Глава 38. Квартирмейстер.
23 июня 2026 г., 10:33
Примечания:
Ого, это что? Продолжение..?
ПБ открыта, буду рада вашей помощи в поисках ошибочек ;)
***
Считал ли Пятый женщин из борделя грязными? Наверное нет. Он сам до конца не понимал, какие суждения верные, а от каких стоит сразу отмахиваться, как от назойливой мошки, что кружит перед лицом в самый неподходящий момент и не желает исчезать, сколько ни маши рукой. Харгривз без особой радости каждый раз вспоминает своё прошлое, заставляя память ворошить те пласты, которые давно покрылись пылью и, казалось бы, должны были остаться нетронутыми навсегда. Мужчина его… Ненавидит? Сторонится? Он ещё не нашёл точного ответа и не придумал, как можно было бы верно сформулировать ответы на вопросы, касающиеся его жизни до того момента, как он ступил на путь пирата и позволил солёному ветру выдуть из головы хотя бы часть тягостных мыслей. Его мать была проституткой. Это обстоятельство висело над его биографией словно несмываемое клеймо, которое, впрочем, сам Пятый никогда не пытался спрятать или отскоблить. Не самое хорошее начало для человека, который в будущем стал кем-то вроде спасителя, имеющего дар и распоряжающегося им с холодной, почти циничной практичностью. Хотя «пират» и «спаситель» в описании одного человека может прозвучать для кого-то странно и невозможно, потому что это два откровенно противоречащих друг другу слова. По сути они никак не могут уживаться в пределах одного предложения. По крайней мере во всяких рассказах и сказках, которые так любит на ночь рассказывать благородная знать своим детям, было именно так. В любом случае носить статус избранного достаточно почëтно. Вызывает у остальных уважение, смешанное с завистью, но как же квартирмейстера раздражал тот факт, что по большей части восхваляли идиотское «благословление» вместо всех остальных его достижений, заработанных потом и кровью. Да любой придурок, получивший какой-либо дар, постарается его раскрыть, чтобы пользоваться хотя бы на минимальном уровне и извлекать из него какую-никакую выгоду! Ну или не будет ничего с этим делать, зарыв талант в землю и продолжив влачить жалкое существование. Пятому плевать. Боже, святой Кракен, ему действительно плевать! Он готов повторить это столько раз, сколько потребуется, чтобы докричаться до тех, кто упорно не желает слышать! Порой на мужчину нападает тоска, от которой хочется выть раненым зверем, запертым в тесной клетке и не способным выбраться на свободу. Возможно Харгривз имел капельку слишком сильного самолюбия, когда с хорошим ромом, запираясь в своей каюте на все засовы, раз за разом не мог понять, почему окружающие его люди видят в нём лишь заслуги идиотской телепортации во времени и напрочь игнорируют всё то, чего он добился сам. А как же его навыки боя, доведённые до такого совершенства, что противники начинали сомневаться, человек ли перед ними вообще? А как же тело, над которым он работал годами, вытачивая каждую мышцу с упорством одержимого скульптора, из-за чего порой на него засматривались не только женщины, но и мужчины, провожая долгими, оценивающими взглядами? Ум, способность просчитывать ситуацию на несколько шагов вперёд, другие умения, которые Пять собирал по крупицам? Разве люди настолько привыкли принимать как данность саморазвитие у других, считая его чем-то само собой разумеющимся и не заслуживающим даже скупой похвалы? Бред. Это полный бред, от которого сводит скулы и хочется разнести что-нибудь вдребезги! Какие же все вокруг… Обычные. До тошноты предсказуемые и не способные заглянуть дальше собственного носа. Пять редко мог найти кого-то с мозгами, способными работать чуть активнее, чем у остальной серой массы. Подобные персоны затягивали его внимание с силой водоворота. Квартирмейстер готов был тратить на них драгоценное время, пытаясь понять, что скрывается за нестандартным взглядом или неожиданной фразой. К удивлению, одной из таких персон являлась его собственная мать. Женщина, которую природа зачем-то наделила острым умом и умением видеть людей насквозь, даже сквозь слои дешёвых румян и показной похоти. Пират до сих пор не может понять, за какие именно заслуги природа наделила его родительницу подобным «даром», но видимо было за что. Харгривз предпочитал не копаться в этом слишком глубоко, чтобы не наткнуться на ответы, которые ему совсем не понравятся. Если только Меллиса (какое-то чересчур нежное имя для женщины, работающей в борделе приличное количество времени и повидавшей столько грязи, что хватило бы на несколько жизней вперёд) слишком хорошо справлялась со своей работой, ублажив не одного мужика и сумев при этом сохранить в себе что-то, не поддающееся разложению. Мерзость. Точнее мерзко то, чем его мать занималась. Сама по себе эта деятельность вызывала у Харгривза глухое, почти физическое отторжение, подкатывающее к горлу всякий раз, когда он позволял себе задуматься о подробностях. К близкому человеку мужчина даже не старался прививать отвращение, инстинктивно отделяя образ матери от её ремесла и не позволяя одному запачкать другое. Узнав историю её жизни позже, в подростковые годы, когда мозг уже