Фанатка

      Как-то раз, сразу после тренировки, Баки, который позволил мне себя так называть, — снизошел, так сказать — подсел на ступеньки, где я и расположилась, подставив лицо прохладному утреннему ветерку. Бывший ассасин сидел, собирался с мыслями, а я, прищурившись, разглядывала его ауру: светло-голубая задумчивость разбавлялась едко-зелеными пятнами волнения. Что-то он обдумывал, сосредоточенно разглядывая мшистые прожилки между брусчаткой.       — Странная ты.       Моргаю недоуменно. По мне так, уж кто бы говорил. Сам ходит, мантры с энтузиазмом читает, медитирует, даже Софи на свидание сводил в одну из кафешек Катманду. Честно, думала страдать от неразделенной… дружбы со своим звездно-полосатым другом он будет дольше. А так, один раз спросил, можно ли ему во внешний мир, получил ответ, — нет, не можно, Баки, не можно — да и успокоился, сосредоточив все внимание на своем патроне — прекрасной миловидной блондинке-итальянке.       Я долго думала над этой ситуацией, испугалась даже, что Барнсу мозг сломала: ну не было этого в кино. Был только депрессивный, мрачный второстепенный персонаж, неожиданно переросший рамку дружка главного героя, из-за которого происходит весь мордобой. Как барышня в беде, ей богу!       Вот только в общении живой Барнс оказался, на самом-то деле, интересным товарищем: приятный, обходительный и веселый парень из сороковых, привыкший жить скромно и умеющий работать руками, да еще и был кладезем всяких интересных историй. Я сама заслушивалась, пока Барнс пересказывал свои героические похождения благоговеющей Софи, а еще орде учеников и подмастерьев всех возрастов: фронтовые подвиги, лихие тридцатые годы, пирушки «Гэтсби» и обвалы фондовых рынков. Ну и старые добрые уроки обольщения — Барнс своей улыбкой очаровывал всех женщин без исключения в округе, даже меня.       Все в этих рассказах смешивалось, а я вспоминала то, что обычно рассказывал Георгий Михалыч; мой любимый дед-фронтовик, суровый офицер, который, казалось, так с фронта и не вернулся, рассказывал в основном о холодных окопах, о друзьях пулеметчиках, и танках, которые со временем не перестал обожать трепетной и нежной любовью. Только после его смерти, когда самой уже исполнилось лет двадцать, я узнала, как он мучился бессонницами, как в последние годы жизни у него даже перестали двигаться руки и левая нога, раненая осколком противотанковой мины. И ведь не говорил мне ничего, молчал до последнего, даже в худшие дни водил внучку-соплячку в походы, учил стрелять из винтовки и жарить картошку прямо в костре.       Теперь я смотрела на Барнса, все еще бледноватого, дергающегося от каждого шороха, и думала, что они с покойным Георгием Михалычем были и правда похожи. Байки травили, с тоской вспоминали прошлое и никак не могли принять мирное время, хотя их война осталась далеко позади. Не спасшиеся. Обреченные поминать день ото дня друзей, которых они пережили.       Правда, кое в чем я тоже разглядела параллель: как и Георгия Михалыча в свое время поддержала и вернула к нормальной жизни его любимая жена, так и Барнс понемногу оттаивал под напором неиссякаемого оптимизма лучезарной, как маленькое солнышко, Софи.       Даже мне было приятно побыть рядом с ней. Послушать щебечущую болтовню, ненавязчивые сплетни, погреться рядом с ее неуемной энергией. Я кожей ощущала ее внутренний огонь, и мастер Драмм, ее учитель, не раз шутил, что родится такая волшебница только на солнце или в жерле вулкана. Я была с такой оценкой полностью согласна — другая девочка и не могла родиться в свободолюбивой и страстной Италии. Да, обычно такими эпитетами описывают Испанию или Португалию, но они были скорее дикими и неукротимыми, чем чувственными. В Софи каким-то чудом сочеталось и сострадание, и упертость, и то упрямство, благодаря которому не отступают даже перед самыми тяжелыми трудностями.       Вот и хмурый, гавкающий на всех по началу, Барнс ее не отпугнул, а скорее подстегнул ее природное любопытство. Под напором не кучи мужиков с автоматами, а всего-то миловидной девочки, настолько доброй, что даже не верится, Джеймс как-то сам собой успокоился, начал медитировать, да познавать новый для себя мир.       Нет, я подозреваю какие именно чары Софи на нем использовала, но…       Я об этом никому никогда не скажу. Даже под пытками.       — Согласна. — Пожимаю плечами, даже не поворачиваясь к собеседнику, — А странная-то чего?       Барнс прожигает меня задумчивым взглядом, а у меня под веками расцветают бледные красные пятна: Джеймс волнуется и раздражается.       — Ты похожа на меня, после обнуления, — шепчет, напрягая голос: ему явно не просто даются воспоминания о том времени, — как робот. Безэмоциональная.       Недовольно хмурюсь. О чем это он…?       — В этом плане у меня все окей, сержант, — мотаю головой, и волосы лезут в рот, — это тебе бы к мозгоправу.       Баки недовольно кривится, но не отступает от своей позиции: садится ко мне лицом, и кладет горячую ладонь на плечо. Под веками начинает пульсировать болезненно-красный — Барнс злится, но эту злость разбавляет еле заметные ниточки кислотно-зеленого: животный, скручивающий кишки, страх.       — Я серьезно, — Баки хмурится, — я наблюдал за тобой какое-то время. На тебя кричат, ругаются, тебя унижают, а ты.!       — Что?       — Ничего. — Устало вздыхает бывший ассасин, отпуская мое плечо.       Ничего не понимаю.       — Даже Соф злиться и обижается, когда Мордо ее задевает, а тебе как будто наплевать. Тебя в Нью-Йорке чуть не убили пришельцы, а ты спокойна, как будто, так и надо!       Я задумалась, пытаясь проанализировать отповедь мужчины: что-то мне тут не нравилось. Допустим, то, что еще недавно я жила в Нью-Йорке, это информация не секретная, и ее я Софи рассказала давно, а она — Баки, разумеется. Так же допустим, что про пришельцев он вычитал в интернете. Сложил два и два, вот и предположил. Тоже ничего удивительного. Вот только с чего он взял, что я должна истерить-то?       Или он через призму себя смотрит? Софи как-то сказала, что Баки до сих пор иногда просыпается с криками, вспоминая все те ужасы, через которые ему пришлось пройти. Наверное, нападение пришельцев считаться за ужас, стресс и невыразимое испытание духа. Барнс, видимо, решил, раз его мучает посттравматический синдром, то и меня должен.       Так, стоп…       А почему, собственно, он меня не мучает? Или я о самой Кэтрин Маршалл чего-то не знаю?       — Говоришь, эмоций не проявляю, да? — Сажусь на ступеньках прямо, сканируя Барнса взглядом: странно у него аура светится, особенно вокруг руки. Делаю очередную пометку в голове — надо будет разузнать о протезировании Гидры подробнее. Кажется, Барнс оказался более чем прав.

