегка лукавит нэко, не называя Минсока по имени во избежание срыва Чимина, отрицающего саму возможность, что тот однажды руки их сына попросить может. Однако сгладить углы у него не получается все равно, суккуб только от одного упоминания белоснежного кицунэ в ярость впадает, готовый того испепелить прямо сейчас, лишь попадись этот альфа ему на глаза. — Я не думаю, Юнги, я это знаю. И вот именно, что он маленький, оттого наивный, доверчивый, легко поддающийся чужому влиянию, — цедит сквозь зубы Чимин, стараясь не повышать голоса. Злость злостью, но касаться ею свое сокровище он не имеет права, никогда не посмеет. — Прекрати делать из их истинности трагедию, — строго осаждает омега, давлением на его напряженные плечи, вынуждая опуститься на стул, — Минсок давно вышел из возраста, когда решения принимаются импульсивно и необдуманно. Он взрослый мужчина, отвечающий за свои действия, умеющий себя и свои инстинкты контролировать, вдобавок поклявшийся мне лично, что не переступит черту, не притронется в том плане, которого ты боишься, к Чонни до его совершеннолетия, и даже тогда нет, если не будет уверен, что его чувства взаимны, что он сам этого хочет. — Какие чувства? — нервный смешок суккуб издает, смотря снизу вверх на заключившего его в плен своих рук нэко, — И в смысле он поклялся тебе? Хотя чему я удивляюсь, заговорить со мной у него не хватило бы духа. — Схожие с теми, что ты почувствовал, впервые увидев меня, — уголки губ в лукавой улыбке Юнги приподнимает, забавляясь с детского поведения до мозга костей ревнивого в отношении его и Чонги супруга, — И нет, мой дорогой, ты ошибаешься. Силы духа у Минсока как раз–таки хватает, в отличие от благоразумия, ведь он и впрямь собирался идти к тебе на поклон, чтобы заверить тебя в чистоте своих помыслов, что, как я сейчас убедился по загоревшемуся за твоей спиной гобелену, моему, кстати, любимому, грозило бы ему преждевременной кончиной, если бы я его не отговорил от этой безумной затеи, — на вспыхнувшую ткань с искусно вышитой на ней пантерой кивает, усиленно массируя его шею.   — Те чувства не повторить. Они принадлежат только мне и тебе, — немного подуспокоившись под его мягкими прикосновениями, Чимин ворчит и, оглянувшись в указанном направлении, движением кисти гасит огонь, — За гобелен прости. Новый тебе подарю. — Не повторить, поэтому я и назвал их схожими, однако это не повод обесценивать чужие. И я сейчас даже не о чувствах Минсока говорю, а о чувствах нашего сына. Однажды он полюбит, если не его, так кого–то другого, захочет пройти с выбранным человеком, демоном, феей — неважно, обряд, но, не прими ты его выбор, его счастье полным не будет, ведь наша с тобой поддержка для него важнее всех прочих, ведь его первой любовью были, есть и останемся мы. — Ты поэтому в тот день, когда Чонгук понял, почему наши запахи смешаны, плакал? — вернувшись в момент их возвращения в Декалькоманию после путешествия в Эньян, задает Владыка вопрос, усаживая Юнги к себе на колени.   — Да, я расстроился из–за его реакции и, подумав, что он из–за моего выбора от меня отвернется, очень испугался. Для меня важно было получить его благословение, и я его получил. Более того, Чонгук сам же и помог мне преодолеть последние разделяющие нас тобой метры, оттого ничто моих воспоминаний о ночи нашего с тобой обряда не омрачает. Моя семья в ней была со мной, — положив голову на его плечо, с нежной на устах улыбкой омега рассказывает, болтая ногой в воздухе, отчего слова перемежаются с трелью маленьких колокольчиков на оплетающих его щиколотки цепочках. Юнги любви к украшениям и восточным нарядам не изменяет, с гордостью тончайшие шелка и драгоценности, даруемые в бессчётном количестве Чимином, носит, восхищая любого, кто на него посмотрит, своей экзотической красотой. — Я понимаю, что ты имеешь в виду, но все равно в себе смирения не нахожу. Ты, в отличие от Чонни, был уже взрослым, своим решениям отчет отдавал, а ему, как бы он взросло ни выглядел, все еще девять. Я не могу пускать на самотек то, что наша ягодка якшается с половозрелым мужчиной, который в любой момент может данное тебе слово нарушить. Какой бы железной ни была его выдержка, она ничто, если Чонги выпустит из–под контроля свою сущность суккуба. Не мне тебе говорить о последствиях этого, ты сам оное не раз на себе испытывал и ничего не мог со своей ко мне тягой поделать. — Не мог, потому что не хотел. Тебе, чтобы склонить меня к близости, никогда не нужны были все эти присущие демонам похоти штучки. Ты их и не использовал, пока я тебя сам спустя годы не попросил, устав, что ты постоянно себя сдерживаешь. Однако даже когда ты полно познакомил меня с этой своей стороной, между нами ничего не изменилось, ведь любить сильнее, чем я тебя любил и люблю, уже просто некуда. Возможно, добавилось чуточку больше безумия, которое наши с тобой чувства лишь дополняет, но не перекрывает, — крепко его обняв, убеждает Юнги, щекоча шею Чимина носом, — И вообще, слишком много откровений от меня на сегодня, пора завязывать, а то совсем тебя разбалую, — смешно ворчит, шлепая по мощной, обтянутой бархатным камзолом груди, чем чужой заливистый смех вызывает. — Разбаловал ты меня уже давно. Когда, например, под сводами пещеры мне доверился, несмотря на все свои страхи, согласился со мной быть, попросил наедине с тобой никогда свой истинный облик не прятать, назвав его красивым, хотя самым красивым был и есть только ты, — в чашу ладоней его лицо Чимин забирает, вынуждая поднять взгляд на себя, — Без тебя мой мир был сер и пуст, с тобой — наполнен цветами, радостью, смыслом. Ты мое счастье, Юнги. Ты мое все, — точеные скулы огладив, к брусничным губам приникает, вкладывая в поцелуй очередное признание, распускающееся в сердце омеги нежными васильками. — Не говори таких вещей за столом. В противном случае мне не суждено приступить к завтраку, а значит, и силы восполнить, тобой же, кстати, и съеденные. Я, в отличие от тебя, все еще нуждаюсь в обычной пище, — слегка прикусив вознамерившийся утянуть его в новые непристойности язык суккуба, отстраняется нэко, но с его колен не слезает — на них разворачивается к накрытым крышками блюдам и, планируя наконец–то подкрепиться, за столовые приборы берется. — Я тоже нуждаюсь, просто в разы реже. И точно не сейчас, когда уже полакомился тобой, — лизнув его игриво за ушком, рокочет Чимин, сцепляя руки на его ставшем мягким животике, что он по незнанию истинной причины этого списывает на хороший аппетит супруга. — И лакомиться продолжаешь. Прекрати, щекотно, — слегка от прикосновения вздрогнув, бурчит Юнги, потянувшись за вишневым вареньем, — Лучше подогрей мне чай. Он остыл. Не люблю пить холодный. — Любой твой каприз, прелесть, — до чашки дотронувшись, просьбу суккуб выполняет и, повторно мазнув языком по приглянувшемуся местечку на его коже, кровь будоражаще шепчет: — Кроме этого. — Связала нелегкая, — пихнув локтем неуемного демона, закатывает омега глаза, поливая приготовленную на пару птичью грудку вареньем.       Владыка его странному выбору соуса к курице озадачивается: — Мм, счастье мое, ты уверен, что это съедобно? — Вполне. Моя звериная сущность любит мясо, человеческая — сладкое. За один раз, так сказать, удовлетворяю обе свои потребности, — непринужденно отвечает Юнги, мысленно ударяя себя по лбу ладошкой, что на банальном прокалывается, едва свое интересное положение не сдает, но уж больно хотелось ему именно такого сочетания на завтрак. — Испечь твои любимые кексы? — резко тему меняет, надеясь отвести Чимина от возможных подозрений. — К вечеру. Сейчас я вынужден тебя оставить и пойти за Чонни. — Духи, Чимин, сколько можно? Может быть, он и вовсе сейчас не с Минсоком, — тяжко вздыхает нэко, недовольно пушистыми ушами подергивая.   — Вот и проверю. Ранее мной упомянутые опасения далеко не пусты. Я тоже был подростком, на себе все прелести взросления прочувствовал, а оно у суккубов достаточно бурно проходит, сопровождается бесконтрольным выбросом феромонов. В подробности с твоего позволения вдаваться не буду, не самые приятные воспоминания для меня. В те годы я был отвратителен, мне было плевать на чувства других, я заботился лишь о себе и своих желаниях, пытаясь заполнить в себе начавшую образовываться от понимания, что не нужен родителям, пустоту, которая после их попытки меня убить достигла апогея, почти меня поглотила, если бы не взявший надо мной опеку Чанель, — Чимин звучит ровно, будто не о своей самой глубокой ране рассказывает, но Юнги слишком хорошо его знает, чтобы не услышать сокрытой за спокойным тембром его голоса боли, что и по связывающим их узам отчетливо ощущается, завесу истинных эмоций приоткрывает. — Той пустоты больше нет, Чимин. Ты все преодолел, со всем справился, а новой, покуда мое сердце бьется, не быть. Я не позволю, — сжав его ладони на своем животе, обещает омега, — Не быть ей и в нашем сыне. Потому что мы с тобой не они, Чонги растет в любви, имеет большую заботящуюся о нем и подающую ему только хороший пример семью, оттого для него все намного легче пройдет. По крайне мере, умышленно он никого соблазнять точно не будет. — А если не умышленно? — Чонни не глупый, сразу поймет, что что–то не так и вероятней всего испугается, а там его сверкающие пятки только и видели, ну или шлейф его оставшейся после телепортации магии, которую он благодаря тебе в совершенстве освоил. Не забывай, что в нем, помимо крови суккуба, течет и кровь нэко, а они по природе своей осторожны, при малейшей для себя опасности удирают. Вспомни, как я от тебя в свое время бегал, ни на комплименты, ни на подарки не велся, вдобавок вполне успешно противостоял давлению твоей сущности. Ох, как же я тебя боялся тогда! После твоих визитов в Декалькоманию по полдня из звериной формы не вылезал, хвостиком бегая за смеющимся надо мной Чонгуком, — предавшись воспоминаниям, жалуется Юнги, вызывая на лице супруга светлую улыбку, — И это не смешно, Пак Чимин. Ты был ужасно настырным, — развернувшись лицом к нему, дуется, обвиняюще в его грудь пальцем тыча. — За что вины не испытываю, — ему ранее прозвучавшие от него слова возвращает мужчина, щелкая по носу. — А я и не прошу. Итог меня более чем устраивает, — на его действие забавно поморщившись, отвечает омега, возвращаясь к завтраку. — А за Чонни мы пойдем вместе. Не хватало еще, чтобы ты в случае подтверждения того, что он пошел к Минсоку, что–нибудь из ряда вон выкинул, — добавляет, всем собой показывая, что его решение не обсуждается, Чимину придется смириться, — Но сначала я все–таки позавтракаю, так что приятного мне аппетита.       Чимин не спорит, знает, что бесполезно. Юнги не только его, но и всех прочих умеет за пояс заткнуть, ему под сводами Уедина никто не смеет перечить, да и за его пределами тоже.       Закончив трапезу, нэко собирает сверток с перекусом для Чонги, наверняка и маковой росинки с утра в рот не взявшего. Суккуб, знающий, что он теряется в пространстве после телепортации, его за талию приобнимает и, настроившись на магический след сына, перемещается в место последнего им оставленного, но оказывается не в Теилзлуине, на посещение которого запрет для него Правителем снят, как предполагал, а на пороге возвышающегося над озером Рин домика, где их встречает его хозяин, Сокджин.   — Сначала ваш негодник ни свет, ни заря ко мне вламывается, теперь сами вы. Устроили тут проходной двор, — ворчит он, оглядывая жмурящихся от яркого солнца вторженцев. Фей, конечно, всех своих друзей любит, но не тогда, когда они прерывают его сон, заставляя покинуть объятия Намджуна и идти открывать дверь, потому недоволен.   — Твое гостеприимство оставляет желать лучшего, — саркастично произносит Владыка, — Ягодка у тебя? — Пять минут назад куда–то смылся, предварительно выпросив у меня семена гигантских кувшинок, — опустив его замечание, Ким отвечает, фиалковыми крыльями поводя. Сорвавшуюся с них пыльцу легкий ветер подхватывает, обсыпая Юнги, отчего он громко чихает, едва не падая в воду, если бы Чимин его не придержал. — Это не тех ли, что растут на прежнем месте твоего жительства? — почесав свербящий нос, уточняет омега, теряясь в догадках, зачем они сыну понадобились. — Тех–тех. Правда на кой они ему, он так и не объяснил. Сцапал мешочек с семенами и был таков. Поблагодарил и то ладно. Что за молодежь нынче пошла? — Сокджин цокает, с тем параллельно к видимой только ему в силу его происхождения ауре нэко приглядывается, замечая в ней некоторые изменения, схожие с теми, когда тот носил под сердцем Чонги. Свои умозаключения он, будучи проницательным, при себе оставляет, предполагая, что интересное положение омеги может быть для Владыки секретом. — Вот кстати, — передает в руки Чимина призванную со стола книгу, — Чонни забыл. Негоже таким раритетом разбрасываться. — Редкие магические растения, — читает на потертой обложке суккуб. — Похоже, наш сын решил пойти по стопам Чанеля, — шутит Юнги, ничего против оного не имея. Все нэко любят цветы, а цветы любят их, оберегающих луга и поля демонов.   — Благое занятие. К тому же он к этому, являясь наполовину нэко, предрасположен, — появляется за спиной супруга щурящийся спросонья Намджун, кивая гостям, — Доброе утро, котенок, Владыка. — Доброе, Магнус, — увидев бывшего стража Декалькомании, расплывается в теплой улыбке омега, — Прости, что разбудили. Мы не ожидали, что след Чонни приведет нас на порог к вам. — Ничего страшного, мы оба вам всегда рады, как бы моя сирень ни ворчала. — Его неизменное состояние по утрам. Знаю–знаю, не раз проходили, — посмеивается Юнги. — Но все равно продолжаете ко мне именно в это время наведываться. Хоть бы своих булочек что ли принес, соскучился я по твоей выпечке. Но ладно уж, заходите, коль пришли, чего на пороге стоять? Ягодным чаем вас напою, — пихнув супруга в бок, смягчается быстро Сокджин, не умея на друзей старых долго сердиться. — Не сегодня, а то Чимин, не найдя Чонни, весь изведется, да и мне что–то тревожно от его странного поведения стало. А ну как опять шалость какую задумал, сами знаете, за ним глаз да глаз нужен. А булочки я тебе обязательно в следующий раз принесу, — извиняющеся нэко улыбается, вновь беря Владыку под локоть. — Да уж, с вашим проказником ожидать можно всякого. Чудный малыш, — издает смешок фей, уже заведомо зная, что со вторым их ребенком мало чем отличаться ситуация будет, и, подойдя вплотную к омеге, шепчет ему на ухо: — Обязательно на днях ко мне загляни, осмотрю тебя и подберу соответствующие отвары. Не обычного котенка все–таки носишь.       