Монотеист с зависимостью

Леви, по правде говоря, совершенно не хочется знать, сколько времени он проводит, лежа на больничной койке под тщательным осмотром врача. Ему совершенно не хочется знать сроки восстановления и перечень установленных ограничений, который этот же врач настойчиво ему рассказывает после того, как с чертыханиями и руганью забирает его из зала суда. Ханджи говорит полушепотом: «я зайду к тебе позже и всё сообщу». И Леви, по правде говоря, не хочет знать совершенно ничего, кроме этого. Он отсчитывает собственный пульс на запястье, пытаясь немного, совсем чуть-чуть, отвлечь собственные мысли на хоть что-то, чтобы снизить собственную панику, что отбивает стук в голове. Один, два, три, четыре… и так до, по ощущениям, бесконечности. Леви смотрит на солнце — слишком яркое для этого города — и ненавидит. Хочет, мечтает, чтобы всё под ним сгорело, и не осталось ни пепла, ни следа, ни воспоминания. Хочет сгореть и сам, но держится за одно единственное лицо, выжженное красным с обратной стороны сетчатки. Это лицо, наверное, его бы не простило за такой шаг. По крайней мере, Леви хочется на это надеяться. Он давит беззлобную усмешку в ответ своим мыслям и слышит, как с другого конца комнаты хлопает дверь. Подбирается весь, устремляет взгляд на вошедшую Ханджи и замирает с немым вопросом на лице. Стук в голове набирает новый ритм, усиливается так, словно хочет проломить черепную коробку к чертям. А Леви… Леви только хочет знать ответ. Его мир в эту секунду сжимается до выражения лица Ханджи, которое почему-то сейчас очень трудно прочесть — оно расплывается красками, смешивается с чернотой вокруг, что шумит разбитым стеклом. Шумит так сильно, что Леви почти оглушает. Он цепляется изо всех сил, настолько, насколько может сейчас, прилагает все силы, чтобы узнать. «Помиловали?», — тонет в сдавленном мычании, когда он проваливается в пропасть, чувствуя, как кожу резными линиями пронзает холод.

***

I Am a Man Who Will Fight for Your Honor

by Chris Zabriskie

В приоткрытое окно врывается ветер — слабо, но с ощутимым холодом — и разносит по помещению вой. Леви с трудом и по очереди открывает слипшиеся глаза и морщится от ощущения песка в них. Комнату освещает только подсвечник на столе возле уснувшей на стуле — ей удобно? — Ханджи. Время, наверное, за полночь. Леви приподнимается на локтях и неожиданно для себя мычит от ударившей в голову головной боли, падая обратно на подушку. У Ханджи чуткий сон — издержки службы, — и копошение рядом вырывает ее из полудрема. Она потягивается на месте, упираясь взглядом в сморщившегося товарища. — С пробуждением. Долго ты, однако, валялся, — она разминает шею и лениво устремляет взгляд за оконное стекло, где видно растущую луну. Леви пытается сосредоточиться на том, что она говорит, да не получается — на виски давит с такой силой, будто пытается раскрошить голову и превратить ее в месиво. Он сжимает в кулаке холодную простынь и — уже привычная практика — начинает вести отсчет в голове в попытке отвлечься от болезненных ощущений. Где-то на тридцати шести он вспоминает, что предшествовало его нынешнему положению, и это заставляет с паникой вновь подорваться с кровати. И опять неудачно, потому что тело — предатель — такие порывы не устраивают. Ханджи, кажется, тоже. Она хмурится: — Не пытайся активничать. Ты не в том состоянии, — поднимается с места и подходит ближе. Леви не видит — слышит, как она присаживается на край его кровати и вздыхает смесью ужасной усталости и спокойствия: — Помиловали. С Эреном всё в порядке. Жив, по крайней мере. У Леви в груди сейчас, кажется, загораются тысячи фитильков облегчения. Он крепко сжимает веки, до белых пятен на сомкнутых, и задерживает дыхание. Жив. Хочется не то кричать в пустоту, не то в тишине захлебнуться этим осознанием. Хочется грудь себе вспороть — настолько в ней сейчас царапает стенки весь шквал чувств. Леви шумно выдыхает, выпуская наружу весь страх, все сомнения, освобождая их, говоря почти вслух: «уходите, здесь вам больше не место». Он отдает это место в груди — по праву — чему-то теплому, мягкому, осторожно выпуская из руки смятую простынь. Открывает глаза и видит лицо Ханджи. Та тянет еле заметную улыбку одним уголком губ и тянет ладонь к шее, — видимо, затекшей, — разминая ее. Слова не нужны, но Леви всё равно тянет негромкое: — Спасибо. Ханджи приподнимает брови, и ее очки забавно спадают на кончик носа, когда она говорит: — За что? Я только передаю важную информацию и стерегу твою беззащитную тушу от всяких, — Леви на это давит смешок и дает морщинке меж бровей разгладиться. Много, за что, на самом-то деле. Ему и не по силе всего перечислить. — За то, что была рядом. И этого достаточно. Ханджи кивает, мягко улыбаясь, и встает с кровати, направляясь к окну. Леви еще долго-долго лежит и смотрит в потолок, думая о глазах не то синих, не то зеленых. Улыбается, думает: хамелеон ему попался. Прокручивает в голове лицо, ставшее таким родным, прокручивает «капитан» голосом самым нужным и позволяет теплу распространиться шире, дальше, глубже. Хмурится, когда натыкается мыслями на желчь из судебного зала. В груди царапает до рваной раны, и вся злость вытекает, плещется по ребрам. Леви страшно представить, сколько боли сейчас можно увидеть в Эрене, но хочется ее разделить. Даже не разделить — хочется всю ее забрать себе. Вычерпать ладонями, соскрести со стенок и не оставить ни капли. Хочется забрать его, защитить, чтобы никто больше его не ранил, чтобы не использовали, как свинью на убой. Леви будет рядом, будет оберегать. Пусть даже издалека, но будет. Если понадобится — разобьет десятки лиц, чтобы уяснили, как следует с Эреном обращаться. Не позволит подобному больше повториться. А он свое слово держит.

