one line

Ноздри раздуваются гневно и ритмично, как под метроном. Его заполняет чувством, которое бы забыть, как страшный сон; и при каждой встрече с Чимином, где он прямо-таки душка компании, и вообще, няшит и софтит каждого, кто попадется под руку, хочется вытравить вот это ненужное, жрущее, то, что так тяжело подавить внутри, задушить, и спокойно наслаждаться хорошей компанией — собой, без соседей типа зависимости, собственничества и прочих не слишком приятных внутренних собеседников. Мерзкая ревность, мер-зка-я. Уйди и не подавай признаков жизни, пожалуйста. — Что будешь, Хосок-и: мороженое или йогурт? — кокетливо спрашивает Чимин у Хосока, на чьих коленях он находится все то время, которое не стоит, и, честное слово, сколько можно пребывать в состоянии немого крика, Юнги же с мозгоправом (на которого отслюнявил кучу денег) разобрался с внутренним дерьмом и установил причины срывов, усердно работал над собой и показывал неплохие результаты. А получается, что все было зря? — Йогурт, — Хосок звонко чмокает Чимина в щеку, а в Юнги кипит вулканом злость при внешнем спокойствии — он делает вид, что таращится в потолок, и вяло отвечает на какую-то несусветную херь, что вылетает изо рта Тэхена. — Слышь, завалитесь, голубки, — рычит Юнги и давит в себе истерику, втягивая живот до позвочника и терзая саднящие губы. Ершистым и грубым с рождения проще скрывать свои ранимые стороны — они приучены с детства, и Юнги рад тому, что придерживаться траектории мудака легко и получается почти сразу, без натуги. — Быть может, ты завидуешь, что мы сейчас нажремся, как суки, а ты нет? — добродушно ухмыляется Хосок, стискивая Чимина в обьятиях. Ярость из-за ревности и злость на себя от помешанности на другом человеке размывают четкие детальки реальной картины в артхаусное душевное наказание, которое, кажется, не закончится никогда, пока Юнги держится за эфемерное общение с Паком, как за спасительную соломинку, впрочем, ничуть не улучшающую жизнь в перспективе.