Юнги, ничуть прозорливости Сокджина не удивившись, кивает, благодаря его за заботу сжатием ладони. Чимин, с подозрением на них покосившись, вопрос закономерный задать хочет, однако заблаговременно все на его лице прочитавший нэко не дает его вслух озвучить, просьбой к фею внимание отвлекает: — Ты не мог бы сварить для Чонни то зельеце, которое для Тэхена последние двадцать лет варишь? — Предотвращающее эструс? — Да. Ментально Чонни все еще ребенок, а вот телом… Поэтому я не исключаю, что он у него уже в ближайшее время может начаться, а переживать его в девять лет… сам понимаешь. Организму ведь не объяснишь, что ему рано, что его резкое взросление было вызвано вмешательством магии, а не естественными причинами, — поясняет Юнги и с удовлетворением отмечает, что его уловка отвлечь Чимина сработала, заодно и проблему как помочь сыну с отсрочкой нежелательного сейчас для него периода решила. — Какие вопросы, конечно сварю. Сам уже об этом задумывался, — понятливо заверяет Сокджин. — Будем тебе благодарны, — говорит Чимин, одобряя идею супруга, и, выцепив новый след сына, торопится откланяться: — До встречи, Джин, Джун.       Сокджин, покачав головой на их спешку, думает, сколько лет им потребуется перестать на пустом месте за Чонги тревожиться. Вероятно, эта сага никогда не закончится, оба, безумно того любящие, на его безопасности помешаны, что неудивительно, учитывая прошлое Юнги и статус Чимина, оттого их беспокойство понятно, даже закономерно, и фей не винит друзей за их чувства, во многом поддерживает. Поддерживает и Намджун, придерживающийся мнения, что осторожность, забота не бывают излишними, потому, когда пара исчезает в огненном вихре, мысленно ей желает поскорее своего неугомонного ребенка найти. — Интересно, кто у них на этот раз родится, — обняв Сокджина со спины, он улыбается. — Заметил все–таки, — развернувшись к нему, хмыкает фей. — Это было несложно. Когда Юнги чихнул, он машинально накрыл руками живот и потом их оттуда не убирал, неосознанно поглаживал. Странно, что наш обычно проницательный Владыка до сих пор не догадался, что котенок опять в тягости. — Как по мне, нисколько. Мозги у Чимина в его близком с Юнги нахождении напрочь отказывают, к тому же сейчас он больше озабочен истинностью сына, чем тем, что происходит у него под носом. Духи помоги Чонни вынести все сумасбродства охраняющего его ревностным цербером отца, — возводит мужчина фиалковые глаза к небесам. — Почему сразу сумасбродства? Я бы тоже бесился, если бы рядом с моим ребенком околачивался какой–то непонятный, вдобавок намного его старше тип с претензией на его руку и сердце, — произносит бывший ассасин, не понимая нападок супруга. — Одним словом — мужики, — предпочтя не пояснять, констатирует Сокджин и, выпутавшись из его объятий, уходит в дом, намереваясь заняться приготовлением зелья для Чонги. Вот еще что–то этому остолопу, конечно же, любимому, доказывать. — Ну Джинни, что я такого сказал? — почувствовав его недовольство, по пятам за ним, рассыпающим по гостиной пыльцу, Намджун следует. — Ничего. Просто теперь я окончательно убедился, что усыновлять мы будем альфочку. — Усыновлять? — едва не запнувшись об ковер, мужчина теряется, не ожидавший, что фей, когда–то заявлявший, что не представляет себя в роли родителя, сам эту тему поднимет. — Еще скажи, что не хочешь, — фыркает Сокджин, — Я вот хочу, но, не являясь омегой, подарить тебе детей не могу, поэтому так.       Намджун хочет и хочет безумно. Он, всегда мечтавший о настоящей семье, никогда ее не имел. Ту, в которой он рос, нельзя назвать таковой. В Ордене ассасинов, куда был сразу по рождению от наложницы ее господином продан, заботы, любви, присущей детской поре беззаботности не было, ведь в его каменных и, несмотря на жаркий климат Пустынных земель, ледяных стенах воспитывали не детей, а будущих убийц. Холоднокровных, жестоких, лишенных эмоций, не ведающих слабостей и пощады, всецело отдающих себя во служение Главе и выполнению поставленной перед ними цели. И Намджун среди них стал со временем лучшим, иначе было не выжить, пришлось под законы тамошние подстроиться, над всеми иными возвыситься, с открытыми глазами спать, чтобы свои же ночью не прирезали, как собаку. Но то все на поверхности, внутри он от собратьев по кровавому ремеслу отличался, пытался жалкие остатки постоянно подвергавшейся испытаниям человечности в себе сохранить, в чем ему, не встреть он Сокджина, рано или поздно потерпеть поражение. Намджун, регулярно просыпаясь в поту от навеянных темным прошлым кошмаров, в этом и по сей день уверен и, крепко сжимая нашептывающего ему, что все позади, фея, находит покой только в нем, его трепетно им оберегаемой сирени, что вернула его к жизни, теперь имеющей смысл. — Ты подарил мне больше, Сокджин, — поймав его на пороге кухни, говорит бывший страж, — Свою любовь, прощение, сердце. Тебе не надо идти мне на уступки, чтобы… — Какие еще уступки, Ким Намджун? Я и уступать? Пфф. Ты меня с кем–то путаешь, — фей возмущается, стукая его по лбу волшебной палочкой, — Мы исполнили нашу мечту о совместном путешествии по Подлунной, ты, как обещал, показал мне мир, теперь пришло время исполнить другую, тоже, кстати, нашу общую, если ты, конечно, не против взять сиротку. Мне один котеночек понравился. Ну, которого Чимин на днях ко мне на осмотр привел, после того, как поджарил работорговца, выловившего его в подворотне, где тот долгое время прятался. Его зовут Лени, ему четыре, сейчас он на попечении Кенсу и Чонина. Я попросил их пока что повременить с поисками новой семьи для него, подумав, что сначала мы должны все обсудить. Малыш сильно травмирован. Ему отрезали хвост, а его папу прямо на его глазах до смерти камнями люди забили, поэтому будет нелегко. Он плохо идет на контакт, не разговаривает, на всех шипит, — с болью рассказывает, сожалея, что Владыка, взявший под личный контроль поиск попавших в руки смертных природных демонов, не успел трагедию предотвратить, в чем его вины нет. Чимин, к сожалению, не всесилен. — А всех остальных, кто посмел пойти на подобное, он случайно не поджарил? Потому что вот этого я точно не против, — сквозь зубы Намджун цедит, с трудом ярость, его охватившую, подавляя, и, развернувшись в обратном направлении, емко бросает: — Пошли. — Куда? — опешивает Сокджин, недоуменно в его спину глядя. — За Лени, конечно. Но сначала к Бэкхёну. Воспользоваться его портальным камнем будем сподручнее, чем добираться до поселения нэко пешим ходом, — отвечает мужчина, вынимая из подставки для своего многочисленного оружия фальшион, без которого ни в одно путешествие не отправляется. Безопасность превыше всего — кредо.       Фей от такого решительного супруга млеет, даже на пару дюймов от пола на крыльях неосознанно приподнимается и, побежав за ним, отнюдь, не образно светится, думая, что ему достался самый лучший мужчина на свете, не умеющий красиво говорить, зато умеющий действовать. Его поступки громче и ценнее любых слов, такова и их друг к другу любовь, построенная на них, а не на пустых звуках.       Тем временем Чимин, вместе с Юнги оказавшись на берегу одного из притоков Намариэ, озадаченно оглядывает окрестности в поисках сына, но первым замечает не его, а орудующего молотком Чонгука, который ремонтирует мост, вернее сколачивает новый. Старый на гнилые дощечки неподалеку разобран. — Я так понимаю, вы за Чонни, — утерев с лица испарину, навстречу друзьям Чон идет, тепло смотря на из них младшего, — Счастлив тебя видеть, котенок. Твоя улыбка все так же радует глаз.       Нэко от встречи с названным братом улыбается только шире и, не обращая внимания на льющийся с того пот, сразу в его раскрытые объятия ныряет, радуясь не меньше его. Чимин показательно фыркнув на то, что его проигнорировали, продолжает взглядом сына искать.   — Привет, Гука, а где ягодка? — снизу вверх на тэнгу смотрит омега. — Да вон, в озере бултыхается, точнее его дно зачем–то исследует, — отстранившись, на оное, вновь до краев наполненное, Чонгук кивает. Чонги за два дня с завалом управился и с помощью своей магии направил небольшую часть воды из главной реки в ее обмелевший приток, тем вернул этому месту былую живописность и красоту, с момента чего успела неделя пройти, за которую принц почти закончил постройку моста. — Дно? — тряхнув кожистыми крыльями, вдергивает брови Чимин, готовый тут же за сыном нырнуть, и неважно, что тот со стихией водной на «ты», отец за него не может не переживать. Нырять по итогу не требуется, на поверхности прозрачный пузырь появляется, а с ним и заключенный в нем дьяволенок. — Гука, я посеял семена. Осталось вырастить из них кувшинки, — развеяв окружающий его шар, прямо по воде, как по земле бежит он, взявший за основу для такой магии умение водомерок. — Папа, отец, а вы чего тут? — заметив родителей, притормаживает, теряя прежний запал.   — Вот решили поглядеть, куда каждый день наша ягодка исчезает, чем таким важным занимается, что даже обучение на второй план отошло, — беззлобно укоряет Владыка, на самом деле успокоившийся, что Чонги время с Чонгуком проводит. Общество сумасбродного дядюшки все лучше, чем свидание с осточертевшим ему лисом, покусившимся на его драгоценность. — Я это… Помогаю вернуть дяде этому месту былую красоту. Так сказать, оттачиваю навыки, чтобы потом помочь тебе с Мертвой пустошью, — быстро придумывает оправдание маленький нэко и нисколько не врет, всего лишь, оберегая секрет тэнгу, не договаривает, что нельзя, по его мнению, ложью назвать. — Похвально. Но зачем ты это скрывал, почему меня с собой не позвал? Мне ведь только в удовольствие тебя направить, подсказать, понаблюдать за твоими успехами. Поставить новый мост для меня так вообще пару минутное дело, как и убрать преграждавший реке путь завал, который, исходя из сваленных на берегу валунов, вы по камню одному разбирали, — интересуется суккуб, искренне непонимающий к чему подобные сложности.       Подошедший к нему Чонги не знает, как ответить, не выдав тайны Чонгука, оттого закусывает губу, прячет глаза и, неловко переминаясь с ноги на ногу, молчит. На помощь ему, догадавшись о его дилемме, приходит тэнгу, не желая, чтобы семья из–за недомолвок рассорилась. — Я готовлю сюрприз для Тэхена, в который, помимо того, что вы видите, входит мое ему предложение пройти с ним обряд. Я, по понятным причинам, хотел сделать все сам, не прибегая ни к чьей помощи, но Чонни, застав меня на пути сюда, увязался за мной, а увидев объем работы, убедил меня, что тут и до зимы не управиться, если я не приму его помощь, называемую им платой мне за то, что я подтолкнул тебя взяться за его обучение, — смешок издает, — И так все бы и было, без него мне приходилось разбивать валуны молотом и лишь потом перетаскивать на берег, а с ним… Он у вас просто умница, Чимин, сразу из ситуации выход придумал, предлагая воспользоваться его недавно отточенным тобой навыком телепортации. Не сердитесь на карапуза, это я попросил его никому о планируемом мной не рассказывать. — Духи, неужели я до этого дня дожил! Сегодня же иду с Кенсу искать лазурную пассифлору, — взвизгивает Юнги, принимаясь тискать смеющегося мужчину, — Хоть бы мне сказал, задница! Я тебе лучший друг или кто? А ты, Чонни, и впрямь умничка, я так тобой горжусь! — смущенного похвалой сына в объятия сгребает, в заалевшие щечки целуя, — Столько всего надо сделать! Ритуальную рубаху сшить и… — Пап, рубаху я уже начал, не волнуйся, — успокаивает серый нэко красочно отреагировавшего на новость родителя, всем собой прижимаясь к нему, — Правда твою швейную шкатулку позаимствовал, ничего? — Конечно, нет, моя радость, — заверяет Юнги, искрясь неподдельным счастьем, — Тогда с меня пошить одеяние для самого обряда. — Дай этим прохвостам волю и все без меня порешают, — констатирует улыбчиво Чон, глядя на бурно обсуждающих подготовку к намечающемуся празднеству омег. — Тем лучше. Ты не отличаешься расторопностью, — не упускает возможности его Владыка поддеть, смотря в том же направлении, что и он. С нежностью и любовью, запечатлевая еще один драгоценный момент в сердце, в котором их благодаря Юнги и Чонги огромное множество, ими на постоянной основе пополняемое, времени не подвластное. — Сказал тот, кто добивался своего истинного тридцать один год, — смешливо парирует Чонгук. — Да хоть тысячу, хоть вечность, оно того стоит, — Чимин отвечает, не отводя взгляда от закружившегося, что–то показывая своей маленькой копии, супруга, что в этот момент на цветочную нимфу похож, неизменно его очаровывает, взор сизый пленяет, не отпускает. — Согласен, — хорошо его чувства тэнгу понимает, испытывая к Тэхену не менее сильные, внутри не вмещающиеся, постоянно выхода ищущие и его рядом с тем, к кому обращены, находящие. — Завал был большой, сложно поверить, что ягодка с ним за раз управился, — возвращается суккуб к возникшему в голове при рассказе Чонгука вопросу.       Чонги, услышав отца, спешит пояснить: — Так я и не за раз. Гука мне запретил подобное даже пробовать, прочитав целую лекцию на тему того, как опасно магическое истощение. Я по камушку под его строгим надзором перемещал. — Даже в таком случае на оное наверняка уходило немало сил, — рассуждает Чимин, про себя отметив, что тэнгу, как наставник, ответственный, не пренебрегает осторожностью. — Чонгук мне своими их восполнял, — забывшись, безотчетно роняет нэко. — Что?! Ты тянул энергию из него? Мы же тебе объясняли, как это опасно… — пугается Юнги, обеспокоенно оглядывая друга на предмет обезвоживания, усталости, бледности кожи, однако видимых следов вмешательства суккуба на нем не находит. Чонгук выглядит здоровым, что и на словах торопится подтвердить, мысленно сетуя на болтливость племянника.   — Со мной все в порядке. Я сам предложил, подумав, что этот навык ему в будущем пригодится, лично весь процесс контролировал, готовый при малейшей для меня опасности его остановить, чего по итогу не потребовалось ни разу за все это время. Карапуз самостоятельно прерывался, больше, чем нужно для восстановления, энергии не поглощал, действовал аккуратно, не причиняя ни боли, ни какого–либо дискомфорта. Он у вас, как я и сказал, умница. — И мы в этом нисколько не сомневаемся, — приобняв было расстроившегося сына, с гордостью на него суккуб смотрит, — Сначала раньше времени телом вымахал, а теперь решил и во всем остальном, ягодка? Мне импонирует твоя целеустремленность, но также я бы хотел, чтобы ты слегка сбавил темп, никуда не спешил, позволил себе насладиться детством. Тебе не надо прыгать выше головы, что–то доказывать, чтобы мы с папой тобою гордились, ведь мы уже, мое счастье. Успеешь еще взрослым побыть, — заправив вьющуюся прядку ему за ухо, сказанное поцелуем в его лоб закрепляет, зажигая звезды в серебристых напротив озерах, что так доверчиво глядят в ответ на того, от кого получить такие слова для него мира целого стоит. — Вы двое когда–нибудь точно меня своими выходками доведете, — одновременно с тем ворчит старший омега, отвешивая Чонгуку подзатыльник, — Ладно Чонни, но ты, Чонгук? Тебе четыреста с лишним лет! Что за безрассудство в твоей голове? — Верно, мне четыреста с лишним лет, я опытный маг, пускай и бывший, так что не драматизируй, котенок. У нас с твоим сыном было все под контролем, — щелкает его по пушистому уху принц, заставляя недовольно поморщиться. — И да, раз уж ты здесь, я хотел бы тебя