был способен переварить подобное знание, не захлебнувшись в нём, мальчишкой сильно жалел её, пусть и ненавидел жалость как чувство, унижающее обе стороны. Ребёнком в то время, пока мать принимала клиентов наверху, сидел на первом этаже, играясь со свободными проститутками, которые видели в нём некую отдушину. Крошечный островок нормальности посреди их непростой жизни. Многие бедняги не могли иметь детей. Это делало маленького Пятого в их глазах чем-то вроде коллективного ребёнка, которого можно было тискать, баловать и учить всяким пустякам. Кто-то намеренно лишал себя возможности забеременеть, принимая горькие настойки и снадобья, а кто-то портил своё чрево из-за последствий работы; слишком частых беременностей, заканчивающихся плохо; болезней, которые здесь считались почти нормой. В любом случае, когда бесплодная Меллиса вдруг забеременела вопреки всем прогнозам и природе, это стало событием, взбудоражившим весь «дворец удовольствия» до самого основания. Даже владелица борделя снизошла из своего кабинета на чердаке, куда обычно никто не смел подниматься без особого приглашения, дабы кое-как заботиться о будущей матери, строго-настрого запретив подпускать к ней даже постоянных клиентов. Один мужик, упрямый и, кажется, действительно веривший в своё право на отцовство, твердил, что это он отец будущего ребёнка, а после хотел выкупить проститутку, предлагая суммы, от которых у многих округлялись глаза. Никто не знал, какая жизнь ждёт родительницу за пределами стен борделя, в мире, где на таких, как она, смотрят с презрением и брезгливостью. Потому даже самые крупные деньги владелица отвергала с отвращением на лице, чуя каким-то звериным нюхом, что ничего хорошего из этой затеи не выйдет. Скорее всего изверг знал о бесплодности женщины и верил в то, что рождённый ребёнок будет необычным, может отмеченным чем-то свыше. Ради этого чуда стоило рискнуть. А там хрен знает куда бы Пять попал, не прояви эта вредная баба твёрдость и не откажи наотрез. А, точно… Не Пять, а Эйдан. Это имя, которое ему дала самая взрослая женщина в борделе. Никто не посмел спорить, потому что старуха обладала авторитетом, не требующим подтверждений. Без понятия, что оно означает. Харгривз даже не углублялся в этимологию и не собирался этого делать, предпочитая оставить этот вопрос без ответа, как и многие другие. Старушку не выгнали даже тогда, когда она стала совсем немощной, так что женщина осталась следить за порядком и чистотой, ворчливо гоняя молодых девиц и следя, чтобы нигде не скапливалась грязь. В этом «дворце удовольствия» атмосфера была не такой удушливой и безысходной, как в других гадюшниках, где девочки быстро превращались в пустые оболочки с мёртвыми глазами. В этом месте все старались быть опорой друг другу, держаться вместе, словно пассажиры на утлой лодчонке посреди бушующего моря, где каждый новый день мог стать последним. Были и те, кто не хотел примыкать к своеобразной семье. Держался отстранённо и смотрел на остальных с холодным презрением. Таких насчитывались единицы. И часто такие смелые увядали первыми, сгорая изнутри быстрее, чем снаружи. Это было заметно любому, кто умел внимательно наблюдать. По утрам, сидя у камина и кутаясь в плед, пахнущий чужими духами, Пятый украдкой поглядывал на одиноких проституток, которые со скучающим видом глядели в окна, расчёсывая свои волосы гребешками медленными, почти заторможенными движениями. Им не разрешали сидеть на парадных рамах, выставляя себя напоказ прохожим, так что коротали они порой одинокие дни в изучении увядшего сада за окном, где даже цветы, казалось, сдавались под натиском времени. Он никогда не мог понять такую самозапущенность. Чистой воды добровольный отказ от борьбы, который выглядел почти противоестественным для того, кто сам привык цепляться за жизнь до последнего. Но возможно мужчинам не понять женщин, оказавшихся в подобных условиях, да и он сильно не лез никому в душу, предпочитая оставаться в роли наблюдателя, а не спасателя. Ему нравилось то, что его холят и лелеют, «носят на руках» и балуют сладостями, словно драгоценную игрушку. Жаловаться было действительно не на что. Он принимал эту заботу с молчаливой благодарностью ребёнка, который ещё не научился выражать чувства словами. А затем… Меллиса умерла. Событие раскололо привычный мирок на «до» и «после», оставив после себя звенящую, ватную тишину, в которой тонули все звуки. Не сказать, что Харгривз сильно горевал, заламывая руки и заливаясь слезами, но и холодного равнодушия, способного испугать окружающих, не было тоже. Пятый знал наверняка, что мать любила его и это знание грело даже спустя годы, как уголёк, спрятанный под слоем золы. Просто с раннего детства Меллиса готовила его к самым худшим исходам, тренируя в нём стойкость, как другие матери тренируют в детях вежливость или послушание. Знала, что её работа наполнена рисками. Каждый новый день мог оказаться последним, а ребёнок не должен остаться совершенно беспомощным перед лицом этого жестокого мира. Особенно её пугал факт выпада матки после родов, о котором ей поведала повитуха. Женщина годами жила с этим страхом, как с