Наследница

Смеркалось. Хотя ночь еще не наступила, солнце уже тонуло за далеким горизонтом. Его лучи, словно нехотя, угасали в объятьях облаков-великанов, скрываясь за кронами высоких деревьев. Погода оставалась по-осеннему теплой, насыщенной влажными ароматами опавшей листвы и прелой травы, но земля уже остывала, окутываемая вечерней прохладой, предвещавшей скорые заморозки. Скрипнула дверь и в дом, окруженный густой чащей, зашла молодая женщина. Светлые волосы, вывалившиеся из-под капюшона, беспорядочно рассыпались по плечам, а на одной из прядей – точно символ уходящего лета – одиноко повис пожелтевший листок. В свете полумрака блеснули холодные глаза. Аделис Малфой, не раздеваясь, проследовала вглубь дома. Из корзины, что она несла в руках, доносились лесные ароматы, торчали сухие листья, корни и побеги, увядшие цветы – с которых от малейшего движения то и дело сыпалась пыльца. Достаточно скромный по аристократическим меркам дом дышал благородной сдержанностью. Прочные стены из темного дерева, покрытые изнутри магическим лаком, в самые знойные дни сохраняли прохладу, а в самые морозные ночи удерживали тепло. Узкие свинцовые окна с готическими переплетами пропускали ровно столько света, сколько нужно, чтобы не нарушать приятную полумглу. Лестница из ореха с темными резными балясинами вела на второй этаж, где в длинном коридоре с паркетом, поскрипывающим в строго определенных местах, располагались спальни. Раньше лето в загородном поместье Малфоев казалось бесконечным и невыносимо скучным. Пока Люциус с отцом пропадали часами на охоте, маленькая Аделис капризничала, топала ножками и требовала к себе внимания. Тогда мама – всегда ласковая и спокойная, с теплыми руками, приятно пахнущими цветами – уводила ее в сад, где в тени древних вязов усаживала на колени и рассказывала истории. Аделис мягко засыпала и видела фантастические сны: о драконах, прячущихся в горах, о русалках, спящих в глубине озер, о звездах, устилающих небо... С тех пор прошло много лет – стены деревянной усадьбы, хранящие тепло и уют, остыли. Мир изменился, и Магическая война, точно ядовитый плющ, опутала всех – даже тех, кто пытался держаться от нее в стороне. Мама погибла в первый же месяц после столкновения Пожирателей смерти и бойцов Аврората. Ее смерть была трагичной и произошла по нелепой случайности. Кто угодно: отец, не отличавшийся добротой и высокой моралью, Аделис, бросающаяся на амбразуру, или Люциус, идущий по головам ради своих целей – возможно, могли бы закончить свою жизнь так. Но не мама. Всегда принимающая. Любящая. Ласковая. С ее смертью к Аделис пришло осознание: война не выбирает сторону. Ей все равно, каким человеком ты был. Ей все равно, какие взгляды ты разделяешь и отстаиваешь. Она просто перемалывает всех. Иногда Аделис снилось, будто она снова стоит в той благоухающей цветочными ароматами оранжерее. Мама крепко держит за руку и шепчет: «Не бойся, я с тобой». Но, просыпаясь, девушка вновь возвращалась в реальность, где ее ждали война, одиночество и пепел сожженных писем от отца и Люциуса – с которыми она больше не виделась и не общалась. Раскол в семье Малфоев был тихим, как смерть. После похорон самые близкие люди стали чужими – в корне не разделяющими взгляды друг друга. А единственная нить, что их связывала – оборвалась навсегда. Теперь, глядя в зеркало, Аделис больше не узнавала ту капризную девочку, что мечтала перекроить мир по собственным идеалам. Вместо этого из глубины отражения на нее смотрели холодные, точно навеки застывший лед, стеклянные глаза. В которых не осталось и следа того наивного блеска, что когда-то зажигался при виде несправедливости. Мама