попросить об одном одолжении. После того, как я закончу с мостом, приведу сюда Тэ и сделаю ему предложение, мне нужно, чтобы ты на следующее утро был рядом с ним, не позволял ко мне выйти, пока ко мне не выйдет его отец и не даст свое согласие на проведение ритуалов и последующего за ними обряда. — Это то, о чем я думаю? Та самая традиция тэнгу? — быстро что к чему смекает Юнги, моментально посерьезнев. — Да. Я хоть и изгнанный принц, но вороном от этого не перестал быть. Я хочу сделать все как полагается. — Я понимаю твое желание, хотя и считаю некоторые из традиций тэнгу слишком суровыми, но таков твой характер, ты не умеешь перед трудностями пасовать. Можешь на меня положиться. Тэ, конечно, будет сложно удержать, однако я постараюсь сделать все возможное, чтобы его беспокойство унять, — обещает нэко, касаясь отливающего на солнце всеми цветами радуги черного крыла, его мягко оглаживает, пропуская перья сквозь пальцы. — В твоем умении правильно подбирать слова я не сомневаюсь, поэтому твоя роль будет заключаться именно в его успокоении. Удержит, если что Ыну, а она, как ты знаешь, на нежности не разменивается, всегда прямолинейно высказывается, сглаживать углы не умеет, оттого вы идеально друг друга уравновесите, — посмеивается Чонгук, — Ладно, что–то я заболтался, пора и честь знать, мост сам себя не достроит. И нет, помощи от Владыки я не приму, — заметив в чертах суккуба намерение ее предложить, оное предубеждает и насмешливо добавляет: — А вот от Чимина вполне, если он, конечно, согласен поработать руками и в человеческом облике. — Ты правда считаешь, что мне слабо? Думаешь, я в обычных мирских делах ни на что не годен? — хмыкает Владыка и, приняв давно не используемую ипостась, начинает скидывать с себя дорогую одежду, — Что ж, придется тебя переубедить. Я принимаю твой вызов, принц тэнгу, — раздевшись до штанов, ухмыляется, направляясь к сундуку с плотническими инструментами. — Два великовозрастных ребенка, — вздыхает Юнги, укоризненно покачивая головой. — Раньше мне казалось, что они друг друга недолюбливают и очень этому расстраивался, но недавно Гука показал мне пару своих воспоминаний о нем и о тебе, и я понял, что они так просто дурачатся, по старой привычке обмениваются колкостями, когда как на самом деле между ними не вражда, а настоящая крепкая дружба и уважение, — говорит Чонги, голову на его плечо опуская. — Ты сделал верные выводы, радость, — чмокнув сына в макушку, отвечает омега, — Ну что, останемся наблюдать за этими павлинами или займемся чем–то более полезным? — с лукавой в сапфировых омутах улыбкой спрашивает, забавляясь с затеявших очередную перепалку демонов, один из которых тычет второму молотком в грудь, а другой возмущается, что лучше него знает, как крепить доски. — Это чем же? — подросток интересуется. — Ну ты, вроде как, собирался вырастить кувшинки? — Да, но… у меня не получается. От моей магии только маленькие ростки проклевываются и дальше ни в какую расти не хотят, а мне нужно, чтобы они успели достигнуть своего истинного размера к окончанию постройки моста, а иначе плакала моя задумка. Никудышный из меня природный демон, — понурив голову, огорченно поясняет нэко. — Никогда не смей так о себе говорить. Ты у меня талантливый, ягодка. Мало какие нэко умеют в столь юном возрасте ускорять рост растений, все приходит со временем, — осекает Юнги и, взяв его, обрадовавшегося возможности поучиться у папы его премудростям, под руку, ведет к озеру, — Я тебе помогу, покажу, как правильно передавать свою энергию в них, чтобы они распустились. И что там, кстати, за задумка? Зачем тебе понадобились именно такие кувшинки, а не лотосы, например? Их вырастить намного проще, да и цветут они красиво. — Я подумал, что после того, как Гука сделает предложение дяде Тэ, будет романтичнее, если они проведут дальнейший вечер не на берегу, а прямо посреди озера на кувшинке, на которой мы с Момо заблаговременно все к ужину накроем. Вкусная еда там, свечи, подушки… — Замечательная идея. Тэхен будет в восторге, — одобряет черный нэко, останавливаясь на берегу, и, заметив краем глаза на расстеленном в траве пледе свою шкатулку со швейными принадлежностями и уже почти законченную синюю рубаху с вышитыми на ней горами, гордостью за своего ребенка преисполняется: — Как и твоя вышивка. — Ну так, у лучшего же учился, — взглядом красноречивым папу Чонги одаривает, лучась довольством от его похвалы. — И то правда, — показательно вздернув нос, посмеивается Юнги, отчего смеются уже оба. — Сделаешь такой же шар, как ты до этого делал? Из меня ужасный ныряльщик, к тому же на сегодня я уже накупался, — отсмеявшись, шутит, стараясь не пускать в разум картины подробностей своей жаркой помывки. — Конечно. Сам не настроен купаться, а то мне еще к… — вновь под влиянием теплого момента забывшись, чуть было уже свою личную тайну подросток не выдает, — Неважно. — Для меня все связанное с тобой важно, а учитывая, что ты, моя радость, собрался на свидание... — все только по одному личику сына понявши, снисходительно улыбается нэко. — К–какое еще свидание? Ты что такое говоришь, папа? — от волнения Чонги заикается, в нервной улыбке подергивая уголком губ, — Если тебе там Гука что–то про Минсока наплел, то не верь ему, он позавчера солнечный удар схватил и теперь ему мерещится всякое… — Чонни, я не осуждаю. Просто не спеши взрослеть, как правильно посоветовал твой отец. А разговаривать ты со мной всегда можешь прямо, ничего не таясь. — Я не… — Нет, малыш, ты утаиваешь, ничем со мной не делишься, и это меня ранит. Я ведь твой папа, дороже тебя для меня нет никого. Будь со мной честным, хорошо? — просит Юнги, беря его руки в свои, — Все твои секреты останутся между нами. — А как же отец? — С ним тоже надо быть честным, но не прямолинейным. Кое–что иногда будет лучшим решением опустить, кое-что, от чего наши ковры и гобелены периодически загораются, — с намеком на Минсока Юнги наставляет, и Чонги намек понимает. — А вулканы извергаются? — продолжает мысль старшего младший, радуясь, что тот, кажется, не против его прогулок с кицунэ, которые все отчего–то называют свиданиями. Глупые эти взрослые иногда, ничего в жизни не смыслят. — И они, и мои любимые горячие источники, — подтверждает омега, не удивленный наблюдательностью подростка. — Мы договорились, Чонни? — Да, пап, договорились. Я больше ничего не буду утаивать от тебя. Прости, что расстраивал, — крепко обняв родителя, в его шею бурчит, чувствуя по спине ласковые поглаживания.       