невидимой тенью за плечом. Вела себя скорее как друг, хороший приятель, с которым можно поделиться чем-то важным, очень редко — как мама. Этот подход в итоге оказался спасительным для обоих. Это позволило Пятому грустить по ней как о хорошем товарище, потому что, как он потом узнал на собственном опыте общения с другими, тоска по матери, настоящая, выворачивающая наизнанку тоска, намного сильнее, чем всё остальное, вместе взятое. Мужчина даже благодарен за подобный подход к… Воспитанию? Как это вообще правильно назвать, если слово «воспитание» кажется здесь слишком формальным и чужим? Квартирмейстер без понятия. Этот терминологический тупик его больше забавляет, чем раздражает. Редко навещая могилу родительницы, затерявшуюся среди десятков других на окраине кладбища, Пять либо молчит подолгу, вслушиваясь в шум ветра, либо напоследок шепчет тихое, почти невесомое «спасибо», прикасаясь двумя пальцами к надгробию так, словно хочет передать через холодный камень частицу своего тепла. Это был забавный жест из самого детства, когда мальчишкой Пятый начинал капризничать (к счастью плакать от голода, холода и боли ему практически не приходилось), то Меллиса тут же подходила к нему с усталым, но терпеливым выражением лица. Она угрюмо тыкала ему между бровей указательным и средним пальцем, надавливая ровно настолько, чтобы вызвать лёгкое недоумение. В свою очередь ребёнок мгновенно замолкал, впадая в состояние задумчивого спокойствия и недоумения. Всегда работало на нём безотказно, сколько бы раз она ни прибегала к этому приёму. Хитрая, предусмотрительная женщина, знавшая своего сына лучше, чем он сам себя знал. Остальные обитательницы борделя после заменили ему мать как смогли. В меру своих сил и возможностей, видя в нём не просто мальчишку, а личность, в основном пользуясь его даром на благо «дворца удовольствия». А вы как думали? Жизнь в этом месте никогда не была бесплатной. Каждый вносил свою лепту. Даже ребёнок, которому едва исполнилось несколько лет. Крупные деньги можно было спокойно тратить на сложное лечение и дорогие лекарства, а вот подворовывать на разных складах Пять был настоящий мастер, отточивший навык до автоматизма. Какое-то время он даже гордился этим, ощущая себя нужным и важным элементом сложного механизма, а затем это вошло в рутину. Такую же привычную, как утреннее умывание. Это очень помогло его «семье» продержаться на плаву в самые трудные времена. Дальше пришёл Диего. Ворвался в его жизнь внезапно, словно шторм, начиная свой сказочный рассказ о том, что он тоже избранный, что они с Пять одной крови и пора бы что-то кардинально менять в этой тухлой, беспросветной жизни. Бла-бла-бла. Красивые слова, от которых у маленького Эйдана поначалу загорелись глаза. А рассказывать о том, как его не хотели отдавать, вырывая подростка из рук незнакомца в буквальном смысле под женские плач и крики, вообще не хочется. Скучно и обычно. Слишком похоже на другие историй, которые он слышал или читал. Снова эти обозначения, ярлыки, попытки втиснуть живого человека в рамки придуманного сюжета. В его жизни всё шло как по сценарию дешёвой сказки, где по логике должно было победить добро и все должны были жить долго и счастливо, но видимо они были какими-то неправильными пиратами, свернувшими не на ту «страницу». Хоть что-то нестандартное в его биографии, маленькая, но ценная ложка дёгтя в бочке предсказуемости. В основном Пять был доволен тем, как сложилась его жизнь после ухода из борделя, а ещё острая, почти детская радость наполнила его тело до краёв, когда он смог отодвинуть в сторону своё старое имя, отложив его вместе с прошлым, дабы назваться такой благородной, ничего не значащей для посторонних цифрой. Ему было с высокой колокольни плевать на то, как на подобное реагировала серая масса, не способная понять подобного жеста и осуждающая то, что выходило за пределы её убогого понимания. Он не отказывался от своего прошлого, не перечёркивал его жирной линией, просто где-то глубоко внутри не особо хотелось… Вспоминать. Выуживать на поверхность то, что давно должно было остаться на дне. Это как пятно на репутации, не слишком заметное, но всё же существующее. Он предпочитал не пялиться на него без лишней надобности. Мужчина был счастлив, насколько вообще может быть счастлив человек с его прошлым. Внутри стояла неясная преграда, заставлявшая иногда замедлять шаг и задумываться. Мужчина разберётся с этим позже, когда найдётся свободное время и подходящее настроение. Именно так он оправдывает себя каждый раз, уходя с кладбища и даже не оборачиваясь на могилку Мелиссы Галлахер, чьё имя ветер давно почти стёр с дешёвого камня до нечитаемости. Всё шло просто отлично. Это «отлично» было настолько полным, объёмным и настоящим, что Пятый иногда ловил себя на мысли, будто жизнь наконец-то решила расплатиться с ним за все авансы, выданные страданию в прошлом. Будни на корабле нравились ему невероятно, проникая под кожу солёным ветром, запахом дерева и ощущением нужности, которое он не спешил анализировать, чтобы случайно не спугнуть. Когда Пятый только пришёл на борт, Бенджамина и Вани ещё не было. Команда