Добрая весть

Иди спать, сказала ему мама. Иди спать – как будто кто-то вообще мог сейчас спокойно спать, кроме, может быть, Арьо. Но мама хотела поговорить с Ингвэ, и Ноло, пожелав им светлой ночи, что было достойным ответом на «иди спать», ушел. Не спать – назад, на балкон. Ночь стояла уже такая глубокая, что дворец казался совсем безмолвным. От прохлады Ноло поежился и замер, устроив локти на каменном парапете. Сад дремал, и город вдалеке дремал тоже, под ночным светом напоминая диковинную рощу, полную светляков – в окнах кое-где горел свет. Арьо любил выдумывать, кто это там не спит – может, певец ловит песню? Или мастер перебирает украшения, подставляя камни свету Телпериона? Или… – Нет. Останься здесь. – И почему это я… – Потому что я тебя прошу, Эру Всемогущий! – Отец, может, и вовсе спит. И что, ты собираешься ждать, пока он… – Уверена, ради новости о твоей женитьбе он проснется! Послышались быстрые шаги, потом – чей-то раздраженный выдох, снова шаги – другие, и Ноло оглянулся как раз вовремя, чтобы встретиться глазами с Феанаро. – Отлично, – выплюнул тот. Ноло уже почти слышал, как готов сбыться привычный диалог – «о, поищу другое место» – «очень тебе благодарен», или что-то такое, но его собственные губы дрогнули и сказали другое: – Ты что, женишься? Прозвучало удивленно и как будто беспомощно – словно он дитя, которого огорошили чем-то глупым и обидным. Феанаро закатил глаза. – Тебе какое дело? Ноло сглотнул. Злиться в ответ не было – не сил, нет. Запала? – Поздравляю, – сказал он сдавленно и снова обратил взгляд к саду. – Это… Радостное событие. В спину прилетело хмыканье, хлестнуло поперек лопаток, как отскочившая ивовая ветвь. Ноло повел плечами, словно пытаясь размять несуществующий след, и не сдержался – бросил в темноту сада: – Что смешного? Над этим не смеются, вообще-то. Как… Как над рождением. Или смертью – подумал, но не сказал, и Феанаро вдруг закончил за него – негромко и непонятно, будто это была сквернейшая из шуток: – Или смертью? – Или, – Ноло пожал плечами, – никто не смеется над смертью. – Что ж, в этом ты прав. Смеяться было бы слишком дерзко. Ее не замечают или стараются забыть. Феанаро хотел ссоры – это ощущалось зудом в затылке, словно его взгляд, дразня, царапал кожу и дергал за волоски. – Мне нечего тебе ответить, – сглотнул Ноло. Он мог бы добавить: потому что смерть твоей матери – не мое дело и не мое горе, потому что единственное, что можно было сделать – не лезть в кипящую реку, не тревожить ее, не оставлять потом на полу мокрых следов. Вместо этого он спросил: – Зачем твоя мама пошла к отцу? – Не знаю, – протянул после паузы Феанаро, – видно, чтобы пригласить его за меня на мою же свадьбу. Два тихих шага – и Феанаро остановился в другом углу балкона, положив ладони на парапет. – Так что, – после паузы спросил насмешливо, – отец тебя уже простил? – Он даже не дает мне говорить с ним в осанвэ. – Твои трогательные извинения его не впечатлили? – Я и не пытался его впечатлить. – О, разумеется. – Мы опозорили отца! – крикнул Ноло, метнув взгляд в сторону и в отчаянии стукнув по камню открытой ладонью. – Не делай вид, что ты не понимаешь – уж это для тебя не пустой звук! Феанаро бы теперь рассмеяться – негромко и едко, как он умел, когда хотел задеть, но он только дернул плечом, как бы говоря: «И что, если я понимаю?» – и отвернулся, подставляя лицо свету Телпериона. – Не впадай в уныние, – сказал через пару минут, когда Ноло досчитал до сто шестидесятой щербинки на камне. – Тебя отец простит уже утром. И, могу поспорить, похвалит за послушание и красноречие. Ноло моргнул – шестьдесят первая, шестьдесят вторая – и уставился на Феанаро. – Говоришь так, словно он не простит тебя еще раньше. Феанаро скривил губы, будто собирался сказать гадость, потом наклонил голову, тряхнул ею и выпрямился. И ничего не сказал. Ноло кожей чувствовал, как дрожит голодный, не получивший слов, которые должны, должны были прозвучать, воздух. Был бы это Арьо, Ноло обратился бы через осанвэ, но с Феанаро… – Эру тебя вразуми! – зазвенело вдруг в глубине дворца. Ударились о стены створки дверей – раз, другой, третий, пока не