назвала бы это взрослением. Но мамы не было, чтобы обнять ее и сказать, что некоторые уроки даются слишком дорогой ценой. Мир, который она так жаждала исправить, оказался сложнее наивных детских фантазий. И куда опаснее. Хотя и в нем по-прежнему оставалось место для любви. Приоткрыв дверь в одну из комнат на втором этаже, Аделис замерла на пороге. Воздух здесь пах молоком, теплой шерстью и чем-то неуловимо родным – так пахло детство. Тусклый свет, пробиваясь сквозь кружевные занавески, рисовал на полу подрагивающие узоры, а крошечная фигурка в кроватке спала, беззащитно раскинув ручки. Девушка сделала первый шаг – бесшумный, отработанный до автоматизма. Колокольчики у изголовья – те самые, что когда-то звенели над ее собственной колыбелью – звякнули, точно в знак приветствия, и звук, тонкий и хрустальный, повис в воздухе. Девочка в кроватке спала, и с каждым днем этот сон становился глубже. Детская грудка едва заметно поднималась – слабее, чем вчера. Приоткрытые губки были бледны, как лепестки увядающего цветка. Пальцы Малфой дрогнули, потянувшись к спящей девочке, но замерли в сантиметре от маленькой головки, будто наткнувшись на невидимый барьер. Аделис прижала ладонь к губам, подавляя всхлип, что рвался из груди. Как легко было раньше – протянуть руку, коснуться, обнять... Теперь даже это казалось невозможным. Что, если это прикосновение станет прощальным? Что, если ее пальцы коснутся не теплой щечки, а уже остывающего мрамора? Девушка с силой сжала руку на резном краю кроватки. Дерево впилось в ладонь, но эта боль была ничтожна по сравнению с той, что разрывала грудь. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться. Но не от страха, нет. От бессилия. Она перепробовала все. Бесчисленное количество раз. И теперь у нее остался лишь один вариант. Стук в дверь прозвучал как приговор. Аделис замерла, чувствуя, как холодная дрожь пробежала по спине. Это был не страх – нет. Признание поражения. Он пришел. А вместе с ним ее проклятье. Ее крах. Ее спасение. Она сама позвала его, отправила сову с тем письмом, пропитанным ее отчаянием, последней надеждой. И теперь, когда шаги за дверью сливались с бешеным стуком ее сердца, оставалось лишь одно – встретить свою судьбу. Малфой сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Где-то в глубине дома пробили часы. Время выбирать. Входная дверь распахнулась, впуская ночной холод. На пороге поместья стоял молодой мужчина – высокий, в изящно скроенном плаще, с той самой опасной грацией, что всегда отличала его род. В серых глазах – не торжество, не жалость. Понимание. Он знал цену ее отчаянию. Но оставался равнодушным к нему. – Аделис, – произнес мужчина, и имя девушки сорвалось с его губ, как эхо их общего прошлого, теперь кажущегося далеким сном. – Блэк. – Ты готова? – спросил Блэк, вынуждая Малфой посмотреть на него. Девушка не ответила, опустив глаза в пол – потухшие и безжизненные, они стали ее молчаливым признанием. Готова ли она? Готова ли рискнуть самым дорогим, что у нее есть? Но когда наверху раздался слабый кашель – тот самый, от которого по спине сбежал ледяной пот, – это придало ей решимости. Аделис со всей силы стиснула край своей одежды и сделала шаг в сторону, пропуская внутрь ночного гостя. Не поднимая взгляда, ответила безжизненным голосом: – Делай, что должен. И в этот момент поняла – какой бы выбор ни сделала, часть ее уже умерла. Слезы катились по лицу, падая на пол, застилая пеленой глаза. Но девушка больше не пыталась их остановить. Пусть падают. Пусть исчезают. Пусть растворяются в трещинах между досками. Как эти слезы – так и она. Ни звука. Ни следа. Ни воспоминания.