состояла из четверых человек, не считая его самого. Были Диего, Лютер, Эллисон и Клаус — Первый, Второй, Третья и Четвёртый. Каждый со своим характером, своими странностями и своим даром, который они носили кто с гордостью, кто с обречённостью. Ну а мужчине-то что с того? Разницы никакой, главное уберите из головы напоминания о прошлом, вытряхните их, как вытряхивают песок из сапог после долгого перехода, и всё наладится! Первые месяца три новый член «семьи» (как же ему везёт вступать в различные семьи, ей-богу, словно сама судьба решила сделать из него коллекционера родственных уз) вёл себя настороженно, напоминая дикого зверька, которого силой запихнули в новую клетку. Он не особо общался со всеми, предпочитая держаться в тени и наблюдать исподлобья. Даже ел позже остальных, в обществе одного лишь Диего, который в одиноком трюме разбирал пожелтевшие пергаменты, щурясь в тусклом свете масляной лампы. На тот момент корабль у них был совсем не большой, уступающий нынешнему раза в четыре, так что просторной и собственной каюты для работы Первый не имел и делил пространство с картами, сундуками и вечным сквозняком, гуляющим по углам. Привыкший к повышенному вниманию, которым его щедро одаривали в борделе с самого рождения, Харгривз поздно и довольно болезненно осознал, что на корабле находятся такие же люди с силами и никто не собирался старательно находить к нему подход, чтобы «вытирать слюнку у рта», словно заботливая нянька. Ну, это он так, образно выражается, утрируя, чтобы ярче передать собственное тогдашнее потрясение. Всякий неизбежно привыкает к восхищению, когда тебя окружают им с колыбели и воспринимают как маленькое чудо, не требующее оправданий. Это уже позже квартирмейстер начал тренировать не только своё тело, доводя его до хищной, пружинистой готовности, но и разум, планомерно дрессируя внутреннего зверя от капризного поведения детсадовца до сдержанной, ледяной угрозы грозного стража, который не нуждается в аплодисментах. Отметив про себя с некоторым изумлением, что никому на корабле нет ровным счётом никакого дела до того, насколько Пятый отстранённый и холодный, пират поначалу даже испытал некое подобие вины и стыда, кольнувших его изнутри тонкими иглами, но быстро отмахнулся от этих чувств, словно от докучливых насекомых, начиная постепенно, шаг за шагом вливаться в новое, незнакомое общество. И вот тогда, стоило ему приоткрыться хотя бы на ширину ладони, все с неожиданной охотой начали общаться с ним, делясь подробной информацией о своих дарах и беззлобно подшучивая над его привычкой хмуриться. А после, вечерками, под бутылочку хорошего рома, каждый наперебой показывал трюки, не относящиеся к чему-то серьёзному и боевому, а существующие исключительно ради забавы. Пять, конечно, знал кто чем обладает со слов Диего, который ещё при первой встрече обрисовал ему общую картину, но тогда же он просто слышал сухие факты, а не видел всё это воочию. Было невероятно забавно наблюдать за тем, как Первый, ловко регулируя столовые приборы в воздухе при помощи своей силы, пародировал размашистые силуэты Клауса, который под хорошим градусом с радостью позировал, принимая самые нелепые позы и ничуть не стесняясь. Лютер же, ничуть не напрягаясь и даже не сбив дыхания, прямо перед изумлённым Пятым взял на могучие плечи по две пушки титанового веса каждая и пронёс их через всю палубу, будто это были не орудия смерти, а пара мешков с тряпьём. Пять знатно обосрался от увиденного, потому что одно дело слышать про невероятную силу, а другое — наблюдать её в паре метров от себя, когда половицы жалобно скрипят под грузом! С таким товарищем шутки действительно плохи. Мысль о том, чтобы когда-нибудь оказаться с ним по разные стороны баррикады, моментально захлопнулась в голове, как крышка тяжелого сундука. Но после, понаблюдав за гигантом подольше, он убедился в том, что Второй очень милый и добрый даже до какой-то трогательной глуповатости. Это ничуть не портило общую картину, а скорее добавляло ей своеобразного шарма. Эллисон заставляла непроизвольно приподнимать уголок губы в скупой усмешке каждый раз, когда Диего, категорически не согласный с командой по поводу маршрута, начинал упрямо гнуть свою линию и доказывать, что его вариант единственно верный. Тогда-то он, юноша из аристократии, выросший на книгах и теориях, смыслил только в поверхностной географии, почерпнутой из дорогих атласов. Понятия не имел о реальных течениях и рифах. Это не значит, что Первый не стал отменным капитаном впоследствии и не научился хорошо управляться с различными картами, нацарапанными простым народом с острова Тортуги на обрывках кожи и бересте, но поначалу его самоуверенность изрядно веселила окружающих. Когда мужчина начинал подчиняться «сестре» под действием её дара, это выглядело до абсурдного забавно, ведь пока язык продолжал упрямо отнекиваться и выдавать гневные тирады, его собственные руки, предательски подрагивая, уже крутили штурвал в противоположную сторону, повинуясь чужой воле. Когда дело наконец дошло до Четвёртого, то Пятый постарался аккуратно выловить парня с самого утра, пока тот ещё пребывал в