Долго стоят, объятий не размыкая, тихонько переговариваются, после Юнги объясняет, как правильно с теми или иными растениями обращаться, сколько нужно передать им энергии, чтобы добиться желаемого результата. Чонги, внимательно его выслушав, вопросы уточняющие задает, затем, создав водонепроницаемую вокруг себя и него сферу, направляет ее в озеро и погружается на илистое дно, где восторгающийся их маленьким приключением папа на своем примере показывает, как за минуты считанные вырастить из крошечного ростка гигантскую кувшинку, способную удержать вес нескольких взрослых людей. Потом сын с его подачи пробует оное провернуть сам и под его руководством заставляет свою первую нимфею на поверхности водной раскрыться. Не такую, как у Юнги большую, но вполне на себе человека одного умещающую, отчего по округе визг счастливый проносится, оглушая радующегося за свое чадо родителя. Заполонив озеро кувшинками, нэко возвращаются на берег, на котором помогают растущим на нем ивам и цветам оправиться от вызванной завалом засухи и, оставшись удовлетворенными проделанной работой, на пледе располагаются. — Пап, ты точно хорошо себя чувствуешь? Может, отца позвать? Ты столько сил потратил, а тебе сейчас перенапрягаться нельзя, — заметив, как тяжело Юнги опустился на землю, беспокоится Чонги, подавая ему флягу с водой. — Не волнуйся, я просто слегка подустал, что в моем положении нормально. Когда я носил под сердцем тебя, я еще быстрее утомлялся, а это так, ерунда, — сделав глоток, тот заверяет и, сняв с себя поясную сумку, подталкивает ее к нему: — А вот тебе не мешало бы подкрепиться, не все же Чонгука подъедать. К тому же он вредный, оттого, наверное, горький на вкус, — по–доброму шутит, с объяснением тэнгу теперь уверенный, что сын прекрасно с контролем сущности суккуба справляется. — Да нет, на вкус он вполне себе ничего, — выудив из недр сумки сверток с собранным для него заботливым папой обедом, поддерживает шутку подросток, с аппетитом вонзая клыки в апельсиновую слойку, — Пробовал когда–нибудь клубнику во льду? Так вот, мало чем отличается. — Морозная ягода, значит. Что ж, это было ожидаемо, — констатирует Юнги, по–кошачьи потягиваясь, и, расположившись на боку так, чтобы видеть трудящегося на пару с Чонгуком супруга, наслаждается картиной его перекатывающихся от напряжения литых мышц. Замечательный вид, если не вслушиваться в их непрекращающуюся перебранку. — Кажется, у отца дела идут не особо. Плотник из него никудышный, — проследив направление взгляда папы, заключает Чонги, глядя на случайно сломавшего молот Чимина.   — Ему этого только не скажи. Его гордость не выдержит, услышав такое от тебя или меня, — посмеивается черный нэко. — Я же не дурак, — фыркает младший, — Я ему другое скажу.   — И что же? — интересуется Юнги, наперед об его ответе догадываясь.   — Что он в моих глазах всегда самый лучший. — И в этом я с тобой солидарен, радость, — подытоживает старший омега.       За непринужденной беседой время звездами падающими пролетает, Чонги до крошки свой завтрак–обед съедает, на мосту увеличивается количество дощечек, укрепляются сваи, на ритуальной рубахе Чонгука верхушки гор покрываются снежными нитями, в тени раскидистых кленов затаивается пришедший урвать хотя бы пару минут со своим истинным Минсок, заставляя его, сразу же уловившего присутствие альфы, занервничать и украдкой кидать на него, обратившегося белым лисом и спрятавшегося под кустом, тревожные взгляды. — Кажется, это за тобой, — без труда найдя глазами причину нервозности сына, весело хмыкает Юнги, глядя, как тот с появлением кицунэ то и дело иглой пальцы нежные колит.       Чонги, поджав губы, молчит, прикидываясь глухонемым. Папа не отступает: — Иди уже, пока твой отец его не учуял. Знаю же, что хочешь, вдобавок что–то мне подсказывает, он без тебя не уйдет, а нам же не надо внезапно вспыхнувшего здесь пожара, верно? — Отец может увидеть, что я ухожу, и моя вышивка… — прижав к голове уши, сомневается серый нэко, переживая за целостность так ему нравящейся белоснежной шерстки Минсока. — Не увидит. Сейчас ему немного не до того. На крайний случай у меня всегда есть пару беспроигрышных способов как его отвлечь. А рубаху я сам закончу, тут всего ничего осталось, — приняв вертикальное положение, уверяет Юнги, синевой подведенных сурьмой глаз лукаво сверкая. — Папа, почему ты… — Потому что я как никто иной знаю ценность свободы. Нельзя стать счастливым, живя в постоянном ограничении. И неважно сам ли ты себя ограничиваешь, кто–либо или что–либо другое, это все равно клетка, которой я для тебя не желаю, — оборвав Чонги на полуслове, с едва уловимой в голосе болью поясняет омега, вспоминая свое Султаном пленение, сдавливающий горло сапфировый ошейник, оковы не дающих пойти навстречу Чимину страхов, — Да, некоторые границы все же нужны. Например, целоваться тебе еще рано, — переводит все в шутку, чтобы он вставших в горле слез не услышал, пересекающих душу шрамов не увидел и ни о чем не печалился. — Папа! — покраснев до корней волос, возмущается Чонги, рассекая воздух хвостом. — Иди давай, чудо, — улыбается Юнги, — Хотя нет, одну минутку, — заметив на его губах появившиеся от частого покусывания трещинки, тесемки на своем поясном мешочке развязывает и, вынув из него флакончик уходовой смеси, окрашивающей в коралловый цвет и делающую кожу губ мягкой, смазывает ей чужие уста, — Вот так, теперь точно все, — закончив с нанесением бальзама и подправив смазавшуюся на растерянно хлопающих глазах сурьму, объявляет. — Пап… — подросток растроганно шепчет. — Да–да, знаю, я самый лучший папа на свете, который желает тебе приятно провести время и вернуться домой к восьми. Вечера, Чонни, не утра, — вновь прервав его лепет, подпихивает его в сторону леса омега, за его спиной показывая сразу воодушевленно поднявшемуся с земли на лапы Минсоку кулак, тем тому говоря, что пусть только попробует свое слово нарушить.       «Я вашего доверия не предам», — в янтаре глаз кицунэ ответ отражается, давая Юнги понять, что его сын в надежных руках.

***

      Тэхен последние две недели места себе не находит, потерянный и печальный по Пристани Лотоса, окружающему ее лесу, поселению кицунэ ходит, чему причина повысившаяся занятость Чонгука, его постоянное с ним рядом отсутствие, ночевать в его покоях внезапный отказ. И если первые два пункта из списка понять можно — принц тэнгу с недавнего времени пост главного военачальника Теизлуина, заменив на нем объявившую, что находится в тягости, сестру, занимает, то избегание им совместной постели вне разумения Тэхена. Да, имеют быть место традиции, запрещающие делить не прошедшим обряд демонам ложе, но ведь раньше оное Чонгука совершенно не волновало. Знай себе в окно ночь каждую к нему пробирался и едва не до утра его всегда податливое для него тело поцелуями покрывал, а тут такое, с чем омега категорически не согласен. Он не может без объятий любимого мужчины заснуть, без них долго ворочается, во сне видит кошмары, где вновь на берегу Беспечности Омута беспрестанно своего принца, глотая слезы, зовет. Ко всему прочему, Чонгук в текущие дни каким–то утомленным, задумчивым выглядит, часто нить разговора теряет, словно находится где–то не здесь, а на вопросы Тэхена что его тревожит рассеянно улыбается и отговаривается, что просто устал, заставляя его переживать, что даром возвращение памяти все–таки не прошло, тэнгу подпал под влияние заключенной в воспоминаниях тьмы, оттого мучается. — Вот что ты за паникер–то такой? С чего вообще в твоей голове подобные мысли? — цокает на умозаключения нервно меряющего шагами дворцовую веранду друга пришедший его навестить Юнги, опустошая местные запасы черешни, которая со второй беременностью им в неимоверных количествах поглощается. — Мне кажется, Чонгук меня избегает, будто бы отдаляется. А вдруг он и вовсе меня разлюбил и теперь боится в этом признаться? — остановившись напротив нэко, разбито на него, сидящего на подушках, Тэхен смотрит, тревожно рассекая воздух багряным хвостом, на что тот громким хохотом заливается, едва на пол не падая. — Разлюбил он его, ой не могу, насмешил, — утерев выступившие от смеха на глазах слезы, тянется омега за стаканом воды, свободной рукой обмахивая себя веером. — Что здесь смешного? — раздраженно притопывает кицунэ ногой, уязвленный реакций друга. — Ты сам–то понял, что сказал? Скорее Ад местами поменяется с Небесами, высохнут все моря, реки и