***

      Древняя была занята, но в комнаты свои меня пустила, и наказала сидеть и не отвлекать. Наставница металась по личной библиотеке, а книги вокруг нее так и летали. Я послушно села в кресло на балконе и решила немного помедитировать. Как говориться, не знаешь, что делать — медитируй и пой мантры. Я привычно скользнула в собственный разум, погружаясь в комфортную темноту, а открыв глаза снова — уже сижу в кресле перед стареньким, пухлым телевизором и грудой кассет вокруг.       Нахожу самую свежую, сегодняшнюю — наш с Баки разговор: надо пересмотреть со стороны.       Вообще, отстраненная медитации, которой всех Шаолиньских монахов учат чуть ли не с младенчества, штука полезная — помогает на трезвую голову оценить все факты, недавно полученные и впитанные памятью. Помогает не рубить с плеча, принимать трезвые решения и анализировать свое и собеседника поведение. А наша память в таких случаях незаменимая штука — мозг даже наше выражения лица запоминает, чтобы потом смотреть со стороны и молиться, чтобы на самом деле ты так стремно со стороны не выглядел.       Так вот, мозг, кто бы подумал, штука крутая. Включив проигрыватель, я всмотрелась в свой немного размытый силуэт — мозг никогда не предоставляет четкую картинку, оставляя некоторые детали за гранью зрения и отдавая целую картинку на откуп воображению. Так вот, мое лицо в данном разговоре — апофеоз равнодушия и апатии, словно со статуей разговариваешь.       Жуткая картина, если честно — недвижимые зрачки, неестественно сложенные руки и нечитаемый, стеклянный взгляд. Даже улыбка, промелькнувшая на пару секунд, была скорее высечена на лице, или скомкана, как бумага, а не выглядела как что-то, естественное для человека.       Неужели Барнс был прав, и я действительно… ничего не чувствую?       Вдруг, как прогремевший гром, что-то дернуло меня за живот, и я повалилась с кресла уже в реальном мире. Глаза нещадно щипало от непривычно яркого света из окна, и Древняя, заслонявшая собой солнце, темным пятном нависла надо мной.       — Узнала что-то полезное?       Я скривилась, попытавшись всем своим видом показать свое недовольство. Попыталась. Уголки губ задрожали, словно в судороге.