приподнятом, лёгком настроении и не успел нагрузиться ни ромом, ни мрачными мыслями. Клауса откровенно удивила такая личная, почти интимная просьба от «брата», потому что со стороны казалось, будто эту неприступную крепость, которая улыбнётся лишь смерти в лицо (да и то не факт), вообще ничего не волновало кроме собственных целей и благополучия. В итоге то, о чём попросил мужчина, несвойственно сбивчиво подбирая слова и глядя куда-то в сторону, оказалось самым невинным и трогательным на всём белом свете. Он хотел поговорить с матерью, ну или на крайний случай просто увидеть её. Хотя бы на пару мгновений, дабы убедиться, что с ней всë в порядке. Звучит смешно, но это действительно было озвученно юным квартирмейстером. И тому, и другому исходу пират был бы искренне рад. Клаус безошибочно считал эту уязвимость, спрятанную под слоями напускного холода. Четвёртый не только помог, проведя свой спиритический ритуал со всей возможной серьёзностью, но и никому не рассказал об этом, сохранив тайну навсегда, за что Пятый был ему благодарен без лишних слов. К слову, когда Клаус по ошибке закрыл Харгривза в какой-то тёмной комнатушке, перепутав её с кладовой для парусины, то на тот момент юный шкет знатно охуел, увидев перед собой какого-то гигантского полупрозрачного мужчину, выдыхающего клубы густого дыма и приветливо машущего ему ручищей размером с лопату. Ему до сих пор помнится, как кисти, предательски задрожав, пытались судорожно выудить из-за пояса рапиру, пока он лихорадочно соображал, не померещилось ли ему и нужного ли призрака для него призвали? Клаус же мигом засуетился, пытаясь вытолкнуть напуганного обратно в коридор, рассыпаясь в извинениях перед Герцогом. Видимо это как раз таки было имя великана, обитавшего на границе миров и явно не собиравшегося причинять вред. И почему он раньше ни разу не видел этого здоровяка на корабле, хотя тот походу обитал здесь постоянно? Или нет? Такую монументальную персону сложно не заметить, даже если очень стараться. Запах табака, чеснока и роз, густой и терпкий, показался ему смутно знакомым, вызывая из глубин памяти что-то неясное. Он даёт ногу на отсечение, что слышал этот… Аромат… Несколько раз ранее в разных уголках судна, но никак не мог понять, откуда именно он исходил и почему казался таким узнаваемым. Видимо вот откуда. Из этого прокуренного угла, где обитал странный гигант. Но тогда, решительно забив на все расспросы и возражения Пятого, Четвёртый всё же буквально всунул «брата» в другое, правильное помещение, явив перед ним во всей красе призрака Меллисы. К такому повороту новоиспечённый пират оказался абсолютно не готов, потому что одно дело слышать о призраках, а другое столкнуться с ними нос к носу в замкнутом пространстве. Как в сказках, честное слово, до зубовного скрежета похоже на дешёвый роман! Снова эти сказки, мать вашу, преследующие его по пятам с самого детства! Ничего путного они тогда не обсудили, потому что слова застревали в горле, как рыбьи кости, а воздух сделался густым и вязким. Парень молча слушал то, как мать гордится им, как ей хорошо и спокойно в том месте, куда она отправилась после смерти, и, завидев подступающие слёзы на глазах кое-как сдерживающегося сына, она вдруг подалась вперёд и легонько ткнула ему между бровей пальцами точь-в-точь как в детстве. Харгривз в очередной раз впал в глубокое, спасительное недоумение, потому что давно позабыл, когда последний раз ему кто-то так нагло и бесцеремонно тыкал в голову, сбивая с мысли. Она тихо хихикнула, почти неслышно, а после сказала, что слёзы испортят его замечательный образ хмурого и сильного квартирмейстера, который на тот момент Пятый так старательно из себя строил. Это была первая и пока что последняя встреча пирата с матерью, которой он остался немного недоволен, перебирая потом в голове каждую деталь. Мужчина никак не предполагал, что разговор и эмоции пусть и будут трогательными, но окажутся такими… Обычными. Клише. Да ёбаный Кракен, что же это за повседневная комедия, преследующая его по жизни, куда ни плюнь! Это проклятое наречие застряло у него в горле, как колючий ком, не желая проглатываться. Обычно, обычно, обычно! Плевать хотелось на это слово с высоты грот-мачты! Но что уж там поделать, если правда, какой бы горькой или, наоборот, до абсурда простой она ни была, остаётся правдой. От неё не убежишь даже во времени. Буквально выпав из тёмной комнатушки на подгибающихся ногах, Пять что-то невнятно пробубнил Клаусу, который, не проронив в ответ ни единого слова, удивлённо таращился в спину стремительно удаляющегося члена экипажа, исчезающего в полумраке коридора. В ту ночь он не сомкнул глаз, всё ещё поражённый до глубины души тем, что смог увидеть покойника, самого настоящего! А не плод больного воображения или пьяного бреда. Казалось, что он даже ощущал присутствие матери некоторое время. Её тихое, ненавязчивое тепло, разлитое где-то рядом, что вполне могло быть чистейшей правдой, ведь Четвёртый предупреждал о подобном эффекте заранее. Если покойник пришёл откуда-то издалека, а не бродил всё это время рядом, то он может задержаться, цепляясь за мир живых тонкими, почти