Земляничное вино

Быть прижатым к стене и ощущать головокружительные поцелуи на шее и ключицах — лучшее чувство, которое когда-либо испытывал Симон. И одновременно с этим самое отвратительное. От принца несло земляничным вином, его движения были смазанными, и Симон в любой момент мог бы вырваться. Принц все равно не сможет его поймать, потому что не сумеет сконцентрироваться, и Симон успеет скрыться, но… Но когда ещё принц обратит на него внимание? И Симон отчаянно верил: что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Как же это по-идиотски. У Симона дыхание перехватывало, и не понятно, от внеземного наслаждения, потому что принц покусывал кожу на его шее зубами, или от душащих слез, в которых была жалость к самому себе. А может, и ненависть к самому себе за беспомощность. — Симон?.. — лениво, тянуще. — Ваше высочество… — Здравый смысл наконец вынырнул из тумана. Симон схватил его за плечо, уперся взглядом в темноту за спиной принца. Уже поздно. — Вы непозволительно себя ведете. Принц вдруг отстранился, блеснул сталью своих глаз, а затем приблизился к его лицу. Пахло приторной земляникой. Горячий, мокрый язык принца медленно прошелся по щеке замеревшего Симона. Принц приблизился к его уху и прошептал: — Я хочу, чтобы ты простонал мое имя. Симон разом одеревенел, ощутив такой страх, что колени подкосились. Голос принца был абсолютно твердым, его хватка на руках стала крепче, настолько, что, без сомнений, останутся синяки. Симон понял. Обмяк. В этой темноте не было видно его пылающих щек. И его самого. — Эдвард, — выдохнул он. Голос осип на середине. Принц лизнул его ушную раковину, и Симон обязательно упал бы, если бы не руки принца. — Э-эдвард, я… Люблю… — Я знаю. — Поцелуй в губы, такой, от которого мозг взорвался мириадами огней. — Трудно не догадаться. — Ты пьян. — Не настолько, чтобы не соображать, что происходит. — Он обнял его за плечи, прижал к себе. Симон, ещё не отошедший от ступора, накрыл его грудь ладонями, выстраивая призрачную преграду. — Я для храбрости решил выпить. И немного увлекся. Симон, что ты ко мне чувствуешь? — Симон даже не сразу сообразил, что уже сидит верхом на принце, пока тот, запустив руки ему под рубашку, гладит его поясницу. — Мне важно знать точно, потому что я тут тебе едва ли не в любви хочу признаться, но я не уверен, что ты чувствуешь ко мне то же самое. Ох. Симон обнял принца за шею и позволил себе то, о чем и думать не смел: выгнуться и вжаться губами в шею принца, переживая волну потрясающих мурашек, расползающихся по всему телу. Руки Эдварда скользнули со спины на грудь, а затем вдруг крепко обняли его. — Симон, я хочу знать. — Да. Разрешение. Теперь Эдвард может делать с ним все, что угодно. Может, Симон тоже был пьян? Иначе как объяснить, что его рубашка уже лежит где-то на полу, а сам он оставляет медленные, наполненные самыми разными чувствами засосы на шее принца. — Да, Эд. — Почему так быстро проходит время? Как так произошло, что он уже царапает принцу спину, выгибаясь под его разгоряченным телом? — Странник, да… — Его ногти разрывали плоть Эдварда, оставляли едва не кровоточащие порезы на лопатках принца, лишь сильнее разжигая его пыл. Симон растворялся в этих ощущениях, в запахе земляничного вина. • За окном — тяжёлые тучи, словно растекшиеся под дождем чернила. Ещё совсем рано, ещё лежать и лежать… Эдвард был рад тому, что ещё не надо вставать, и чувствовал он себя так, как никогда в жизни, несмотря на больную из-за похмелья голову. Тяжелое, пасмурное и успокаивающее небо, тишина и тихое дыхание. Эдвард смотрел, как он спит, тихо посапывая. Невесомо убрал прядь волос с лица за ухо. Захотел поцеловать, но передумал — вдруг разбудит? Хотя, такое чудо нужно будить лишь поцелуями. Мягкими и нежными, как и сам Симон. Эдвард обнял его, прижал к себе.