Константа

Антон посмеивается, слушая, как Ира рассказывает ему про своего кота, а Арсений, сомкнувший губы и идущий позади них, поглядывает на затылок Антона. Тот иногда оборачивается на него, точно проверяя, здесь он или нет. Арсений сразу отворачивается и вперивает взор в колышущиеся ветки деревьев, уже напоминающих пушистый зеленый купол. Не хочется осознавать, что май ближе, чем март: тот прошел внезапно, забрав сырость, последние морозные ночи и спокойствие, когда смотришь на число календаря. — А-а-арс? — Антон останавливается, и — Арсений кидает быстрый взгляд — Ира тоже притормаживает чуть впереди, так же смотря на него. — Пойдешь с нами в кино? — Нет. Антон приподнимает брови, но практически сразу его губы растягиваются в медленной, угловатой улыбке. Арсений только вздыхает: никуда он не пойдет, что бы Антон ни говорил, — смотреть на то, как эти двое как будто бы не забывают про него, не хочется от слова «нахуй надо». — У тебя репетитор? Арсений хмурится и качает головой. Ему бы скорее на маршрутку и оттуда пешком к подъезду. Из-за недавнего дождя приходится ходить по бордюрам, чтобы случайно не грохнуться прямо в лужу посреди тротуара. — Он завтра. — Услышав это, Антон кивает и больше ничего не говорит. Арсений, посмотрев ему в глаза, одергивает куртку: жест больше нервный, чем необходимый на самом деле. Снова вздохнув, Арсений бросает: — Если ты, конечно, помнишь. «А ты, конечно, не помнишь, сколько бы раз я тебе этого ни говорил». Антон всегда отлично запоминал абсолютно всю информацию, которая каким-либо образом залетает к нему в мозг, но то, что у Арсения репетитор по вторникам и пятницам, — никогда. — Пытаюсь. Он улыбается, дернув бровью, и берет Иру за руку — инициатива была не его, но ее ладонь он все равно хватает крепко. Наверное, у нее аж кожа побелела. Арсений опускает голову и лезет в карман за наушниками — он почему-то постоянно держит их в куртке, что, по идее, должно напрягать, потому что у них в школе есть те, кто запросто может что-то у кого-то в гардеробе стащить, но Арсений об этом забывает каждый раз, когда оставляет там что-то. Один раз он даже подумал, что у него украли кроссовки, но потом Антон с улыбкой напомнил ему, что Арсений сам оставил их дома. У ворот школы Арсений останавливается. Он знает, что Ира, которая пока молчит и не обращает на Арсения внимания, вероятно, потащит Антона куда-то в противоположную сторону, поэтому про это даже думать не хочется. Только наушники в уши, телефон — из кармана, а взгляд — куда-то, где нет Антона и Иры. Так легче, так спокойнее. Арсений смотрит на стоящие через дорогу частные дома и снова хмурится. Вспомнив, что ему нужно написать два эссе репетитору, он хочет втащить себе чем-то тяжелым, хотя прекрасно осознает, что вообще во всей этой системе не виноват. Ладно. Блядь, ну… может, и виноват. Мог бы, как и некоторые его одноклассники, не париться и сдавать только русский с математикой, но — нет же. При мысли о таком он сразу начинает себя пенять и предполагать, что, если бы все сложилось иначе, он бы чувствовал себя еще хуже, чем сейчас, — с усталостью, выверенным до автоматизма расписанием будней и выходных и отсутствием возможности хотя бы как-то себя вытащить из этой пучины под названием «я сильно хочу отдохнуть». Антон вдруг трогает его плечо, и Арсений ловит себя на том, что уже полминуты стоит молча и вертит между пальцев тонкие проводки наушников. — Мы пойдем уже, — говорит, чуть приподняв уголок губ, — надо успеть еще добраться и билеты купить. Их же там не раскупили? — Нет, я смотрела, — произносит негромким голосом Ира, и он практически тонет в шуме крутящегося между деревьями ветра. — Пойде-ем. Она тянет антоновскую ладонь на себя. Выглядит так, будто Антон серьезно может сейчас с ней никуда не пойти, и Арсению внезапно становится смешно: какого хуя он сам все еще тут и какого хуя Антон пялится на него словно в ожидании разрешения уйти? — Что? — спрашивает Арсений, подняв голову. Антон ведет плечом — словно сомневается. — Ничего. — Он отворачивается, мазнув взглядом по арсеньевским наушникам, и бросает: — Не стой тут долго, а то сдует еще. Потом искать будем тебя. — Ага. Пока. Арсению не обидно, что Антон ушел. Ему