неощутимыми нитями. Так что, грубо говоря, вечер прошёл не в одиночку, если можно выразиться именно так. Шли года. Размеренно и неумолимо, как бьётся о борт волна за волной. В команду постепенно подключилось ещё двое, дополнив собой разношёрстную палитру характеров и даров. Бенджамин и Ваня. Шестой и Седьмой, замкнувшие причудливый круг. Парни поначалу были достаточно скромными и тихими по сравнению с остальными, уже успевшими притереться друг к другу и обрасти общими шутками, но опять же, это никак не портило общий вид команды. Скорее вносило в неё недостающую прежде глубину. Бена поначалу немного побаивались, поглядывая на него с опаской, когда он впервые показал свою способность. Да и парнишка сам скорее стыдился своей способности, считая её чудовищной, нежели был горд или хотя бы спокоен, а вот Ваня, как вскоре стало понятно, до конца не осознавал, чем именно владеет и насколько разрушительная сила дремлет внутри него, так что доучиваться и осваивать контроль ему пришлось под бдительным надзором новой семьи. В любом случае огромная, пугающая пародия на Кракена, живущая в Шестом, и способность Седьмого преобразовывать вибрации звука в чистую, сокрушительную энергию решили оставить как сладкое под конец. Бережно припрятанный козырь в рукаве, чтобы вывозить самые трудные битвы неожиданными трюками и переворачивать ход сражения в последний момент. Так и появилась команда пиратов Харгривз, сколоченная из осколков разных судеб и спаянная чем-то большим, нежели просто общая цель. Фамилия изначально принадлежала Диего. Звучная и благородная. А так как он первым начал поиски таких же невероятно одарённых ребят по всему свету, выдёргивая их из привычной жизни, то именно он и встал у руля в качестве капитана, приняв на себя эту ношу. Никто особо не спорил с этим решением, потому что, во-первых, право первопроходца никто не отменял, а во-вторых, быть главным задача далеко не из лёгких. Желающих взвалить её на свои плечи среди команды не нашлось. Всё было в порядке. Это «в порядке» ощущалось почти как настоящее чудо, в которое до сих пор не верилось. Действительно. Об их подвигах теперь судачили в каждом портовом кабаке на Тортуге, приукрашивая детали до откровенных небылиц, а сами они сделались желанными гостями на многих приёмах, где от обилия позолоты, фальшивых улыбок и душного аромата дорогих духов было комфортно в основном лишь Эллисон и Диего, потому что они происходили из подобных рядов и с детства знали, под какую трель светской беседы правильно подавать руку для поцелуя. В такие вечера Лютер, Клаус, Пятый, Бен и Ваня предпочитали ускользать подальше от накрахмаленных воротников и проводили время у самого моря, растянувшись на ещё горячем после заката песке, разговаривая обо всём на свете и попивая отменное сливочное пиво, которое приятно холодило горло, оставляя на губах сладковатую пену. Все точки над «И» расставили татуировки, которые Варана с огромным удовольствием выкалывала у каждого, порой тихонько хихикая, потому что каждый из них по-своему, совершенно непредсказуемо реагировал на боль: кто-то шипел сквозь зубы, кто-то закатывал глаза к потолку, а кто-то и вовсе засыпал под мерное жужжание магической иглы. Странно было наблюдать, как по твоей коже порой движется рисунок, который ты ещё и контролировать можешь. Он то расплывался туманным пятном, исчезая без следа, то проявлялся вновь, стоило только сосредоточиться и мысленно позвать его обратно. Нет, ну серьёзно! Вы где-нибудь до этого видели, чтобы человек мог по желанию скрыть тату, а затем вернуть его на место? Чудеса, да и только, и чудеса эти стали частью их повседневной жизни. Моментов, которыми дорожил Харгривз, становилось всё больше, и каждый новый день добавлял в его внутреннюю копилку что-то тёплое и забытое. Мужчина стал другим человеком. Это не было громкой фразой, брошенной ради красного словца. Обычно так говорят, когда заменяют в себе что-то одно и невесомое. Какую-нибудь мелкую привычку или манеру речи, но зато какая гордость играет в таких людях, каким самодовольным блеском загораются их глаза! Пять был не из таких ничтожеств и менять только пустяки не собирался. Он выстроил себя сам, кирпичик за кирпичиком, безжалостно отсекая то, что мешало, и бережно сохраняя то, что грело. Окружил себя тем, что приносит реальную пользу и доставляет удовольствие, так что да, квартирмейстер стал другим человеком в самом глубоком, настоящем смысле этого слова. Именно осознание этой глубокой перемены ударило сильнее всего, когда привычный мир покачнулся и дал трещину. Юные пираты впервые столкнулись с Джонсом. Столкновение обернулось катастрофой. Чёртов поганец унёс с собой одного из членов команды, а именно Эллисон, вырвав её из их рядов с той жестокой небрежностью, с какой штормовой ветер срывает парус. Третья боролась за свою свободу до самого конца, когда мертвецы обхватили её со всех сторон своими холодными, склизкими конечностями, а Дейв противными мёртвыми руками, от которых разило сырой землёй и тленом, залез к ней прямо в глотку, доставая изнутри что-то маленькое, но ослепительно яркое. Позже они узнают, что внутри