one line

заботливо вешает на петли двери, замок запирает со щёлком два раза, на джина он смотрит — не может поверить, любви больше нет? он, что, болен? зараза. ресницы слипаются от крови засохшей, рутина вонзает в него свои иглы: пропащие люди воют за стенкой; джин спит, а юнги засыпает свою же могилу. (душить в себе чувства становится сложно: чонгук улыбается уж слишком мило). солнечный свет ляжет бронзой на коже. скромная точка в губе затесалась. юнги не видал картины дороже: чонгук на песке чертит что, усмехаясь. юнги — ничего, хен же — екает сердце, (сравнивать разные губы — ошибка). присутствует в жизни с рвением кошки — ждет дома джин, пряча грусть за улыбкой. что делать со всем — заканчивать надо, рука наливается немощью страшной. ну как же? любовь же? чонгук так, на время; года на бумаге — чертой карандашной. и вроде бы грусть покидает чертоги, (чонгук исчезает мановением палочки) юнги думает: слава же, слава вам, боги — всему виной весна, проклятые бабочки. шагу не ступишь без воспоминаний, секунды летят или тянутся с хрипом; на джине повисла печать сожалений. возьмется за руку — срывается в крике, джин больше не сядет за руль машины — заправка мерещится — та — в каждой встречной. удар о капот, безлунную ночь и скрипящие шины осветил чон чонгук улыбкой беспечной. на джине повисла печать сожалений, юнги сильно трясется, хватает за руку. крик держит. — специально? — кто знает, — бездушно. говорят сразу двое, неприязнь не скрывая: — какая ты, все-таки, жестокая с-сука.