First Steps

Данность

      Руки непроизвольно сильно сжимаются в кулаки, а челюсти яростно трутся друг об друга, норовя раскрошить белоснежные зубы в жалкую костную крошку; крылья носа раздуваются от тяжёлого дыхания, демонстрируя крайнюю степень недовольства, раздражения, гнева и возмущения. Кажется, парень вот-вот взорвётся или вспыхнет от переизбытка негативных эмоций. Хотя, казалось бы, куда уж хлеще?       Дилюк, стоящий за стойкой, упрямо и с неимоверной злостью смотрит на лицо сидящего напротив человека, не замечая никого более вокруг: мир словно клином сошёлся на этом извращённом образе якобы приличного и сдержанного капитана, что вылезал из шкуры белой овцы, едва носок его сапога касался порога «Доли Ангелов». Впрочем, Дилюк не был против его посещений: в конце концов, он живёт в городе свободы, так что Рагнавиндр не смеет и не хочет посягнуть на его неприкосновенность. Его выводило из себя немного другое…       Абсолютная — хотя, может, нет, винодел не может читать мысли и сказать наверняка — халатность к их тайне и это заметное одному лишь Дилюку пренебрежение этикетом. О, Барбатос, как же он бесился, из раза в раз замечая на себе этот лисий оценивающий прищур, за который хочется и самому прижать к стойке, и одновременно с этим сжать чужое горло. Неужели нельзя быть более скромным? Хотя бы попытаться сделать вид, что их ничего не связывает?       Нет, нельзя. Об этом даже вырез рубашки капитана глаголит. Кэйа всё время только и пытается доказать окружающим, что некогда двух братьев уже связывают иные узы: то невзначай положит свою ладонь на его, то случайно слишком громко рассмеётся, привлекая ненужное внимание, то непозволительно близко наклонится, то… Много ещё чего. Сколько ни ставь определённых условий этому засранцу — всё успешно пролетает мимо ушей.       Никакие методы не спасут винодела от ежедневных попыток капитана доказать существование их отношений всем вокруг. Особенно, — что смешно, — Донне, забвенно грезящей одновременно о двух людях, по сути являющихся одним человеком. Что за боль. Альберих каждый божий раз проходит мимо неё, бросая недвусмысленные колкости, которые девушка, к сожалению, совершенно не понимает, чем первый сполна довольствуется, гордо покидая её, откидывая иссиня-тёмные, переливающиеся в лучах вечернего солнца волосы.       Если бы он был девушкой, то самой стервозной, недосягаемой, изящной и остроумной во всём Мондштадте. Но, разумеется, преданной лишь одному (чего по образу, может, не скажешь). Дилюка Кэйа устраивал в любой форме. Он принимает его как вечную данность — абсолютно идеальную во всех проявлениях. Это и есть причина, по которой Рагнавиндр по итогу так и не скажет ничего Альбериху, тихо негодуя от его спектаклей, фыркая и разливая посетителям их напитки.       Он уверен, что Кэйа принимает его совершенно идентично, не желая подминать под себя. Их негласное соглашение — ещё одна данность, которую не суждено понять никому, кроме них.

