Ставка

      Не поднимаясь с колен, я распрямил спину и огляделся. Пик сумасшествия миновал, ошеломлённые зрители разбрелись кто куда, диваны пустовали, и только одна компания продолжала развлечения, стыдливо прикрывшись от нас ширмами.       Зазвучавшее игривое вступление к «Адскому галопу» «Orphée aux enfers» я бы не перепутал ни с чем. Начинался следующий номер; мгновение промедления — и кордебалет, готовый отплясывать канкан, снесёт нас и растопчет. Бесовка вывернулась из-под меня, и вместе с напарником поспешно испарилась со сцены. Я собирался последовать за ними в закулисье, но не успел и дёрнуться, как меня подхватили под локотки и вздёрнули на ноги.       Валентино был рождён на каблуках. Его мантия раскинулась пышными юбками, так и вившимися вокруг его мелькающих бёдер. Столас с другой стороны не отставал, даже на широких когтистых лапах ухитряясь оставаться изящным. Они повлекли меня вперёд, я поскакал вприпрыжку, ловя темп, и синхронно с обоими вздёрнул к подбородку коленку.       Не давая перевести дыхания, они втянули меня в лихие сумасшедшие прыжки и взбрыкивания. Отплясывать голышом, рискуя прищемить себе яйца, было тем еще удовольствием, но я исправно задирал ноги, пока им было весело. Исполняемая версия «Galop Infernal» показалась мне более спонтанной и буйной, чем я привык её слышать, и музыка полнилась древней и первородной необузданной силой. Неудивительно, что танец так увлёк их!       У обоих в руках были зажаты длинногорлые бутылки, и босс, поймав момент, практически вбил мне между зубов свою, заставив глотать вспенившуюся волну холодного колкого шампанского. Ситуация была дурацкой, я захлебнулся, от скачков немедленно замутило, и парик всё сильнее съезжал набок.       Поднявшись с дивана, Валентино немного умерил свой рост, и мне было комфортно держаться своей верхней рукой за его нижнюю. Таким раскрасневшимся и довольным я видел его лишь однажды, после зубодробительной погони по городу — с визгом покрышек, перестрелкой и красивым финальным пожарищем. Мне доверили виккерс, приваренный к бронированному автомобилю на самодельной турели, и, дорвавшись, я превратился в демона разрушения, который ни за что бы не остановился, если бы не конечное количество патронов. С той гонки, последней, в которой босс принимал участие, город принадлежал ему безраздельно, он стал крёстным отцом, сломив последнее сопротивление гангстерских банд. Отличные времена, времена, которые уже не вернуть.       К концу танца они наигрались и, смеясь, отпустили меня. Понадеявшись, что не оскорблю своим прилизанным видом никого из присутствующих, я стащил парик со взмокшей головы и с неожиданным даже для себя напором нахлобучил его на череп Валентино. Парик сел как влитой, босс вызывающе тряхнул пышной гривой, рассыпая локоны в живописном беспорядке, и, конечно же, ему шло.       Картинка оставалась неполной, и руки протянули ещё и веер. Босс сцапал его и прикрыл нижнюю половину лица, принявшись жеманничать, строя глазки, словно салонная девица. Столас, качнувшись, умильно захлопал в ладоши и бросился отнимать веер.       Когда они успели так надраться? Разве они вообще могли наклюкаться до такой степени? Чем дольше я смотрел, тем больше убеждался, что словил какой-то адский трип. В подтверждение ветер засвистел в ушах, своды рванулись вверх, колонны стволами деревьев обступили со всех сторон. Запах свежескошенной травы обрушился на меня и почти сбил с ног, отовсюду оглушительно застрекотали сверчки, и в необозримой высоте степенно заухали совы.       Всё утонуло в темноте, только передо мной, купаясь в потоках белёсого, млечного с искорками света, прямо в воздухе завис Валентино. Совсем недавно, возлежа на диване, он был так огромен, что мог ладонями играючи скатать меня в комок мятой бумаги, а теперь стал крошечным, как Дюймовочка. Впрочем, я был ещё меньше и легко станцевал бы на острие иглы, переступая всеми восемью длинными лапками.       Валентино плавно развернулся, взметнув оборки многослойных, с длинным шлейфом юбок, принял фривольную позу, откинувшись назад и закинув ногу на ногу, потом эротично потянул в рот невероятной длины мундштук. В тугом и строгом мужском корсете его талия была исчезающе тонка; бледно-лиловые, кидающие размытые блики крылья с крупными переливающимися пятнами обрамляли и подчеркивали его совершенство.       Вальяжный и манерный, в моей бредовой галлюцинации он оказался настоящей драма-квин, эльфийской королевой бала, и легко было вообразить призрачную обожающую свиту с опахалами, курениями и музыкальными инструментами, толпящуюся вокруг.       Кажется, когда-то, скорчившись и замерев в засаде, я видел что-то схожее и столь же прекрасное. Кто-то танцевал в озерце лунного света, выделывая пируэты и трепеща мягкими крыльями. А потом разве я не вкушал его плоть и кровь, сидя в полупрозрачной чашечке ночного цветка? И всё же этот образ явился ко мне из чьих-то чужих воспоминаний. Я и сам не был собой, мои лапки дрожали от алчного хищного предвкушения, и рот полнился слюной.       Я тряхнул головой и сглотнул, тщетно пытаясь прогнать наваждение. Медленно, одна за другой, расслаблялись звенящие мышцы. Чьей бы ни была эта память, нет никаких шансов, что маленький прыгучий паучок захомутал тогда это волшебное порождение ночи. Я попался, зачарованный этой красотой, и пропал сам, ведь так?       В поле зрения вкрадчиво вторглось, протянувшись на длинной шее и загородив весь вид, участливое лицо принца:       — Что ты видишь, маленький смертный? — Его глаза разрастались, как два бесконечных алых туннеля, и я испугался, что он заглядывает слишком глубоко и видит то, что я предпочел бы скрыть.       Я шагнул от него к Валентино, запнулся на ровном месте и замер. Всё снова изменилось. Теперь я стоял на грубо оструганных досках посреди уходящего в бесконечность стола, и вокруг громоздились остатки пиршества: блюда, опрокинутые кубки, объедки, огарки оплывших свечей, утонувшие в лужах вина. Это было давнее пиршество, и дурной запах волной ударил в ноздри. Что-то успело загнить, что-то — подёрнуться плесенью, и сморщенная кожура фруктов ходила ходуном от чего-то, шевелящегося и жрущего внутри.       От моего неловкого движения прочь неторопливо откатился полуобглоданный череп, и, остановившись, уставился в глаза пустыми укоряющими буркалами. В молчаливом негодовании скалились длинные, как у грызуна, жёлтые резцы. Я смотрел, не моргая, борясь с противоречивыми желаниями отшатнуться или со всей дури отфутболить его подальше от себя.       — Я не смертный. Я — мёртвый. — Выдохнул я. Принц протянул руку, но она была прозрачна и неосязаема, как утренние завитки тумана на реке.       Желудок взбунтовался, замутило с новой силой, я шарахнулся в сторону, рухнул вниз, в кровь разбивая колени, и на карачках пополз прочь, в темноту. Было дико одновременно ощущать под ладонями ноздреватый камень, полированное дерево, стебли травы, обломки костей и палые волглые листья. Чудом я вывалился в коридор, где мороки наконец начали отступать, приподнялся на полусогнутых, прижал ладони к стене и слепо шарил по ней, пока по наитию не нашёл заветную дверь уборной.       Дыша со всхлипами, я заперся, высыпал на столик чуть ли не полпакетика пыли, дрожащими руками разделил на две извилистые дорожки, снюхал обе одним отчаянным вдохом и жадно слизнул остатки. В мозгу будто взорвалась сверхновая, я снова рухнул на разбитые колени, потом завалился набок, сжав верхними руками разрывающуюся голову.       Мраморный пол был так прохладен, и я свернулся на нем, на мгновение ощутив под собой ворс недружелюбного синтетического ковра, на котором когда-то умирал. Глаз прострелило болью, изнутри поднялся отчаянный болезненный спазм. Стены сжимались, закручиваясь штопором и грозя раздавить в лепёшку. Я корчился на полу, пока желудок с натугой избавлялся от содержимого, и изо рта сыпались комья жирной кладбищенской земли, пронизанные толстыми извивающимися червями.       Казалось, что то, чем я являлся, превратилось в извергаемую грязь, и, когда болезненная рвота прекратится, очистившееся и ставшее сказочно прекрасным тело поднимется и воспарит, оставив меня мерзкой лужей растекаться по полу. Я долго перхал, давясь и задыхаясь, пока судороги потихоньку не затихли.              