замерли, поскрипывая. – Ты ведь не первый день отец, Финвэ, и не первый день король, так найди слова! Найди меры, в конце концов! – Мириэль, Эру! Если ты злишься на меня, зачем будишь криком весь дворец! – Я не злюсь на тебя, Финвэ! Я злюсь на нелепость всего, что творится у вас тут, в мире живых эльдар, и понимаю Мандоса, который предпочитает мертвых! – «У нас», милая. «У нас», а не «у вас». – Я знаю, Финвэ, – голос леди Мириэль стал тише, стены дворца защекотал судорожный вздох. – Знаю, знаю. А теперь иди, пожалуйста, отчитай своего сына на чем свет стоит, если хочешь, но поговори с ним. – Куда же собираешься ты? – показалось, что отец улыбнулся, и Ноло почувствовал, как лица касается жар, когда ему четко представилось, что рука отца взлетает, чтобы отвести прядь волос с лица леди Мириэль. – Разбудить оставшуюся половину дворца. Звонкие шаги разлились таким же звонким, переливчатым эхом и смолкли. Ноло бросил взгляд на Феанаро, такого же впечатленного, и вдруг шепнул: – Можно в сад. Феанаро ошарашенно глянул вниз и качнул головой. – Долго. – Если прыгнуть. – Слишком высоко, – сказал он и замолк, когда на пороге балкона возник отец и подтвердил: – Высоко. Но если вы так уж хотите сбежать, я отвернусь и сделаю вид, что ничего не вижу, и вы сможете аккуратно спуститься по плющу. – И, когда они не ответили, поманил их, раскинув руки: – Идите-ка сюда. Я собираюсь сперва попросить у вас прощения, а после, может, и впрямь отчитать вас, чтобы никому из вас и в голову не пришло больше устраивать детские драки, словно вы не принцы, а щенки неразумные, но сперва – подойдите, оба. – Вообще-то, – буркнул Ноло, уже утыкаясь лицом в отцовское плечо, – леди Мириэль говорила тебе только про Феанаро. – Нолофинвэ, – задумчиво уронил отец, – я начинаю беспокоиться за твой характер. – Не слишком ли поздно? – судя по голосу, Феанаро еще стоял поодаль, стоял и наверняка смотрел надменно, скрестив руки. – Я и за тебя беспокоюсь, – сказал отец. – Ты что же, решил жениться, ничего мне не сказав? Или думал явиться на мой порог, когда подрастут мои внуки? – Первенец, – неохотно признался Феанаро. – Думал – когда родится первенец. – Вот уж спасибо, Куруфинвэ Феанаро. – Ты сам хотел, чтобы я… – Феанаро замолк, и отец, не прекращая обнимать Ноло, недовольно поторопил: – Чтобы ты? Договаривай, что хотел, а то ведь ты, кажется, знаешь меня лучше, чем я сам. – Чтобы я ушел! Сам сказал – «с глаз моих». – Это не тогда ли я сказал, когда ты не подчинился воле своего отца и короля и даже не подумал поздороваться с Ингвэ? Ты, первый принц! О чем ты заявил передо мной и Игвэроном – что мое слово тебе не слово короля? Хочешь ли ты оспорить, что корону нолдор я ношу по праву? Потому как для детской выходки ты уже давно не дитя, Феанаро. А если ты хотел обвинить – созови народ и скажи свое слово, и пусть они судят. Почувствовав себя лишним в этом разговоре, Ноло хотел отстраниться, но отец удержал его за плечи. – И ты слушай меня, Нолофинвэ. – Отец! – спину обожгло гневом, когда Феанаро шагнул ближе. – Ты знаешь, что я никогда не оспорю твое право носить корону! – Однако у твоего протеста нет третьего объяснения. Может, и к лучшему, что отец не дал ему отойти – так хотя бы не приходилось наблюдать, как они, отец и Феанаро, смотрят сейчас друг на друга. Хватало и жара, которым налился воздух. Повисла тишина – может, они говорили по осанвэ, а может, довольствовались взглядами. Наконец отец сказал, так же твердо, как прогонял их прочь там, в коридоре: – Ты принесешь извинения королю Ингвэ. А теперь – иди же сюда. Теперь они оказались в объятиях отца вдвоем – и Ноло не сдержался и фыркнул в теплое плечо. Полчаса назад он спал на коленях у матери, второй королевы нолдор, пока она говорила с королем королей, а теперь король нолдор обнимал их, принцев, после того, как на него накричала недавно воскресшая первая королева. Это же… «Ноло! – ворвался вдруг в его сознание голос Арьо. – Ноло, Ноло, знаешь, что я видел сейчас?! К маме пришла леди Мириэль, то есть Фириэль, а потом мама вышла, а потом пришла назад и принесла вина, и теперь они там, а я подошел послушать – а они там смеются!»