Ставка

      

9

             Хотелось спать, я был разбит и оглушительно, до хрустального звона, трезв. Ничто не притупляло чувств, окружающее воспринималось болезненно резко; без пыли мне было никак не сгладить острые углы и нечем смягчить мрачные краски. Лучше уж всегда быть слегка под кайфом! Зато, возможно, так я смогу угадать реальность под наслоением мороков, заполоняющих это место?       Продолжая чувствовать себя дезориентированным, слишком долговязым и несуразно длинноногим, я выглянул из двери и покрутил головой. Как и в начале вечера, я осознавал, что выходок Вокса можно не опасаться — без приглашения на вечеринку и телевизоров в прямой видимости — но уборные навевали паранойю.       Не спросив моего мнения, они с Валентино достигли компромисса. Башка не должен был больше вторгаться в моё сознание, в обмен я не мог ему отказать. И если ему становилось скучно на очередном светском рауте, он не давал мне прохода, стараясь подкараулить и зажать в укромном уголке. Одна из миллионов мелочей, составляющих мой ад.       Выйдя в коридор, я прислушался к ощущениям и, ступая всё уверенней, последовал за тугим натяжением струн. Бесшумно и плавно остановился в чуть приоткрытых двойных дверях, стараясь не выдать себя даже движением воздуха.       Я думал, что возвращаюсь в тот же зал, но антураж внутри оказался другим. Сотни свечей мерцали на каждой мало-мальски подходящей поверхности, старинный граммофон размеренно вращал пластинку и изливался лиричной мелодией через внушительную золочёную трубу. Гобелены, портреты и сложные каллиграфически выведенные сигилы украшали облицованные деревом стены. Изящные люстры свисали на цепях с тонущего во мраке потолка, выдержанные в едином элегантном стиле диваны, софы, козетки, конфиданы и пате кружками собрались вокруг столиков в островках уютного рассеянного освещения.       Цыплятки Дворца Плоти во всём распутном великолепии скучали и развлекали себя, рассевшись тут и там. Я замер, задумчиво разглядывая этот милый вертеп. Не каждому было бы позволено притащить на светский вечер хотя бы одну шлюху; Валентино сопровождала чёртова дюжина — если считать и меня. Принца так интересовали шлюхи, или ему было что-то нужно от босса?       Больше всего света давал огромный, в мой рост, камин, и из его зева волнами распространялось тепло. Рядом на изящных козетках полулежали Валентино и принц Столас. Их длинные тени протянулись через ползала, на столике и по полу вокруг были живописно раскиданы раскрытые фолианты в кожаных переплетах, несколько игральных досок, фужеры и закуски. Под рукой у каждого стояло по маленькой кофейной чашечке.       Я принюхался, словно надеясь уловить бодрящий запах свежезаваренного кофе. Они казались расслабленными и довольными, ведя непринуждённую беседу, Валентино выпростал из-под мехов ступню и чуть покачивал ею в воздухе. Пятка, затянутая в сетку чулка, гипнотизирующе ныряла в задник туфли и выскальзывала наружу.       Он казался на своем месте в этом окружении. Это то, о чём он мечтал? Будет ли он счастлив, вечер за вечером коротая здесь вечность? Я так не думал.       — …Я устрою вам знакомство. Право, это не будет стоить мне ровным счётом ничего. Но вот библиотека… — Принц повёл рукой с зажатым между пальцами бокалом, и что-то тёмно-бордовое, вязкое настолько, что даже не липло к стенкам, медленно перекатилось за стеклом.       Я сделал один неуверенный шаг, антенны дрогнули и навелись на меня прежде, чем оба подняли головы.       — Кексик! — Обрадовался Валентино. — Где ты пропадаешь?       Я смотрел на него с опаской, ища признаки недовольства. Ушёл я не слишком красиво, и он вполне справедливо мог считать, что я подпортил впечатление от вечера.       Босс поднялся и пересёк зал стремительно, будто летя на крыльях бури. Его запах смешивался с запахом алкоголя и, похоже, он по-прежнему был навеселе. Лицо склонилось надо мной, жёсткие пальцы ухватили за щеку.       