***

Виноград

      Проливной дождь беспощадно отбивал свой ритм по любым поверхностям, отзываясь гулом в голове, устрашая картину перед помутнённым взглядом ещё сильней. Промозглый и противно-обжигающий холод мерзлоты, зарождающейся как во внешнем мире, так и извне, — где-то глубоко внутри дрожащего тельца, — заставлял стучать зубами, сжимать и разжимать ладони в слабой надежде хоть как-то согреться. Синие пряди налипли на лицо, обзор ограничился ещё сильней, учитывая монокулярное зрение, что ухудшало ситуацию стократно. Мальчик устал звать своего родного человека, в изнеможении осев на мокрую траву, утаивая, скорее, для самого себя лихорадочно вздымающуюся грудь и хриплые выдохи холодного воздуха. Как же всё вокруг осточертело всего за час пребывания в неизвестном месте. Кэйе уже хотелось отправить это место ко всем возможным дьяволам и прочей нечисти, лишь бы исчезнуть из-под плешивой кроны уже, очевидно, испещрённого и обтёсанного потоками времени — а вместе с тем и катаклизмами — несчастного деревца. Хотелось просто закрыть глаза и вновь оказаться на своей родной земле, со знакомыми лицами вокруг, таким до боли знакомым запахом…       Но сейчас в корку подсознания остервенело вгрызается грядущий шторм, повисший в воздухе запах озона, мокрой травы и, кажется, слабый аромат винограда, растущего, наверное, неподалёку. Однако ни есть, ни уж тем более двигаться не хотелось. Единственное желание, возникающее в голове — лечь и свернуться клубочком, ожидая конца этого чрезвычайно правдоподобного ночного кошмара, что вновь приснился мальчику. Но сколько он не пытался, сколько ни щипал себя — ничего.       Взгляд мутнел ещё сильнее, расфокусируясь полностью. Сон настигал изнурённую долгими размышлениями голову, когтистыми лапами забирая в свою пучину, норовя разорвать последнюю нить связи с окружающим миром, а сладкий запах винограда усиливался, усыпляя ещё сильнее.       Кэйа блаженно улыбнулся, погружаясь в забвение, уже не отдавая себе отчёта. Пока не ощутил небольшую, но цепкую и необычайно горячую руку на своём холодном плече, что сильно его потрясла. Единственный глаз резко распахнулся, с опаской и ужасом пытаясь уловить фигуру, что потревожила его почти что смертный сон.       Но глаза его подвели. Лишь обоняние продолжало дразнить воображение, беспрестанно передавая этот невероятный запах винограда и, вроде, пепла. — Папа! Папа, здесь мальчик без сил!

***

Розыгрыш

      Очередной день наступает со вторжения весьма приятных солнечных лучиков, пробивающихся сквозь плотно зашторенное окно, проскальзывая по сонному и умиротворённому лицу, собирая его под собой в недовольную гримасу, что в ту же минуту расплывается в лёгкой ухмылке, что значит своего рода предвкушение. Юноша, не открывая глаза, облизывает нижнюю губу, натягивая одеяло чуть повыше и прикидываясь спящим — его особенная тактика поведения в подобные моменты.       Синяя макушка, выглядывающая из-под одеяла, буквально остаётся недвижима, словно бы то не человек в постели, а статуя. Всё лишь ради одной озорной и вполне интересной шутки…       Прикрытая дверь слегка поскрипывает, — но подобным звуком Кэйю бы всё равно нельзя было бы разбудить, — выдавая непрошенного утреннего гостя, пожаловавшего в комнату. Следом за тихим скрипом особенно навострённое ухо уловило и бранное слово, и юноша едва сдержал ехидную ухмылку, по итогу слегка приоткрыв глаз, наблюдая то, как фигура с водопадом огненных волос, стекающих по сильной спине, старательно и аккуратно расправляется с дверью, постепенно её закрывая за собой. В животе всё стянуло от предвкушения; Альберих быстро закрыл глаз, удерживая в груди рвущийся смех.       Дилюк, что до сего момента стоял у двери, на цыпочках подкрадывается к якобы спящему брату, возвышаясь над его фигурой и с озорной улыбкой доставая из кармана свободных шароваров чёрную краску, сделанную им персонально из угля и слизи слайма. Ради этой шалости Рагнавиндр постарался, не поленившись убить парочку мелких существ. Он макает палец на фалангу в небольшую баночку, уже с хитрой улыбкой и прикушенной губой готовясь украсить красивое личико своего брата угольно-чёрными усами и монобровью, предвкушая сладостную победу… — Бу! — Кэйа резко подскакивает, услышав в ответ на свой выпад чужой вскрик и стук упавшей на деревянный пол баночки с краской (что моментально растеклась уродливой кляксой), закатываясь от хохота, лицезрев до ужаса перепуганное лицо брата. — Ты! Ты с ума сошёл так пугать, Кэйа?! — Дилюк тяжело дышит, сгорбившись и хватаясь руками за сердце, сжимая в ладони хлопковую ткань домашней рубашки.       Альберих смеётся ещё сильнее, доходя иногда едва ли не до взвизга, указывая пальцем на грудь брата. — Ты… Ты р-рубашку заляпал, дурак, — юноша хватается за свой живот, перекатываясь и сползая на пол, продолжая безудержно хохотать, не в силах прекратить смеяться.       Рагнавиндр, придя в себя, обиженно глянул на Кэйю, сокрушённо улыбаясь и признавая своё поражение в еженедельных соревнованиях по розыгрышам, уже находя ситуацию действительно смешной.       Ведь Дилюк ни за что не скажет Кэйе, что готов проигрывать каждый раз, чтобы слышать этот звонкий, как колокольчики, приятный слуху смех.