***

      Древняя долго приводила меня в чувство. Странно, волновалась она, а отпаивали чаем, почему-то, меня. Говорит, вокруг меня в какой-то момент медитации поднялся такой странный фон, что ей пришлось оторваться от своих изысканий и вытаскивать меня из транса.       Через пару минут, успокоившись, я и сама почувствовала, как мой магический прыгает туда-сюда, никак не успокаиваясь.       — Ты взволновалась, — сказала наставница, и я отхлебнула еще немного, громко причмокнув, — вот и нестабильность.       — Разве бывают такие сильные, так еще и на эмоциях?       Древняя пару минут подумала, моргая глазами, как птица. Разлила чай по пиалам, возникшим из воздуха.       — Бывает, когда маг не способен контролировать свои эмоции, — Древняя сжала мою руку, заставляя выпить чай. — Но тут причина не в этом.       Я вопросительно выгнула бровь. То ли чай был какой-то не такой, то ли нервное напряжение слишком быстро прошло, — что очень подозрительно — но я успокоилась.       — Магия, как и любая энергия, ищет пути противодействия, и выражается это по-разному. У некоторых могут отказывать органы чувств: слепота, глухота, потеря обоняния. Не у всех и не всегда, — тут же ответила Древняя, заметив мой взволнованный взгляд, — обычно маги не настолько сильны, чтобы получать сильное противодействие, но иногда бывает.       Помолчали. Я прикрыла глаза, понимая, что тут не только моя «немереная сила», но и что-то еще, что-то, чего не написано о Кэтрин Маршалл в ее досье. Явно что-то с родителями связанное.       — Так, а со мной-то что было?       — Что-то, что с магией не связанно, просто магия дернула… как вы там говорите? стоп-кран.

***

      — Дело есть.       Баки оторвался от журнала, вопросительно посмотрев на меня. Отставил чай, тарелку и завернул журнал в трубочку, повел рукой, предлагая присесть. Я плюхнулась напротив, сцепив руки в замок на столе.       Баки сидел на залитой солнцем веранде в кафешке, пробуя разнообразные блюда. Загорелый, довольный, ворошит короткий ёжик выгоревших волос — красавец мужчина, что ни говори, практически доволен жизнью.       — А в обмен на помощь, я организую тебе встречу с твоим мистером Америкой.       — Чего нужно? — Баки подался вперед, в миг становясь серьезным.       Я рассказала о своих изысканиях и предположениях Древней, Барнс задумчиво постучал пальцем по столу, пока не ответил со вздохом:       — Ничего не могу обещать, — Баки разложил на столе тарелки, высыпал зубочистки и сложил треугольниками салфетки: получилась схематичная карта. Поводил руками вокруг, поглядел сверху, удовлетворенно кивнул и призвал меня посмотреть, — тут бункер, к которому не подступиться, и даже если информация о твоих родителях и есть, то у меня нет никаких гарантий, что ты сможешь ее найти и выйти оттуда живой.       Я задумчиво покивала, уже придумав план.       — Но ты же был в этой архивной комнате, правда?       Баки отвел глаза, напряженно о чем-то размышляя. Кивнул.       — Ага.       Я улыбнулась, как мне кажется, немного зловеще.       — Показывай, — и протянула ему руку.