каждого есть бусина, волшебная бусина. За такими бусинами Джонс охотится, как обезумевший коллекционер. Девушка брыкалась, хрипела, пыталась вырваться из липкого плена мёртвых пальцев, но было уже поздно. Секунды растянулись в мучительную вечность. Из-за внезапной и сильной атаки юная команда пиратов растерялась, начиная работать не сообща, а каждый сам по себе, в слепом отчаянии размахивая оружием и только мешая друг другу. Больше всего себя винил Диего, который потом не вылезал из своей, ставшей вдруг слишком просторной и гулкой каюты днями напролёт, отказываясь от еды и разговоров. На тот момент Клауса уже запрягли своеобразной работой услужливости людям, так что денег хватало с лихвой, но этот звон монет совершенно не радовал. Больше ничего не радовало. Все начали понемногу отдаляться друг от друга, замыкаясь каждый в своём горе и будто забывая, что рядом есть те, кто чувствует ту же самую боль. Смерть сестры сильно подкосила даже, казалось бы, саму материю их жизни. Новый корабль, который начинал скрипеть при каждом дуновении ветра гораздо сильнее и протяжнее, чем обычно, словно плакал, скорбя вместе со всеми. Пять в тот момент примерно понял, что именно пытались объяснить ему те редкие знакомые, кто переживал смерть родителей. Потерять Эллисон было ужасно, потому что Харгривз впервые за долгие годы сделал то, чего не делал с самого детства. Он привязался к ней как к действительному члену семьи, пустил её в то потаённое место в груди, которое всегда оберегал броней. Теперь это ударило по нему ужасно нелепо, как удар тупым ножом в спину от того, кого не ждал. Что за оплошность? Как можно было допустить ошибку, которая смогла ударить сзади с такой сокрушительной силой? Потеря Третьей на корабле стала действительно ужасной ношей, которая расползлась свинцовой тяжестью по плечам каждого. В тот момент сердце, казалось, разорвётся от накопившейся боли, не выдержит и лопнет, как перетянутая струна. Но как обычно бывает (да твою ж) — раны постепенно затягиваются, боль притупляется, а острота утраты сменяется тупой, ноющей пустотой. Мужчины сплотились, стали ещё ближе друг к другу, что снова напугало Пятого своей непредсказуемостью. Наверное, терять любимых братьев не так больно, как терять любимых женщин. Кого именно? Мать и «сестра» явно входили в эту категорию. Вперёд ногами.…
Ха-ха. Смешно. Проехали.
Тогда же мужчина задумался о том, что ему катастрофически, фатально не везёт, потому что все окружающие его женщины постоянно то страдают, то умирают, будто он сам носит на себе невидимое проклятие. Нет, звучит действительно как приговор или злой рок, вынесенный кем-то свыше! Как же тогда завести семью, если вдруг карьера пирата наскучит и захочется осесть на суше, в тихом доме с видом на гавань? Вопрос сложный, даже почти неразрешимый. Харгривз просто решил идти дальше, не обращая ни на что внимания, стиснув зубы и глядя прямо перед собой, если бы не одно но. Огромное, раздражающее по началу, ворчливое и язвительное НО, которое вторглось в его жизнь без спроса. В тот день квартирмейстер был особенно недоволен своей работой, потому что ему предстояло по своей же инициативе перебрать пару тяжёлых стопок пергамента, дабы сверить все существующие координаты, порой вписывая на поля размашистые правки, а также дочертить кое-какие моменты, так как копий накопилось до безобразия много. Часть этих карт можно было бы продать, ведь то, что не нужно, приносит звонкую монету в портовых лавках. С точностью у Пятого всё было в полном порядке. Мужчина идеально владел углём в своих руках. Линии выходили тонкими и чёткими, так что за своеобразные, мастерски выполненные карты можно было бы выручить приличные деньги. И вот, когда он грозно ступал по коридору, ощущая, как под сапогами поскрипывают половицы, в пирата буквально влетает Шестой, сразу начиная сбивчиво извиняться за свою неуклюжесть. Мужчина не обратил на это особого внимания, потому что брат частенько витал в облаках и мог споткнуться даже о собственную ногу на абсолютно ровном месте. Выждав, пока Бен наконец-то перестанет рассыпаться в извинениях, Пятый услышал то, отчего его сердце застучало намного сильнее и тяжелее, гулким набатом отдаваясь в ушах. Шпион? Недруг? Кого могли послать в бочке и кто додумался до столь наглого способа пробраться на борт? И запрятали незваного гостя так хорошо, что никто из экипажа и в ус не дул! Мдам, Пятый всегда был категорически против расширения экипажа, потому что новые люди означали новые риски, но на корабле нужны были рабочие руки, да и невероятно преданных ценителей деяний Харгривзов нашлось немало, так что теперь на борту обитало не семеро человек, а тридцать две души. В любом случае никто из этих олухов не додумался проверить бочки с рыбой! Какой ужас! Что за вопиющая безалаберность творится на судне, пока он корпит над бумагами?! Это вывело в тот момент мужчину из себя, честное слово. Он почувствовал, как внутри закипает знакомая холодная ярость! Но когда они вошли в помещение, то увидели лишь нелепо брыкающуюся девушку, на лице которой был написан дичайший, почти животный ужас, застывший в широко распахнутых