океаны, чем Чонгук разлюбит тебя. Вдобавок не забывай, он теперь военачальник, а это тебе не шутки. Филонить, как он то мог делать раньше, будучи простым постовым, при всем желании не получится, да и не про него это. Гука всегда ответственно к делу подходит, ни за что не берется спустя рукава. Вот пообвыкнет немного на новой должности, войдет в колею и вернется у вас все в прежнее русло, так что нечего тут разводить панику. А будешь на месте пустом продолжать волноваться, я тебя в озеро пинком охладиться отправлю. Так–то! — вздернув подбородок, с превосходством взирает Юнги на поникшего ушами Тэхена, всем своим видом насколько абсурдны чужие переживания показывая. — А ночью–то тогда почему он ко мне не приходит? Белее того, его в это время не то что со мной, в принципе во дворце как несколько дней уже не присутствует, а оно всегда было только наше. Чонгук прежде никогда меня в нем не оставлял одного, — не отступает омега, слезы бессилия с трудом подавляя. Теплый ветер его сиреневое кимоно развевает, на драгоценном гребне, вколотом в алые волосы, бусинки жемчужные покачивает, отливающую в свете клонящегося к горизонту солнца лисью шерстку ласкает, с колокольчиками подвесными играется, разнося по округе перемеженную с пением цикад трель. Ее чарующие звуки Тэхена не успокаивают, густо усеявшие водную гладь лотосы, выгнутые спиной к небесам мосты, объятый мистическим свечением лес взор больше не радуют, яростно с происходящим внутри него контрастируют, не находя в сердце отклика. И не найдут, покуда Чонгук лично озвученное Юнги не подтвердит, не обнимет, не скажет, что любит. — Потому что я запретила, и ты знаешь причину. Повторять ее в сотый раз не буду, как и выслушивать твои аргументы против, можешь даже не пытаться. Я не мой брат, не поведусь на твои жалостливые глазки. Мне этого и от Сё с Момо хватает, а они, надо сказать, в оном непревзойденные мастера, — отвечает изъявившая желание присоединиться к друзьям Ыну, величественной походкой пересекая веранду, и, подобрав полы лазурного кимоно, грациозно опускается на подушки рядом с нэко, — Добрый вечер, Юнги. — Был бы добрым, если бы кое–кто прекратил из крайности в крайность бросаться. То Чонгук у него подпал под влияние темного прошлого, то и вовсе его разлюбил, представляешь? — хмыкает омега, сразу же наливая травяной чай подруге. — Ничего смешнее не слышала, — благодарно приняв из рук Юнги чашку, поддерживает девушка его намерение отвлечь Тэхена от накручивания себя. Пускай лучше на них злится, чем то, чем он сейчас занимается. — И ты туда же? По–твоему, то, что я его уже второй день не вижу, нормально? — вспыхивает лис, раздувая от негодования ноздри. — Не ври. Вы виделись утром, точнее в трапезной обжимались, пока твой пришедший на завтрак отец вас не застал, — парирует тэнгу, непринужденно поднося горячий напиток к губам, — Мм, Юнги, это не тот ли знаменитый чай Джина? Только один глоток сделала, а усталости как не бывало, да и на вкус очень приятный, — посмаковав на языке необычное сочетание ягод и трав, интересуется, не обращая внимание на нахохлившегося Тэхена. — Он самый. Днем к нашему фею забегал на осмотр, где и был на всю вперед беременность этим чудесным отваром снабжен. Без него мне тяжко приходится, все–таки дьяволенка под сердцем ношу, сама понимаешь, — улыбается нэко, краем глаза поглядывая на ведущий ко дворцу мост. Туда же и Тэхен, отрешившись от беседы друзей, смотрит, покоя никак не найдет, с отсутствием опять задерживающегося к нему принца не смиряется, обижаясь и на него, и на его не воспринимающую всерьез оного сестру. — А рядом еще два. Один побольше, другой поменьше, — по–доброму посмеивается Ыну, давно не имея никаких предубеждений к происхождению Чимина и Чонги. К обоим тепло относится, приходясь первому хорошей подругой и любимой тетей второму, — Хотя мне ли о том говорить? Мои лисята в союзе друг с другом даже Чонни фору дадут, — приподнимает уголки губ в светлой улыбке, вспоминая о дочери и супруге, чей радостный вопль, когда он узнал, что вновь станет отцом, сотряс, по ощущению, всю Подлунную. По крайне мере обтесывающий в тот момент доски для моста Чонгук его точно услышал, подумав, как бы не случился новый обвал. Ее слова он, незаметно спикировав на крышу, слышит тоже и, сложив крылья, вниз ловко спрыгивает. — Знаю я кое–кого, кто им всем нос утер бы, не так ли, Тэхен? — вмешивается в разговор, со спины обнимая омегу, не успевшего среагировать на его появление. — Помнится мне, Тэ с этой частью тела обычно делал нечто иное, о чем ты, на себе его острые зубки опробовав, знаешь лучше всех прочих, — ехидничает Юнги, о случившемся в судьбоносном поле двадцать четыре года назад прекрасно благодаря Делю осведомленный, — А если ты имел неосторожность забыть, какое дал ему в связи с этим прозвище, что–то мне подсказывает, он тебе с удовольствием напомнит. — Еще с каким удовольствием, — и не подумав развернуться к Чонгуку, подтверждает кицунэ, демонстративно складывая на груди руки, когда как сделать обратное хочется очень, но обида в нем на него пока что слишком сильна. — Попал Гука, — доверительно шепчет на ухо Ыну нэко. — Определенно попал, — хмыкает девушка, предвкушая всегда ее веселящую картину отчитываемого Тэхеном Чонгука. — Мне кажется или кто–то на меня злится? — одновременно с тем мягко разворачивает принц лицом к себе хлестанувшего его хвостом лиса, сразу почувствовав что–то неладное. И в его поведении, и в неспокойно зашевелившихся на собственной шее тюльпанах. — Интересно с чего бы? — буркает Тэхен, упорно его агатовых глаз избегая. — Так, я понял, я в чем–то перед тобой провинился. — Ни черта ты не поаааа… — договорить подхваченный на руки омега не успевает — Чонгук вместе с ним, раскрыв крылья, в воздух взмывает, говоря: — И ты мне через несколько минут об этом расскажешь, но без лишних ушей, — высоту под разочарованным взглядом Юнги, лишившегося удовольствия понаблюдать, как тот будет выкручиваться, набирает, унося ношу драгоценную в сторону леса. — Ну и ладно, не больно–то и хотелось. Все равно все через воспоминания Чонни увижу. Давай, Гука, не подведи, Тэ заслуживает самого романтичного предложения, — глядя беглецам вслед, улыбается нэко и со смешком добавляет: — У меня вот его вообще не было. Чимин меня просто перед фактом поставил, что моя песенка спета, готовься вещички в Ад паковать, прелесть. — А я сама сделала предложение Сехуну, подумав, что пора и мне что–то для него, так долго за мной, несмотря на все мои попытки пресечь его ухаживания, добивающегося, сделать. Без памяти ведь полюбила, хотя и убеждала себя долгие годы в обратном, — делится внезапно Ыну, ввергая в шок Юнги, — Правда и пяти минут на коленях перед дворцом не простояла, как мой оболтус уже ко мне навстречу бежал, вопя, чтобы глупая я на снегу не сидела, а после, выкинув мою катану в озеро, потащил отогреваться, заявляя, что никаких больше традиций тэнгу, а иначе их со мной наравне пойдет проходить, что было бы для него очень опасно, потому мне пришлось смириться. — Ну даешь. Я бы многое отдал, чтобы на это посмотреть, — нервно хохотнув, говорит омега, не отказавшийся бы сейчас от своего любимого вина из погребов Декалькомании, но нельзя, к сожалению. Невозможно. Замка того более нет, его Мираклес белокаменный заменил — вотчина нового черного мага и его Розы. — Завтра в исполнении Чонгука посмотришь, — улыбчиво тэнгу отвечает, расслабленно откидываясь спиной на деревянную стену дворца.