***

      Барнс оказался прав — огромный бетонный бункер в Сибири, уходивший на много километров вглубь горной породы, представлял собой удручающее зрелище, как и всякая советская архитектура, если быть честной. Серая махина, сливающаяся с не менее серой горой, которую можно было найти только по яркому пятну вертолетной площадки.       Телепортировавшись неподалеку от грузового входа, я накинула на себя пару простеньких артефактов: пластинку-хамелеон, маскировочное-колечко и очки для обнаружения скрытых ловушек. Баки долго и упорно пугал меня инфракрасными сканерами, пулеметами, минными растяжками и прочими радостями жизни злодейской организации, но меня не проняло — информация важнее и интереснее.       С утра, собравшись и составив план действий, Баки подкараулил меня у входа на кухню и еще раз попытался предостеречь, вот только зря. Не выдержав бестолковых шатаний, я красноречиво послала Баки в пешее эротическое, изумив его тем самым до глубины души. Баки оказался мальчиком нежным, если не сказать больше — то ли возраст сказывается, то ли молодость в тридцатых годах прошлого века.       Так вот, я решила пролезть в бункер. В памяти Барнса удалось построить целую объёмную карту местности, подземных лабиринтов и, даже, скрытых складов оружия. В какой-то момент меня даже захватил азарт — как в какой-то игре, честное слово, смотрю прохождение на сайте, в какую секунду, где какой зомби из-за поворота вылезет. Баки предупредил только об одной серьезной опасности — инфракрасных датчиках, как о попытке предотвратить кражу данных и документов.       Баки пояснил, что многую информацию банально не успели оцифровать за последние семьдесят лет — Гидра скопила столько компромата, разведывательных данных и ценных бумаг, что хватило бы на пару полноценных бункеров где-то в горах Аляски: далеко и задолбаешься искать.       Голову я ломала, пока не придумала маскировочный артефакт, который подстраивался под температуру в комнате, тем самым маскируя носителя на всех возможных уровнях: артефакт-хамелеон для сливания со стенами, несколько щитов, чтобы случайно ни с кем не столкнуться в коридоре, и маленькое колечко отвлечения внимания, чтобы никто не обратил внимания на открывающиеся сами собой двери. Нацепив на себя все это великолепие, я бегала от Баки по всему Камартаджу, проверяя, сможет ли натренированный ассасин меня заметить и поймать.       Так и не поймал, кстати, поэтому и согласился, что мой план, может быть, и выгорит.       Подождав в неприметных кустах у начала леса, куда выходили двери грузовых ангаров, я проскользнула вместе с вооруженным конвоем военных на зверского вида джипах, только окровавленных шин не хватает, а так, прямо из кошмара. Ну знаете, зловещий черный воронок под окнами твоего дома это… не к добру, одним словом.       По дороге на нижние уровни бункера мне практически никто не встретился, кроме нескольких патрулей, охраняющих основные подходы к тому самому залу с электрическим стулом, архивам и главному арсеналу. Двое парней среднего возраста — под балаклавами, кроме носов ничего и видно не было, и различила я их по голосу — обмолвились, что остатки Гидры, разбросанные неизвестно где, подняты по тревоге: все, что было в сети, слила Романова, шишки в правительствах, попавшие в расстрельные списки, сидят в тюрьмах своих стран и пикнуть боятся, активно сливая данные Интерполу, ФБР, ЦРУ и МИ-6. Мир катится в пропасть, и пропавший Зимний Солдат, способный провести ниточки от каждого знаменитого убийства к заказчику этого самого убийства, заставлял остатки верхушки Гидры, скажем так… очень нервничать.       Особенно бушевал Лист, «важное лицо с моноклем», прямо сейчас начавший погрузку документов, оборудования и «экспериментальных образцов» на машины и сбегающий куда-то в восточную Европу. После выезда Листа и его свиты, бункер законсервируют до лучших времен, и все действующие агенты, не убитые, конечно, будут разбросаны по миру до лучших времен. Один из охранников даже порадовался, мол, вернется в Омск к родным, с дочерью увидится и проверит, как там мать.       По иронии именно эти охранники меня до архива и довели — как раз там они сменяли пост охраны. Раскланявшись с автоматчиками и поболтав о том о сем, охранники отступили, освобождая мне место для маневра. Двери разъехались, пропуская в полутемное помещение, заставленное скелетами офисных стеллажей.       Красота. Ничего не видно, хоть глаз выколи, и даже магический светильник не подвесишь, есть опасения, что такая штука легко нарушит хрупкое равновесие уже сложившихся чар и спалит меня с потрохами. Короче, как в лучшем шпионском боевике буду шкериться по углам и читать сверхсекретные документы под мигающим красным фонарем.       Хорошо, я хоть русский знаю. Пройдя по знакам, я решила начать с агентов Гидры, любого назначения, ранга и времени службы. Если родители Кэт были в файлах Щита, то с высокой вероятностью могли оказаться и в файлах Гидры — как союзники, или как потенциальные цели.       Я постаралась побыстрее: вряд ли агенты станут ждать меня, и не будут блокировать бункер, пока я не закончу. Восемь коробок пришлось перелопатить, пока я не нашла зацепку к нужному файлу. Один из агентов устроил им несчастный случай на задании в Египте — агенты Джордж и Маргарет Маршалл были отправлены для прояснения ситуации в Каир, где по данным файла местные нашли 084 и трое гражданских погибли в результате непроясненного несчастного случая. Разместившись на ночь в отеле перед отправкой в штаты с 084, агенты заснули, а после распыления в их номере смеси газов (состав засекречен), не проснулись, и вскрытие показало только мгновенную остановку сердца у обоих.       Агент, распыливший газ и забравший 084, был устранен и подкинут Фьюри под нос, чтобы в Совете правления не поднимали шумиху. Пирс лично приложил руку к похоронам, решив свернуть расследование по делу, после чего тела агентов были показательно похоронены с почестями — за долгие и преданные годы службы.       Забрав подозрительный отчет с собой, я направилась в отдел «экспериментов», на который ссылался отчет. Как оказалось, тело Маргарет Маршалл, в девичестве МакТаулер, было изъято и доставлено в этот самый бункер, где и хранилось до сих пор, замороженное на нижних уровнях, даже глубже залы с электрическим стулом. По мне аж ток прошел от жути — стремные они, в этой Гидре. Режут, экспериментируют, в колбах консервируют, морозят, и все ради мнимых высших целей.       Запихав еще пару папок за пазуху, я моментально открыла портал в Камартадж. Хватит с меня сегодня приключений.