глазах. Ну конечно, прекрасно знает, что её ждёт теперь, когда её обнаружили! И на кого, интересно, работает эта жалкая лазутчица? Слова вырвались сами по себе, резкие и твёрдые, как выстрел: — А это ещё кто, — стальной, даже серьёзный голос прозвучал откуда-то изнутри, из самой глубины груди, ещё больше пугая девчонку, которая замерла на месте, испуганно дрогнув плечами. — Не знаю… Не думаю, что капитан Диего заказывал бочки с рыбой, сюрприз которых заключался в девушке внутри, — как-то отрешённо протянул Шестой, задумчиво поглядывая на незнакомку, а затем забавно выдал, склонив голову набок, — Может, капитан решил порадовать нас? Пять отлично отличил усмешку от действительного вывода, так что позволил себе лишь хмыкнуть глубоко внутри, не подавая виду. Незваный гость тут же как-то напугано глянула в их сторону, пытаясь удержаться на руках, судорожно опираясь на скользкие края бочки. И что за поза такая нелепая? Она как будто боится не их, а сидеть в этой проклятой бочке, потому и выбирает максимально странные позы ожидания, балансируя на грани падения. — Не думаю, что на борту он бы потерпел проститутку, — прошипел Харгривз, потому что ему уже хотелось побыстрее разобраться с этой слабой женщиной, у которой от напряжения откровенно дрожали руки, хотя держалась она от силы секунд двадцать. — «Слабая» Мысль проскочила совсем неожиданно, нагло вторгшись в ход его размышлений. Почему он вообще хоть как-то обозначил характеристику незнакомке, выделив её из толпы других непрошеных гостей? Видимо вид жалких персон уже на автомате вынуждает его чувствовать брезгливое отторжение. Бред. — Вы где тут проститутку увидели, вы, совсем больные?! — злостно прошипела женщина, но её голос дрожал от смеси страха и возмущения. В следующий момент она резко выскользнула из бочки, проехав немного на пятках по мокрым доскам из-за рыбьей смазки. Пятый выгнул бровь, выражая крайнюю степень скептического интереса, пока Шестой просто прыснул от смеха, задумчиво почесав затылок. Одежда на этой персоне была… Странная. Необычная до такой степени, что мозг отказывался сразу классифицировать увиденное. Харгривз никогда не видел ничего подобного за все годы странствий по самым далёким портам. — Я вам щас такую проститутку покажу! Сами вы..! Проституты блин! — Вы только посмотрите как просвечивает её рубаха, — констатировал Бен, скорее недовольный подобным непотребным видом женщины перед ним, чем заинтересованный. Ещё бы, что за странная обувь красовалась на её ногах? Слишком яркая, вызывающе открытая, совершенно не пригодная для морской жизни. Рубашка просвечивает ещё какой-то кусок ткани на теле, который, слава Кракену, хоть как-то прикрывает женские прелести, не давая зрелищу скатиться в полную непристойность. Именно на подобном высказывании брата, брошенном вскользь и с толикой брезгливого недоумения, началась беда, которая позже разрослась внутри Пятого до масштабов настоящей катастрофы. Мужчина сразу, каким-то звериным чутьём, ощутил подвох, который пока не мог облечь в слова. Нет, то, что женщина, якобы, из другого мира, имело место быть. Сама эта мысль не казалась такой уж безумной. У него на теле движется татуировка, живущая своей волей, чего уж там говорить о более причудливых устройствах мироздания. Если мужчина умеет передвигаться сквозь пространство и время, разрывая саму ткань реальности, значит, чисто теоретически, можно перемещаться и в другие миры, просачиваться сквозь невидимые границы, о существовании которых обычные люди даже не подозревают. Но это уже казалось чем-то более сложным, пугающе непостижимым. Тем, что предстояло принять не просто как факт, а как головокружительную, почти непереносимую возможность. Квартирмейстер постоянно держался в напряжении, каждую секунду ощущая, как внутри натягивается невидимая струна, ведь в его окружении наконец-то появилось что-то действительно необычное, выбивающееся из привычного ряда опасностей и приключений. Оно приятно не удивляло и не вызывало радостного, щекочущего нервы любопытства, как новый порт или редкий артефакт. По началу внутри Пять ощущал скорее больной интерес и колючую настороженность, которые неизбежно выливались в агрессию, постоянно раздражающую новую персону и заставляющую её то и дело бросать на него обиженные, недоумевающие взгляды. Это даже немного ранило, но квартирмейстер не мог заставить себя заткнуться. Хотелось дать себе пощёчину прямо на глазах у девушки. Хот... Почему он вообще об этом думал? Вот ещё! Унижаться перед какой-то женщиной!***
— Давай прекратим наши отношения. Я не хочу видеть тебя рядом с собой. Слова упали в тишину, как камни в глубокий колодец. Прохладная и влажная тряпочка выпала из ослабевших пальцев Вивиан, когда та, раскрыв рот, хотела положить её на горячий лоб своего любимого мужчины. Поменять старую на свежую, как она делала последние три дня, не смыкая глаз и борясь за каждый градус его температуры. Тряпочка шлёпнулась на пол с каким-то до отвращения жалким звуком. По комнате поплыл запах травяного отвара, смешанный с повисшим в воздухе неверием. — Что..?
Примечания:
Жду вас в комментариях, любимки мои ненаглядные