***

      Тэхен, притихнув в объятиях Чонгука, к нему прижимается, вопреки тому, что от земли в двухстах метрах находится, наконец успокаивается — знает, что принц никогда его не уронит, что бы ни случилось, отпустить не посмеет. Очевидно, Юнги был прав, говоря, что он на месте пустом паникует, ведь их с тэнгу сюжет не нарушен, вновь повторен: горячие, бережно объявшие тело Тэхена руки, крыльев обсидиановых хлопот, возносящих его в приобретшие аметист небеса и, конечно же, та, что их навеки связала, неизменно отраженная в напротив глазах она. Сердец магия. Будто и не было всех этих проведенных в переживаниях дней, обида омегой тут же забылась, мысли о том, что Чонгук может от него отказаться, ушли, стоило оказаться в его ладоней желанном плену, увидеть в его агатах огоньки юношеского озорства и не увидеть пугающую прошлого тьму. Я более ей неподвластен, в нее не вернусь, любить тебя вечность буду, лисенок, в них кицунэ читает, ничего иного не замечая. Ни волшебного вида простирающегося под ними леса Тиссен, ни цепей заснеженных гор Роуэл, ни появившихся среди облаков звезд. Вся красота для Тэхена в глазах смотрящего на него Чонгука, что к тропке заброшенной плавно снижается и, приземлившись нее посреди, аккуратно на землю его, не размыкая объятий, ставит. — Ну и за что же мой лисенок на меня обиделся? — первым он слово берет.       Омеге не хочется портить момент, в очередной раз выставлять себя глупым, оттого все ранее вертящиеся в его голове вопросы на уста не ложатся, превращаются во что–то бессвязное: — Чонгук, я… — Вероятно, за мои участившиеся отлучки, отсутствие ночью в твоих покоях, сокращение количества наших с тобой поцелуев, что и для меня самого вопиюще, невыносимо, едва ли простительно, — тэнгу прерывает, не менее сильно истосковавшийся по тому, чего и себя, и его лишил, чтобы отныне никогда больше, — И причина этому не в моем назначении на должность военачальника — это меньшее, что меня в эти дни волновало, а в кое-чем намного более важном. Для нас обоих. — Ты меня пугаешь, — спокойствие встревоженно глядящего на него кицунэ очередному испытанию от его загадочного поведения подвергается. Что значит не в назначении, о котором ему буквально все, видя его переживания, напоминали, убеждая, что Чонгук покидает его ни свет, ни заря именно из–за связанных с ним обязательств? Что может быть еще более важным?   — Тебе нечего бояться, Тэ, а вот мне… Впрочем, сейчас сам все увидишь. Идем, — принц улыбается и, взяв ничего не понимающего омегу за руку, ведет по тропе. — И этим я, по–твоему, должен успокоиться? — ворчит Тэхен, однако намеченному мужчиной пути не препятствует, послушно идет рядом с ним, заинтригованный его таинственностью, начиная по мере продвижения вглубь леса осознавать, что дорога ему словно знакома, будто он уже здесь не так давно проходил.       Чонгук на его возмущение молчит, на все вопросы лукаво улыбается, пряча за улыбкой собственную взволнованность и нетерпение, что в шевелящихся на коже обоих метках отчетливо ощущается, с головой его состояние истинное выдавая, если бы Тэхен не был попытками вспомнить, когда в этом месте успел побывать, так увлечен. — Закрой глаза, — проникает в мысли омеги, не сразу понявшего, что обращаются к нему, после с шага от неожиданности сбившемуся и озадаченно поднявшему взгляд на источник глубокого голоса. — И как я раньше не догадался? Ты опять приготовил какой–то сюрприз, — заключает кицунэ и, предвкушая дальнейшее, покорно просьбу прозвучавшую выполняет, полностью вверяя себя его прокладывающим ему во тьме путь рукам. — На этот раз мне пришлось особенно постараться, ведь и случай особенный, — тэнгу отвечает, для большей надежности придерживая омегу за талию, внимательно следя, чтобы он не споткнулся. — Хватит дразнить мое любопытство. Тебе ли не знать, что я не отличаюсь терпением? — цокает Тэхен, слыша постепенно нарастающий гул... реки? И пахнет соответствующе — влагой, — Мм, это ручей или река? Наверное, все–таки второе. Мы будем купаться? — Не планировал, но если тебе захочется… — выйдя из сумерек Тиссена, вдоль облагороженного стараниями двух нэко берега его Чонгук ведет, пока на деревянный мост, сызнова через горный поток перекинутый, не заводит и не останавливается посреди него. — Можешь открывать.       Омега, распахнув изумрудные омуты, не может восхищенного оха сдержать, с трудом узнавая в представшем перед его взором то самое место, куда в начале лета случайно забрел. До неузнаваемости оно изменилось, ни следа прежнего увядания нет, теперь в нем жизнь ключом бьет, препятствующий реке свободно спускаться с гор обвал, будто и не было его, исчез, флора и фауна восстановлены, дыхание природы вновь осязаемо. В звонком потоке пестрые рыбки мелькают, в свете взошедшей на небосклоне луны драгоценными камнями переливается разноцветная галька, в воде отражаются звезды и узорные, установленные на деревянных перилах моста фонари. По обоим берегам реки растительность непрерывным ковром расстилается, ярко цветут фиолетовые ирисы, нежно–голубые незабудки, золотистый вербейник. В ее низовье вместо обмелевшего, местами заболоченного озера теперь глубоководное, кристально–чистое простирается, удерживая на своей глади кувшинки, чей огромный размер делает их похожими на островки, среди которых один, расположенный в самом центре, особенно выделяется. На его поверхности лежат подушки и пледы, накрыт импровизированные стол, вокруг плавают круглые свечи, помещенные в центр лилий лиловых, полностью раскрывших бутоны.       Это магия, самая настоящая магия, забывший, как дышать,Тэхен думает, с трепетом оглаживая благородное красное дерево выгнутого под ними моста, украшенного искусной резьбой, выточенной, не сомневается, умелыми руками его принца, что, кажется, магом вновь воплотился. Не черным, а его личным, создавшим для него наяву сказку, не чета которой все им в книгах прочитанные, от кого бы то ни было услышанные. Она принадлежит только им, ее главным героям, друг друга сильнее, чем солнце цветы, любящим. Не ведая преград, всему вопреки, даже истинности с другими и смерти, что в губительных, не знающих милосердия объятиях, как бы ни старалась, Чонгука не удержала, сдавшись своей сестре — любви, позволяя ей вернуть обреченного во тьме сгинуть к свет в себе негасимый несущему.        — Этот мост с тем, что ты проложил к моему, как мне тогда казалось, мертвому сердцу и продолжал, несмотря на мои попытки его обрушить, поддерживать, бережно каждую мной убранную дощечку заменять новой, не конкурирует. Никакой не сможет, — встав позади кицунэ, в зазвучавшую поблизости мелодию флейты и арфы вплетается своим голосом тэнгу, — Твой — неповторимый, совершенный, самый прекрасный, как и ты сам, лисенок. А мой… пускай он станет одной из его частей, напоминая, что ты больше в борьбе за нас не одинок, что я буду всегда к тебе возвращаться, что бы ни случилось, кем бы мы в других жизнях ни переродились, отыщу дорогу к тебе, а ты… — А я всегда буду ждать тебя здесь, на созданном моей и укрепленном твоей любовью мосту. Нашем мосту, Чонгук, — развернувшись к нему, в его глаза Тэхен пронзительно смотрит, — Поэтому не задерживайся, мой принц. Без тебя мне не сохранить свет его фонарей, кроме одного, — его ладонь укладывает на свое сердце, — Иди на него и никогда не заблудишься. — Обещаю, — притянув к себе, шепчет в его губы Чонгук, но их не касается, в солнечном лесу его изумрудных глаз пропадает, решаясь на то, к чему преград больше нет. Они, ими преодоленные, остались позади, ставить их нечему. Преградам на этом мосту места нет, — Ты выйдешь за меня? Согласишься пройти со мной обряд? — Значит, вот что ты имел в виду, когда сказал, что это тебе надо бояться, а не мне? Не надо, мой принц, ведь я говорю тебе, да, — нежно улыбаясь, Тэхен отвечает и первым его уста накрывает, сминая в ладонях ткань его синей рубахи.       Флейта и арфа стихают, взамен них из–под моста слышатся счастливые крики побросавших музыкальные инструменты и обнявшихся в порыве радостных эмоций племянников засмеявшейся в поцелуй пары, для которой момент их вмешательством ничуть не испорчен — дополнен. — Вы это, продолжайте. Не обращайте на нас внимание, — поднявшись на созданной собой с помощью магии волне, говорит Чонги, повисая на перилах. — Да как не обращать, если ты им своим появлением всю малину обламываешь? — откуда–то снизу Момо возмущается и, схватив его за ногу, тянет обратно под мост, — Давай дальше играть, или я что, зря у твоего Минсока игре на флейте училась? — Да не мой он! — негодует омега и, не удержавшись под силой ее цепких рук, плюхается к ней на кувшинку, мириады брызг своим приземлением поднимая. — Прости, это в план не входило, хотя чего я ожидал? Наивно было надеяться, что они тихо–мирно посидят в сторонке, — проверив не ударился ли при падении нэко и убедившись что с ним все в порядке, неловко Чонгук посмеивается. — К особенному случаю и особенные свидетели, — улыбается кицунэ и, перегнувшись через перила, окликает затеявших несерьезную перебранку племянников: — Эй, чертята, хватит ругаться. Лучше сыграйте для нас еще что–нибудь.       Парочка озорников, подняв на него голову, мгновенно стихает, хватает позабытые инструменты и часто кивает, готовая выполнить все желания любимого дяди, который, одарив их очаровательной улыбкой, возвращается к тэнгу и, лукаво блеснув глазами, склоняется перед ним в традиционном поклоне кицунэ: — Потанцуем, мой принц?