Монотеист с зависимостью

Мальчик – бомба замедленного действия. Катастрофа, непоправимое. Катарсис в человеческом обличье. Леви разрезает его взглядом до плоти и крови, пытается дотянуться, достать до нутра, высечь лезвиями каждый сантиметр, оставив пометку: занято. Мой. Чтобы все звери, человечество, любое существо – неважно, живое или раздетое догола старушкой Смертью – знали, кому принадлежит. Но мальчишку так просто не приручить – у него кровь горячая в избытке. Плещется, брызгает эфемерными ожогами на белоснежную кожу капитана. К Йегеру подход другой нужен, чуждый и неестественный захватчику. Он, под всей этой поволокой грязной, истерзавшей себя ярости, – нежный мальчик, ранимый, нуждающийся в том, чтобы любили. Сам себе не признается, но до дрожи хочет, чтобы забрали. Целиком и полностью. На ручках носили, укрывали заботой, окутывали теплотой и приправляли всё это щепоткой – нет, семенами – ласки. Эрен бы из них вырастил лес, старательно ухаживал бы за каждым ростком, бережно охранял от посторонних глаз, чтобы не покушались, не растоптали его творение грубыми шагами. А Леви – именно такой, из категории "не пускать". Наставить перед таким таблички: вход воспрещён. Он ведь не просто перетопчет пару стеблей. Он сожжет дотла. Так, что даже почва под ним неведомым образом выгорит. По-другому не умеет. У него в арсенале – только грубая сила и желание обладать. Жаждет завоевать, как принцессу из детских книжек, заточенную в башне под охраной дракона. Но не освободить от гнёта заточения, а себе присвоить. Забрать. Только вот незадача – его мальчик – не принцесса. Он – дракон огнедышаший. Опаляющий жаром, не подпускающий к себе за милю, рычащий на всех, кто посмеет в его лес – из тепла и нежности – вторгнуться. Леви страх неведом, но отчего-то он решает не соваться. Чувствует, что передавит всё к чертям, сожжёт, как и предсказывали, а после и сам сгорит под дыханием неприрученного зверя. Поэтому остаётся просто наблюдателем. Смотрит издалека, вблизи, говорит что-то в поучительной манере со всем присущим ему хладнокровием. Да, хороший актёр выдался. Хладнокровие? Бросьте. Он рядом с мальчишкой сгорает. До того себе хочет, что все двери к самообладанию держатся на последних замках. А Леви, вообще-то, подготовился: навесил их по несколько штук на каждую. Но капитанскому терпению остаётся только позавидовать – не кидается сразу в огонь, а изучает, выстраивает лучшую тактику, осматривается на незнакомой местности. И сейчас также наблюдает: мальчик – изнеможденный, по нему невооружённым глазом видно – стоит в поле, почти падает наземь. Растекается дикой усталостью под жаром солнца. Вгрызается в руку, – вынужден, – обращается зверем, подобным человеку. Жаль, что не может в свою сущность драконью обратиться. Было бы красиво, Леви так думает. Сжёг бы всех, правда что, но оно бы того стоило. Мальчишка – уже зверь – на ногах не держится, сгибается в коленях, рассекает локтями рыхлую почву с травяными холстами. К нему сам капитан несётся с запрятанным под сетчаткой беспокойством. Приземляется близко-близко, спрашивает о самочувствии. Не боится. А стоило бы. – Эрен! Эрен... Ты как? Встать можешь? – мечется глазами по уродливому лицу зверя, от которого даже в таком облике по позвонку пляшут бесы. Вместо ответа – рывок ввысь, к небу – голубой глазури. Капитан отскакивает, но далеко не успевает – его ловят в воздухе крепкой рукой. Тут вина уже не инстинктов, потому что они у него всегда в исправном состоянии. Тут вина чистейшего доверия: слепая уверенность в том, что не тронут, что узнáют в любом случае. Неважно, по внешности, запаху, звуку или какому ещё угодно признаку, хоть шестому чувству. А тут Леви прогадал: мальчишка, очевидно, не в себе, и признать зверь никого не в состоянии – у него взгляд бешеный, чужой. Сжимает в кулаке крепкое капитанское тело, вмиг ставшее уязвимым – и не только внешне – по напором такой мощи. Превосходства. Величия. Всемогущества. Будь Леви религиозен – обязательно бы нарёк божеством. Отстроил бы ему с десяток храмов, преклонял ежедневно колени в молитвах, а всем отступникам перерезал глотки. Даже был бы готов умереть за свою веру. Впрочем, о чем речь – он и сейчас готов. Если умирать, то только так: от рук своей самой крепкой зависимости, ощущая по всему телу жгучее дыхание личного божества. До звёзд перед глазами, пусть на небе и нет ни одной. Слышится резкий хруст где-то вдалеке. Или близко – Леви уже не в силах разобрать. Тело горит, кровь, кажется, отказалась циркулировать, а голове взрываются разом все внутренние оплоты сознания. Последнее, что он видит – мушки солдат перед глазами, разрезающие плоть божества зверя, вытаскивающие оттуда мальчишку без сил. Хочется крикнуть: "не трожьте! Не гневите Бога!". Но хватает только на сиплое мычание, когда собственное тело освобождают – а ощущение, будто запирают в клетку – от цепкой хватки. Тут-то и пронзает каждый миллиметр шипящей болью, оглушающей, разрывающей. Отправляющей сознание в отключку. "Смерть во имя своей веры" – звучит поэтично и с оттенком пленительной преданности. Леви по душе. Если, конечно, таковая всё же имеется