Мгновение он просто разглядывал меня, и в глазах плескалось удовольствие. Улыбнувшись с подкупающей нетрезвой искренностью, он принялся трепать меня за щёчку, как маленького ребенка. И я был счастлив, как ребенок, только испытывал сильное смущение. Как в детстве, с пьяненьким отцом — было и лестно, и стыдно, когда тот тискал нас, не делая разницы между мной и сестрой, гордясь нами одинаково — до того, как я превратился в сплошное разочарование.       Было больно, щека немела. Пальцы сжимались всё сильнее, обуреваемые желанием отщипнуть от меня кусочек, и я смиренно терпел, прекрасно понимая и разделяя эту сокрушительную нежность. Редкостный гурман, Валентино ловил и оценивал легчайшие оттенки вкуса, пробуя мой запах не только обонянием, но и чувствительными рецепторами на коже и антеннах. Он любил ядреный наркотический коктейль, бурлящий обычно в моей крови, но чистым, не приправленным пылью и кокаином, я ударял в голову, словно жидкий огонь.       Это нахлынуло волной и завертело обоих. В ушах загудело от тока крови, зубы сжались от желания впиться в него в ответ; мы, замерев, прожигали друг друга голодными многообещающими взглядами. Если бы сейчас я проявил чуть сексуальной агрессии, подставил ему шею, или впился пальцами в манто, или просто щёлкнул зубами — мы бы трахнулись. Как в первый раз, забыв про зрителей, рыча, быстро, грубо, с кровью — чтобы пух и перья полетели.       Вот он, наш маленький грязный секретик, его слабость. Он не может устоять передо мной. И, пока была возможность, я упивался своей ничтожной, ни к чему хорошему не ведущей властью над ним.       Мы так и не шевельнулись, и момент, когда я мог крутить им как хотел, миновал. Я моргнул не без облегчения, обрывая затянувшуюся игру в гляделки. Валентино нехотя разжал пальцы, и совсем онемевшую щёку начало отчаянно жечь. Смогу ли я замазать расплывающееся вишнево-розовое пятно кровоподтёка?       — Моя главная ценность! — Сказал он гордо и излишне громко. Сердце замерло. Редкие комплименты он говорил наедине, если только не расхваливал меня перед очередным богатеем.       — Что ты несёшь! — Смущённо шепнул я, изображая умильную улыбку и млея в душе. — Ты бы никогда не сказал такое на людях, если бы был трезв.       — Поэтому я говорю это сейчас. — С непрошибаемой пьяной логикой парировал он.       Нижняя рука подхватила меня под зад, оторвав от пола, остальные тесно прижали к себе, утопив в мехах манто. Ребра сдавило так, что изо рта вырвался тихий жалобный всхлип.       Подбородок уютно лёг на его плечо, и я обмяк, на мгновение смежив веки. Внезапный короткий момент близости, которого мне так не хватало — уже безо всякого сексуального контекста. Мне недоставало ласки, хотя бы словесной, но он не был бы собой, если бы часто раскрывал рот. Я был рад такому проявлению чувств, потому что всё сильнее сомневался, что он нуждается во мне; год за годом оставался при нём и носил во рту его клык, и всё равно сомневался. Слишком часто я чувствовал, что потерял шанс построить что-то сам, когда отдался на волю чужого неведомого колдовства, и что теперь мы просто разрушаем друг друга — каждым прикосновением, каждым действием, каждой разлукой.       Открыв глаза, я встретился с внимательным прищуром принца. Он всматривался в нас очень сосредоточенно, похоже, прекрасно видя натяжение нитей, связавших нас воедино, и не успел скрыть тлевшую во взгляде зависть. Несмотря на свое великолепие и положение в адском обществе, он был одинок, ища той же близости.       Забавно иметь то, к чему стремятся другие. Паршиво, что это оборачивается совсем не тем, чем мечталось. Столас оказался гораздо человечнее, чем многие из тех, кто прежде были людьми; я и не думал, что таким, как он, это может быть нужно. Может, ему стоило бы поискать пару в своем окружении, а не заглядываться на мёртвого сутенёра и его шлюх?       Мы с пониманием глядели друг на друга несколько долгих мгновений, и одновременно отвели глаза.              