практически… никак? За последний год он привык, что Антон чаще выбирает Иру, а не его, да и не винит его совсем — как общаться с человеком, который зарылся в учебу и боится от нее оторваться даже на один денек? Нет, ладно, он себе врет: он спокойно готов на это, но какой в этом толк, если Антон в итоге сорвется к Ире, а не к нему, а? Антон тем летом ему сказал: «Если будешь постоянно рвать жопу из-за учебы, потом нифига оттуда не вылезешь», — и он в чем-то был прав. Арсений не помнит, что он ему ответил и ответил ли, но взгляд Антона, какой-то взволнованный, прямой, заставляющий напрячь плечи и руки, появляется перед глазами каждый раз, когда Арсений сидит за учебой несколько часов подряд и игнорирует любые знаки «стоп». Он хватается за прошлый август как за последнее, что может его хотя бы немного оторвать от реальности, — хотя бы потому, что именно тогда он позволил себе забить хуй абсолютно на все: и на подготовку, и на бессмысленную, практически паническую зубрежку, и на внутренний голос, который обвинял его в том, что он ничем не занимается. Арсению понадобилось два месяца лета, полных волнения перед предстоящим годом и тестов от репетиторов, и антоновское «поехали со мной на дачу». Арсений поехал — и, наверное, провел там лучшую неделю в жизни. Иры в городе не было: она уехала с родителями на море, и Антона стало больше. Больше — во всем. В разговорах, в походах на речку, в том, как он себя вел и что он делал, — Арсений почти подумал, что все будет как раньше, но вовремя мысленно треснул себя по рукам: зачем ему это «как раньше», если, очевидно, такого больше не будет? Ира вернулась, и Антон снова переключился на нее. Арсений злился. И злится сейчас, когда смотрит в грязное, мутное стекло маршрутки, потому что прошел практически год, а изменилось ровным счетом ничего — он снова в учебе, Антон — в Ире (наверное, блядь, даже во всех смыслах), а вырваться из потока, откровенно Арсению надоевшего, связанного с тем, как он себя чувствует, когда Антон рядом, так и не получается. И это… глупо. Тупо, отвратительно и совсем не так круто, как могло бы быть. И смешно. А Арсений не готов тратить время на то, в чем нет никакого смысла, поэтому сказать «нет» на предложение пойти в кино было, наверное, самым оптимальным, правильным и нужным — даже больше Антону, чем ему — решением. Дома никого нет: Арсений сбрасывает с себя куртку, хватает на кухне яблоко и идет в комнату, сразу включая компьютер, — ему хочется свалиться скомканной кучей вещей на кровать, но он только садится за стол, берет телефон и смотрит на единственное оповещение, пришедшее полчаса назад. Он тогда только вышел из маршрутки и даже не переключал играющую музыку. Ему написала одноклассница с просьбой скинуть домашнее задание по географии. Арсений приподнимает бровь, пытаясь вспомнить, что они вообще сегодня на ней делали, — кажется, сам он решал прототипные задания по русскому, едва ли слушая учительскую болтовню, потому что он снова рассказывал им, как служил в армии много-много лет назад. Антон не писал. И Арсений, несмотря на пульсирующее в голове ярко-красным «да мне плевать», не может перестать сжимать и разжимать эту мысль, точно маленькую спираль, пока щелкает мышкой, чтобы открыть нужные файлы и вкладки и чтобы в итоге ответить однокласснице короткое «не знаю». За окном серо. Практически никак — точно так же, как чувствует себя Арсений, когда, написав два абзаца в эссе, вспоминает, что Антон сейчас, наверное, в кино. Ревности — ноль, она застряла где-то в начале прошлого лета, спряталась в углу его комнаты, когда он постоянно переживал и тревожился, что Антон его окончательно кинет. На ее месте — пусто, и Арсений словно ощущает, что, если бы он мог просунуть внутрь себя руку, он бы нащупал просто… ничего. Практически ничего. И темный экран телефона, который не разрывается, как раньше, от сообщений Антона, тоже практически от всего этого отвык. Их дружбе, треснувшей из-за появления Иры как девушки Антона и арсеньевского чувства почти-практически-влюбленности, не пришел трагический конец. Нет, точно нет, но все к этому идет. У Арсения ощущение, что летом все рухнет окончательно. Антон зовет его гулять, они общаются, болтают на переменках, но