***

Он не помнит, как проходит остаток ночи — в голове только смутные картинки из полудрема: лунный свет сквозь окно, посапывания Ханджи, оставшейся рядом для личного спокойствия и — прямая цитата — «чтобы не натворил дел». Утро встречает свинцовыми тучами, уже, видимо, хронически уставшими веками и визитом врача. Прогнозы те же — положительные, но он рекомендует — настоятельно, с уставшим взглядом исподлобья — соблюдать постельный режим. Ханджи за его спиной тянет уголок губ вверх и незаметно для того усмехается. Будет он соблюдать, конечно. У Леви главная, первостепенная цель сейчас — найти Эрена и убедиться, что он в порядке. Успокоить, если понадобится. Гарантировать будущую защиту и, в конце концов, объясниться за свои слова в зале суда и извиниться за них. Чтобы точно знал, что мнение Леви на этот счет диаметрально противоположное, чтобы был уверен, что может доверять и полагаться без страха. Об этом он думает, когда в сопровождении Ханджи идет — с трудом, еле удерживая равновесие — на своих двух до дома, где — по её словам — сейчас должен находиться Эрен. Леви сам стучит во входную дверь, неосознанно крепче цепляясь за ее руку. За дверью — шаги — они отчего-то отдаются в голове эхом. — Капитан Леви? Что вы здесь делаете? — в зрачках Армина — неподдельное удивление в смеси с настороженностью. — То есть, я хотел сказать… Если вы к Эрену, то сейчас — не лучшее время. — он делает паузу, задумываясь, стоит ли следующим словам рождаться, но решается, нахмуриваясь: — Не сочтите за грубость: вы много сказали в суде. Спасибо за то, что, как могли, повлияли на благоприятный исход, но ваши слова… Как другу, мне бы не хотелось, чтобы сейчас Эрен слушал нечто подобное. Он и так не в лучшем состоянии. Поэтому простите, но лучше в другой раз. Где-то в груди — наверное, в сердце — сжимается в липкий комок надежда, освобождая место страху, прокладывая ему дороги. Они ведут и к глазам — в них моментально становится видно всё. Ханджи смотрит пристально — видит, чувствует. Держит под руку крепче, когда говорит: — Армин, капитану нужно поговорить с Эреном. То, что было в зале суда не имеет ничего общего с истинными мыслями капитана. Поверь мне, — вкрадчиво, глаза в глаза. Армина можно понять — им движет желание защитить друга, уберечь его. Он ведь и не знает, что капитаном движет то же желание. Оттого сомнения в его радужках можно почти читать. Он стоит в нерешительности в дверном проеме, сжимая раму по побеления костяшек. Хочет сказать что-то, когда за спиной раздается: — Впусти их. Его голос — осипший, с надломом — заполняет тишину. Эрен выглядывает из-за спины Армина, повторяя едва слышно: — Вы можете зайти, — глаза не могут найти себе место — мечутся по капитану. И непонятно на первый — посторонний — взгляд, в чем пытаются убедиться: то ли в том, что ему ничего не угрожает (так его беспокойство интерпретирует Армин), то ли в том, что капитан перед ним — не мираж (а вот это уже больше похоже на правду). Он цепляется зрачками за бинты на чужом теле, сглатывая подступивший к горлу комок и виновато опускает голову. Леви стискивает зубы — ему больно видеть вину на Эрене. Не ему ее носить — она целиком и полностью принадлежит тем, кто