10

             Валентино чуть ослабил хватку, позволяя вздохнуть. Я обвил его руками, ластясь и не желая отпускать, и закинул ногу на талию, растянувшись, как в красивой фигуре танго. Под моё хихиканье он провальсировал обратно к камину, опустил меня на мягко поддавшееся сидение и уселся рядом. Спустя мгновение он уже отвлёкся, вернувшись к прерванному разговору:       — Так что бы тебя устроило — в обмен на доступ к библиотеке?       Принц поразмышлял, неторопливо покачивая головой.       — Обмен меня не интересует, а вот развлечения… Раз мы сошлись в правилах, может, сыграем? — Он указал на массивную игральную доску. Она была старой, рассохшейся и много повидавшей, поле расчерчено линиями на многочисленные треугольники. — Всё или ничего… Только что ты можешь поставить на кон?       — У меня вряд ли найдется что-то равноценное. — Развёл разом четырьмя руками Валентино и рассеянно приобнял меня ближайшей нижней. — Ты собирал её веками.       — Тысячелетиями. — С каплей снисходительности поправил Столас.       — Предложить тебе «то, чего дома не знаю»? — Широко улыбнулся Валентино, и его клыки были окрашены красным.       Я с кротким обожанием уставился на него, прижавшись к теплому боку и зарывая пальцы в пушащийся нежный мех манто. Разве не трогательно, что он пришёл к таким же выводам о природе принца, как и я?       Столас рассмеялся, манерно отмахиваясь от него моим веером:       — Это годилось для мира живых — чтобы заполучить души, жизнь, et cetera некрещёных младенцев …. А с тех пор, как сказки начали печатать — и вовсе утратило актуальность.       Потянувшись к нам, он игриво пробежался пальцами по руке Валентино и словно бы погрустнел:       — Равноценность не играет роли. Важно, чтобы это было дорого для тебя.       Он замер в задумчивости, с костяными щелчками постукивая веером по клюву, и чуть кивнул в мою сторону:       — Пожалуй, ты можешь поставить его.       Глаза хищно прищурились, на мгновение маска пьяного повесы спала с лица, явив мне, насколько он пугающе собран. Я бросил взгляд на Валентино. Тот, похоже, правда был подшофе и не чуял подвоха. Я не стал даже пытаться привлечь его внимание — не сомневался, что он не станет слушать.       — Ничего необратимого. — Продолжил принц, будто бы извиняясь. — Так же, как невозможно обеспечить другому доступ к книгам навечно, так же я не могу лишить тебя его общества навечно. Мы обговорим все рамки. Но если для тебя это слишком много…       Валентино, излучая благодушие, прервал его осторожные реверансы:       — О, так моя куколка тебе нравится! Он сделает всё, что ты захочешь.       Принц не слишком заинтересованно пожал плечами.       — Не скрою, мне будет приятно обладать чужим. Так же, как и тебе. — Он с любовью огладил страницы ближайшего фолианта и захлопнул его. Появившийся из ниоткуда слуга бесшумно расчистил пространство на столе, подхватил книги и удалился, провожаемый алчным взглядом босса. — Азарт так возбуждает, не правда ли?       — Срок? Месяц? — Прикидывая, деловито предположил Валентино. Столас засмеялся гортанно, будто закудахтал:       — Что такое месяц на фоне вечности?       — Год?       — Год — это секунды для таких, как я. Не успею распробовать. — Он чуть запрокинул голову, хищно щёлкнул клювом и дёрнул кадыком, став похожим на сову, глотающую мышь. Мороз коротко продрал по коже, пусть я и думал, что он просто манерничает. — Десять — многовато для вас… Пускай будет пять, этого достанет мне, чтобы моргнуть, а тебе — чтобы разыскать что-нибудь интересное. Поверь, этого времени только-только хватит, чтобы начать немного разбираться в чём-то, кроме каталогов. — Играем до двух побед?       — Одной будет достаточно. — Отмахнулся Валентино. Он уже готов был брать быка за рога, и море ему было по колено. Я взирал на него с возрастающим изумлением. Подписанные контракты уже не кажутся ему столь важными… или то, что он получит в случае победы, стоит любых рисков?       Мне казалось, что он забыл, с кем имеет дело, и стал слишком самонадеян. Может, он только притворяется пьяным и безрассудным? Я еще раз оценивающе оглядел его. Нет, с ним определенно что-то не так. И я несмело вмешался, зная, что он не послушает, но всё же попытавшись быть осмотрительным за нас обоих:       — Вэл, турне.       — С каких пор тебя это волнует? — Удивился он и сделал лёгкое движение пальцами, велев не вмешиваться. — Ты только и думал, как ускользнуть от поездки.       Я прикусил язык. Волновало меня вовсе не турне. Он сбывал меня с молотка множество раз, я привык к этому и всегда возвращался, словно заколдованная Королевская Аналостанка. Теперь же, едва приголубив, он готов поставить меня на кон как горсть жетонов, и меня не должно это волновать?       Он постоянно играл со мной, раскачивая лодку, давал надежду и отнимал её мановением руки. Я знал его лучше всех остальных, и при этом не знал совсем, и незаметно для себя допустил, что он затмил собой остальной мир, оставив меня одиноким, окружённым лишь завистливыми взглядами и пустотой. Давно пора вспомнить, как вести какую-то свою, отдельную от него жизнь, не делая его центром вселенной. Вернувшись, я первым делом помирюсь с Эш, она простит, хоть я и не умею извиняться. Нужно будет разыскать парочку приятелей, чтобы не пить в полном одиночестве, глуша тоску.       — Турне? — Вскинул брови, склонив голову набок, Столас.       — Ничего важного. Если что, я выплачу неустойку, только и всего.       Совсем недавно он рассказывал, как это важно, и сколько сил потрачено на организацию. Может, он уверен в победе, мастерски разыгрывая спектакль, а я мешаюсь?       — Договор вступает в силу с момента окончания игры. — Столас протянул руку, и Валентино без колебаний её пожал. Воздух вокруг замерцал и коротко вспыхнул.       Так быстро и так просто. По очереди глянув на одного и другого, я спрятал глаза, жалея, что так убийственно трезв. Мне не оставили даже возможности смотреть на происходящее через благословенный туман застилающей глаза пыли. И я больше не мог смириться с тем, с чем смирялся многие годы, не мог занырнуть в свой кокон и позволить всему просто происходить. Это место сделало что-то со мной. Что-то, о чём я не просил.       В руки мне сунули вытянутую пирамидальной формы игральную кость, испещрённую неведомыми символами, и я уронил её на доску. Валентино получил двенадцать фигур в виде грубых, едва намеченных силуэтов разномастных зверей, принцу досталась одна-единственная асбестово-чёрная, похожая на статуэтку египетской богини Баст в образе кошки.              

11

             Они ходили быстро, будто не особо задумываясь, иногда зачем-то кидая всё ту же игральную кость.       Негодование поднималось во мне мутной волной. Какое бессилие! И остаётся только злиться и накручивать себя. Мне стоило чаще делать хоть что-то по-своему. Мне стоило сказать «нет» минуту назад. Или отказаться подписывать очередной контракт сегодня днём. Или ещё раньше — послать нахуй Вокса, или давным-давно — отговорить Валентино от клятвы клыков.       Мне давно было пора начинать свой, пусть и бессмысленный бунт, делая то, чего я хочу, и пусть он наказывает меня, сколько влезет. Я скажу ему! Надо только понять, чего — кроме него — я хочу.       Эта мысль отрезвила меня, будто ушат ледяной воды. Что-то было нечисто с этим местом. Кажется, не только Валентино стал безрассуден здесь. Моё тело было в ужасе от таких дум — оказалось, что костяшки пальцев уже почти влезли в рот, мечтая пострадать от острых зубов. Я отдёрнул руку и заморгал, возвращаясь к реальности.       — …мы были духами природы. — Отстранённо рассказывал принц, и его напевный голос отвлекал и заставлял вслушиваться. Это было интереснее, чем накручивать себя или пытаться разобраться в правилах. Может, игра и не была слишком сложной, но я всё равно не мог ни сосредоточиться, ни повлиять на исход. — И были очень просты — так дует ветер, так пахнут цветы — до того, как появились люди. Они боготворили нас. А потом заточили, и заточение не пошло нам на пользу. Вырвавшись на свободу, мы обнаружили, что мир изменился необратимо и, полагаю, были несколько… раздражены. Не с тех ли пор нас начали называть демонами?       Меж тем, ход за ходом игра становилась напряжённее и постепенно увлекала их. Количество фигур уменьшилось, Столас замолчал и сел прямее, Валентино придвинулся, сунув колени под стол, и угрожающе навис над доской.       Он задумался, сбивая темп игры, потом походил. Увидел ответный ход, лишивший его двух фигур, и резко вскочил, задев бёдрами край столешницы. Этого хватило, чтобы столик опасно качнулся, едва не упав, но резные фигурки на доске, будто примагниченные, и не подумали шевельнуться.       