Добрая весть

Осторожный стук в дверь заставил их оглянуться одновременно. Индис – кончики светлых волос мажут по полу, Мириэль – свет падает на обнаженные лодыжки, кто же виноват, что после Эндорэ она полюбила ходить босиком буквально везде, потому что земля Валинора не умела резать ступни. Стук повторился. – Не Финвэ, – сказала Мириэль. Индис вздернула бровь: «Уж мне ли не знать!», но вслух согласилась: – Не Финвэ. – Выходит, что дети. – Феанаро не стучался бы ко мне, даже если бы ему велели все валар хором. Это наверняка Арьо. Индис опустила на пол полупустой бокал и легко поднялась – тоже босая. Ее походка всегда напоминала танец, даже на острых камнях Эндорэ, а уж тут, утопая по щиколотку в мягких коврах, она сделалась совсем легкой. Мириэль прикрыла на мгновение глаза, провела языком по кромке бокала, сделала глоток. Она пришла к Индис как есть – без заготовленной речи, без плана. Планы были для вождей и королей, для воинов, ведущих своих верных куда-то и зачем-то, а им, двум женщинам, любящим одного мужчину, никаких планов не полагалось, поэтому Мириэль сказала просто: «Я хочу разделить с тобой разговор и вино, Индис, окажи мне любезность». И она бы не удивилась, если бы Индис не захотела ничего ей оказывать, но Индис откинула за спину свои прекрасные золотые волосы и сказала: «Хорошо, Мириэль. Но это не значит, что мы поладим». И принесла вино и фрукты, поведав, что застала мальчиков и Финвэ беседующими. Какое счастье, сказала Мириэль, мне ведь пришлось накричать на него, чтобы он пошел к ним. Да, сказала Индис, я слышала, и это было довольно-таки излишне, пусть и содержательно. – И почему же, – уронила Индис, открывая дверь и опускаясь на корточки перед Арьо, который уже заглядывал внутрь с совершенно неприличным и очаровательным детским интересом, – ты еще не спишь? – Я ведь еще маленький, – и улыбка у него была такая же очаровательная, – а ни ты, ни папа не пришли ко мне перед сном! Поэтому я пришел сам. Обнимешь меня? И я сразу уйду. Светлой ночи, леди Мириэль! Можно называть тебя так? По-моему, никому не нравится твое новое имя, все зовут тебя по-старому. – Нельзя, – отрезала Индис. – Эру, Арафинвэ, это что, трава в твоих волосах? А это – птичье перо? Индис сняла перо – маленькое и желтое, и Мириэль медленно опустила бокал. Арьо смутился и стал выглядеть еще честнее, и это отвечало на возможные догадки лучше всего. – Ну какое это имеет значение! – воскликнул он и, обняв Индис за шею, звонко поцеловал ее куда-то в золотые локоны. – Пожелай мне, пожалуйста, светлой ночи, и я пойду! Выпроводив его, Индис вернулась на место и села, разметав по ковру воздушные одежды. – Эти птицы, – начала она, и Мириэль фыркнула: – Они чуть не свели меня с ума, признаюсь. – Игнвэ тоже был впечатлен, – Индис не очень уверенно улыбнулась. – Не представляю, откуда Арьо взял эту идею. Но полагаю, близко день, когда я перестану понимать это про большинство его идей. Иногда мне кажется, что Ноло был ближе к моему сердцу, чем Арьо, хотя я носила их в одном теле. Но если я знаю Ноло, кажется, до мельчайшего движения души, то Арьо – уже сейчас загадка. – Он гораздо больше твое дитя, чем дитя Финвэ. Быть может, загадка – твое наследие. – Это вряд ли, – Индис повела плечом и, улыбнувшись уголком рта, налила еще вина – сначала Мириэль, потом себе. – Я оставила загадки в Эндорэ. Здесь я хотела найти покой и нашла. Пока ты не вернулась, чтобы нарушить его. Двумя руками она подала Мириэль полный бокал, и прикосновение теплой ладони было еще мягче ее голоса. Если бы Индис умела проклинать, ее проклятия были бы тишайшей из колыбельных. – Я не смею винить тебя. Ты исцелила рану в душе Финвэ и подаришь Феанаро ту любовь, которую он заслужил. А если земля Благословенного края немного попляшет под нашими ногами – что ж, полагаю, валар не изгонят нас прочь. Улыбнись, Мириэль, – сказала Индис и улыбнулась сама, и Мириэль теперь отчетливо понимала, что тронуло сердце Финвэ. – Ты – радость, пусть я пока и не могу оценить тебя по достоинству. На окно вдруг села птица – желтая, и пропела свою любимую песенку, словно ей не указ ни ночь, ни ночная тишь, ни этот сложный, почти сокровенный разговор. – Кыш, – сказала Мириэль и взмахнула рукой. – Надеюсь, эти славные творения однажды замолкнут, иначе Эру под тяжестью молитв несчастных эльдар молвит другое слово. – Ничьи молитвы не будут так горячи, как молитвы того, кто просил за тебя, – сказала Индис, и эти простые слова пустили по рукам Мириэль робкую дрожь. Индис, не улыбаясь, смотрела на нее очень прямо. – Я должна попросить прощения у тебя. Нет, помолчи. Послушай. Я ведь слышала все эти молитвы. Когда Феанаро еще молил вслух и не стеснялся этой своей слабости. Он тосковал по тебе так, что я не могла даже приблизиться к нему, хотя понимала, что должна, ведь никакое дитя не должно расти без ласки, которую дарит мать. Но я могла лишь подарить Финвэ других детей. Для Феанаро у меня не было достаточно любви и терпения. Потому что я не желала этого всем сердцем. Я могла бы сказать, что я не могла сделать больше, чем делала, но это ложь. Я могла. – Довольно, – сказала Мириэль и, сжав ладонь Индис, повторила, глядя в ее бледное напряженное лицо: – Довольно тебе, Индис. Если уж мне не хватило сил, чтобы любить Феанаро после его рождения и оставаться рядом, то не стоит и тебе заводить речь о любви. – Меня не звала смерть. – Она и меня не звала. Это я звала ее. – Я же говорила, – вздохнула Индис, – говорила, что мы не поладим. Ты отвратительно уверена, что все знаешь лучше. – А в кого, ты думаешь, у Феанаро такой скверный характер. И они обе фыркнули, и обе пригубили вино.