загонял его до изнеможения и беспамятства. Но точно не Эрену. — Я зайду один. Можно? — Леви делает шаг вперед. — Не думаю, что стоит… — Всё в порядке, Армин, — Эрен кладет подрагивающую ладонь на плечо друга, успокаивая. Тот хмурится, но отступает, впуская капитана внутрь, и следует за порог — наружу. В тишине комнаты шаги Леви отдаются скрипящими половицами и захлебывающимся в стуке сердце, — сердцах. Он проходит вглубь, цепляясь за стенки, — без Ханджи под боком тяжеловато, — и садится на хлипкий табурет, облокачиваясь о рядом стоящий стол. Эрен следует его примеру и присаживается рядом — их колени разделяют жалкие метров пятьдесят. Леви пытается отдышаться, собираясь с мыслями — а их у него рой в голове, — когда слышит надломленное, на грани слышимости: — Я думал, что вы мертвы. — Что? — он вскидывает голову, уставившись на поникшего Эрена в непонимании. У того — глаза в мокрой пелене и руки сжаты в кулаки. Все слова, которые хотелось сказать, выгнал из головы один этот вид. — Я думал, что убил вас, капитан, — он повторяет через силу, не сдерживая всхлип, и морщится, отворачиваясь. — Я так виноват перед вами. Я не знаю, сможете ли вы простить меня за это, — Эрен зажмуривает веки. — Лучше бы они меня убили. Я заслужил. У Леви по коже проходит тысяча иголок. Заслужил? Ни за что. — Не смей говорить подобное, — Эрен вздрагивает от резкости в тоне. — Ты ни в чем не виноват. Его перебивают: — Но я… — Нет. Всё, что ты сделал — следовал приказу. В том, что форма титана не поддалась тебе из-за изнеможения нет твоей вины. Я не собираюсь тебя прощать, потому что тебе не за что просить у меня прощения. Леви смотрит на то, как Эрен сжимается, обнимая себя руками. Взгляд — потухшие звезды — замер и остановился на одной точке — где-то за спиной капитана. Он внезапно становится таким беззащитным, что всё, чего хочется — сгрести в охапку и укрыть. Вернуть звезды на законное место. Леви наклоняется ближе, понижая голос, делая его тише, мягче: — Послушай меня. Я знаю, что тебе трудно это осознать, — особенно сейчас, когда ты наглотался кучи мерзких слов, в том числе и от меня, — но ты действительно ни в чем не виноват. Военные, да и все люди в целом, хотели найти крайнего вместо того, чтобы признать свои ошибки — например, то, что это они не досмотрели, они пользовались тобой, не заботясь о том, в нормальном ли ты состоянии, чтобы выполнять их поручения, — он вздыхает и опускает голову. — Я тоже не досмотрел. Я был слишком занят другим, чтобы углядеть. Но это не оправдание, я понимаю. Так что тут уже мне просить у тебя прощение. — Что? Нет, вы, — Эрен резко поворачивается к капитану, отпуская свои плечи, и неосознанно тянет руки к его коленям, останавливаясь на полпути, хмурится: — вы не должны брать на себя ответственность за это. Вы не обязаны были следить за мной. И… Капитан, вы, наоборот, помогли мне. Фактически спасли меня от казни. Улыбка капитана получается очень вымученной. Он смотрит на руки, застывшие воздухе, и тянется к ним ладонями. Холодные. Эрен ощутимо вздрагивает, но руки из хватки не убирает. У него в глазах что-то проскальзывает, но Леви пока что не в силах прочитать. Но отдаленно — капитану очень уж нравится эта аналогия — похоже на звездный свет. И в нем хочется не сгореть. В нем хочется согреться. — Ты ведь понимаешь, что я сказал все те слова в суде, потому что иначе бы не получилось тебя защитить? Я не думаю так на самом деле, — ответом служит кивок. — Хорошо. Знаешь, у меня не было прямой обязанности вроде надзора за тобой, но я всё равно старался присматривать. Поэтому что ни говори, но я всё равно буду считать это и своим просчетом. И я… — он берет руки Эрена крепче и проводит большим пальцем линию на тыльной стороне ладони. — Я буду присматривать за тобой и дальше. И более тщательно. Прослежу, чтобы тебя не дергали лишний раз, чтобы давали отдыхать. Чтобы ты чувствовал себя хорошо. Прости, если это покажется тебе лишним, но теперь я точно должен быть уверен, что ты в порядке. — Хорошо. Я не против, — Эрен почти не дышит. Дотронешься — заискрится точно оголенный провод. — Точнее… Я бы хотел этого. — Хотел бы? — Леви замирает в нерешительности, бегая глазами по стене напротив, и продолжает с узлами на сердце: — А ты хотел бы… — Что? — Я… Знаешь, я так испугался, когда узнал, что тебя могут лишить жизни. Сильно злился. Сначала даже не успел осознать, на кого именно: по ощущениям — на весь мир. Ханджи тоже случайно досталось, — он устало усмехается. — Но я извинился. Вид Эрена — сплошное непонимание. Леви и сам сейчас не понимает, что конкретно собирается сказать. В голове — каша. Выложить, как есть? Он так устал от всего, по правде говоря. Поэтому сейчас решает, что самое лучшее — быть честным. Пускай у этого будут неопределённые последствия, но он хотя бы будет честен. — Я всё это к тому, что… Мне было страшно тебя потерять. И не потому, что ты мой солдат, — улыбка у Леви получается уж больно грустной. — Только не жалей меня — я не прошу о взаимности. Я, наверное, просто хочу, чтобы ты знал. Надеюсь, что это не осложнит для тебя то, что я собираюсь за тобой присматривать. — Я… Что? — лицо Эрена — неприкрытое негодование. Он весь подбирается, отходит от шока — а его в нем много — и хватается за ускользающие слова: — Почему вы так уверены в том, что это не взаимно, когда даже не спрашивали? Леви замирает. Между ними — расстояние совсем неощутимое. Те самые — нужные —слова прозвучали сквозь строки, но капитан всё равно спрашивает почти неверяще: — Значит, ты бы хотел? — Что? — Хотел бы быть моим? У Эрена в глазах звезды загораются одна за другой — видно невооруженным взглядом. Он расслабляет плечи, тянется ближе — телом, душой, — улыбается так мягко, что у капитана в сердце щемит. — Да, — и сам сокращает ненужное расстояние. Его губы холодные — как и руки, — но не беда — у Леви тепла хватит на двоих. Эрен обвивает руками — аккуратно, чтобы не задеть бинты — тело капитана, когда тот мягко касается руками его лица. И весь мир сжимается до точки, а после взрывается на звезды — похожие на те, что у Эрена в глазах. Леви признается однажды, что выжег его облик с обратной стороны сетчатки бесконечность назад. А Эрен под боком улыбнется, уткнется поцелуем в уголок — уже таких родных — губ и скажет: — Я тебя тоже. И будут они множиться на бесконечность. Ломаться тоже будут, и ссориться, и теряться. Но каждый раз вместе, а потому — навсегда.