Я внутренне сжался. Он пьян и неловок, или на самом деле сейчас пытался опрокинуть доску?       — Простите мою неловкость. — Буркнул Валентино и заходил по залу, ласкаемый тянущимися к нему ладошками соскучившегося гарема.       — Ничего страшного. — Откликнулся Столас, знай себе щурясь в улыбке, а потом, не глядя, швырнул веер. Тот пробороздил поле, на глазах проходя прямо сквозь фигурки, вызвав у меня острую головную боль от сдвигающихся набекрень мозгов, и соскользнул на пол. — Доска заговорена. Никакое воздействие — физическое или магическое — не влияет на исход игры.       Валентино совершил круг почета, вернулся и сделал ход, принц, не торопясь, ответил. Они обменялись еще парой выпадов, потом Валентино на несколько мгновений застыл и констатировал очень буднично:       — Я проиграл.       Столас оглядел доску, будто впервые оценивая положение противника, и кивнул:       — Да, ещё два хода. Три, если начнёшь убегать.       Оказалось, что я уже давно сижу, затаив дыхание. Хотелось ущипнуть себя. Это ведь какой-то дурной сон, да? Я ведь до последнего старался верить, что Валентино знает, что делает.       Поёрзав, я с опаской прислушался к внутренним ощущениям. Что-то изменилось во мне? Я стал другим? Язык нервно метнулся, пробежавшись по клыкам — все на месте. И всё же что-то изменилось.       Вдалеке едва слышно, но заставляя пол тяжело вибрировать, размеренно забил колокол.       — Спасибо за незабываемый вечер. К сожалению, мне давно пора вернуться к своим обязанностям. — Принц встал и отвесил лёгкий придворный поклон, сразу став подтянутым, строгим и официальным. Все в зале в едином порыве поднялись на ноги вслед за ним.       — Можете пользоваться гостеприимством этого дома, пока горят свечи. Потом здесь может оказаться слишком… темно. Я буду рад повторить — через пять лет. И, разумеется, верну его день в день, целым и невредимым.       Валентино стоял ошеломленный и недвижимый, до конца не поверив в произошедшее, только желваки опасно вздулись под кожей. Его уже осторожно, но неотвратимо обступали самые предприимчивые из его шлюх в надежде заполучить местечко, которые они считали тёпленьким. Никто из них и представления не имеет, какие демоны его терзают. Никто из них не сможет усмирить их, как умел я. Но он сам на это пошёл.       Пространство растянулось, как жвачка; оказалось, что я стою у дверей, а Валентино, оставшись на месте, отдалился на световые годы.       Принц был рядом, наслаждаясь произведённым эффектом, и ободряюще улыбнулся мне:       — Ты можешь не идти, если не хочешь.       — Правда? — Не без горького сарказма спросил я.       — Правда. Если не хочешь.       Я, блядь, хотел. Понял, что хочу, в то мгновение, когда поверил, что мне, оказывается, наконец дано право выбора.       Кинув растерянный взгляд на Валентино, я отвёл глаза. Пять лет. Может быть, он соскучится? Или найдет другую звезду и даже не вспомнит обо мне? Может ли быть, что подспудно он хотел меня проиграть?       Столас не сомневался, что я соглашусь, но честно дождался кивка. Серповидные когти шаркнули по полу, выбив сноп искр, в стенах заскрежетало.       Двери дрогнули и распахнулись — но вовсе не в коридор, куда вели прежде. Нам открылась невероятных размеров зала, которая одновременно была пустой, едва освещённой мрачной и загадочной пещерой, и — полным режущего света и танцующих фантастических крылатых созданий чертогом. Я не знал, который вид — правда, а потом понял, что оба реальны, как и неисчислимое количество прочих, мелькающих и перемешивающихся перед глазами, как колода карт в ловких пальцах шулера.       Гордясь, что смог не только увидеть это, но и осознать, что именно вижу, я со жгучим любопытством уставился на сумасшедшую круговерть образов.       Мельтешение замедлилось, и пространство танцевального зала с огромными, от пола до потока, разноцветными витражами и каскадами сочной тропической растительности по стенам стало чётким, реальным и единственным. Грянула музыка, будто откинули глушащий звуки занавес. Как ярко! Это солнце бьёт в окна?       Принц замер в дверях вполоборота. Свет высеребрил треть его лица, остальное затапливала вековечная тьма, и только возбуждённо распахнутые глаза пылали рубинами — и на свету, и во тьме.       — Юноша? — Позвал он, и я шагнул за ним, запретив себе оглядываться.