*

             Забытьё вряд ли было долгим, в себя привёл бешеный стук в дверь. Я не подавал признаков жизни, пока нетерпеливый посетитель, матерясь, не удалился. Призрачный покой был разрушен, и пришлось нехотя приоткрыть один глаз.       Никакого чернозёма, никаких червей, просто лужица шампанского с такой концентрацией пыли, что на подсыхающей поверхности штрих за штрихом выкристаллизовывались узоры. Они заворожили меня, и я смотрел на возникающий сложный рисунок, как на ледяные завитушки на окнах в особенно морозные зимы моего детства.       Снова раздался стук — уже вежливый, вкрадчивый, извиняющийся. Не доверяя собственному телу, я медленно поднялся и поправил перекрутившееся бюстье — единственное из одежды, что на мне оставалось. Глянув в зеркало, сморщился, утёрся и сколупнул запёкшуюся у ноздрей корку крови. Развернувшись, задеревенело и сомнамбулически шагнул раз и другой, и будто с гигантского расстояния отсутствующе смотрел, как рука щёлкнула задвижкой замка.       За дверью стоял один из здешних низкорослых рогатых служек, держа на вытянутых руках аккуратную стопку тряпок. Сперва я узнал брошку-цветок, венчавшую пирамиду, а потом понял, что передо мной платье, клатч и опрятно уложенные детали растерянного на сцене белья.       — Спасибо. — Не без облегчения поблагодарил я и принял стопку, последним аккордом подхватив с протянувшегося хвоста свой парик. В загашнике у меня хранились пистолеты, пыль, деньги, но никак не подходящая для этого вечера смена одежды. Хорошо, что не пришлось даже задумываться, что делать, застряв неглиже посреди приёма.       А продолжается ли приём, или вечеринка уже сошла на нет? Не может быть, я ворсинками на икрах ощущал сочащуюся сквозь перекрытия музыку. Наверно, такие сборища могут продолжаться по несколько дней к ряду, пока хоть кто-то держится на ногах. Вряд ли я много пропустил.       Принявшись неторопливо одеваться и прихорашиваться, я раскрыл сумочку и с голодным желанием уставился на маняще поблескивающие упаковки порошка. Подумал и грустно качнул головой — меня тут же вывернет. Уже желчью, а, может, и кровью.