как долго может продержаться то, по чему уже несколько раз проехались чем-то тяжелым и на чем остались трещинки, может, пока незаметные, но скоро, наверное, проявленные. Арсений боится. Он замирает перед компьютером, нахмурившись, и его палец застывает над клавишей «Enter» — он только хотел перейти к следующему абзацу, когда внутрь пробивается что-то неприятное, не похожее ни на злость, ни на тревогу. Тоска, наверное, и от этой тоски уйти отсюда и залезть на кровать хочется еще больше. «Да пошло оно нахуй», — думает он, но «оно» нахуй не уходит, а только заставляет скривить губы, когда в голове появляется пустота и он даже не знает, что делать с этим эссе — хочется выбросить его, сжечь, но оно не на бумаге, а выбросить все-таки хочется самого себя. Или даже… не себя. А идиотское, совершенно мешающее ему ощущение ненужности — был у Антона друг Арсений: придет в любой момент, поддержит, предложит забить или просто выслушает, когда у самого колет нос и сжимаются кулаки только от одной не очень удавшейся строчки в этом ебаном эссе. Мама, придя с работы, не заходит к нему в комнату, но зовет на кухню: туда через окно проскальзывает тусклый свет, на столе стоит холщовая сумка с продуктами, а мама уже крутится в ванной, говорит ему что-то про кран, который может в любой момент сломаться. Арсений так и не возвращается в комнату, смотрит, как мама запускает посудомоечную машину и оглядывается на него. Говорит устало: — Разбери сумку. Мороженое в морозилку сразу. — Хорошо. Арсений, поджав губы, одергивает футболку, подходя ближе к столу, и думает: наверное, если бы они с Антоном не сдружились тогда, классе в восьмом, не сели бы вместе за одну парту и не начали подолгу стоять около школьного забора, забивая на время — еще не зная ему цену, слишком дети, — сейчас бы было все по-другому. Да, может, Арсений бы так же разбирал продукты, слушал, как мама говорит про летний отпуск, но ничто не ебало бы ему мозг. Он бы не был в него влюблен и знал бы его на уровне «привет — запись со стены — пока». Не хотелось бы сейчас взять телефон и посмотреть, не написал ли он чего. А Антон не писал и не пишет: он в кино, с Ирой, а вечером, когда вернется домой, сядет готовиться к экзаменам, потому что ему тоже не плевать на будущее, — Арсений, нервно улыбнувшись, допускает мысль, что в этом будущем его самого может не быть. Это глупости, сказал бы Антон, и от его образа в голове на языке появляется противная горчинка — как будто Арсений взял мамины приправы и высыпал себе в рот. — Забыла купить яйца. — Папа не может? — Нет, он поздно приедет. Можешь сходить? Мне надо салат сделать ему. Арсений вздыхает, кивает. Понимает: они с мамой похожи. Раздраженные и уставшие, они не хотели раскрывать рот и заводить долгие разговоры. Закрыться в комнате, забить на всю рутину и, может, хотя бы на часок стереться с лица такой же уставшей от людей земли — все эти желания зияли гудящей дырой в затылке. В лифте — влажно. Арсений смотрит на висящее объявление о потерянной собаке и, медленно моргая, разглядывает маленькие, размытые принтерной краской глаза, напоминающие бисер, темную шерстку и оторванный уголок на бумажке. Она кажется старой и задрипанной — как будто пса потеряли несколько месяцев назад, а Арсений это объявление почему-то не замечал. Хлопнув себя по карману и нащупав там ключи, Арсений мысленно себе аплодирует — он даже телефон забыл. Тот стоял на беззвучке и сонном режиме, чтобы никто к нему не лез, пока он пишет эссе — то самое, которое все еще открыто окошком на компьютере, а сам он медленно выскальзывает из подъезда и хмуро смотрит себе под ноги. Он не ревнует Антона, не злится на него. Ему правда… практически плевать. Не плевать только на то, какое это «практически» оказывает на него влияние и сколько мыслей об Антоне порождает — друг за дружкой, словно вылупливаясь, с постоянным звуком хруста в голове. Как будто, блядь, на нем весь арсеньевский мир сомкнулся — достал уже. Яйца в магазине все такие же дорогие: с одной купюры в сто рублей осталась всего парочка металлических десяток. Арсений убирает их себе в карман, бросая быстрый взгляд на корзинку стоящего около него деда, и хватает пакет с яйцами — из светлого, шумного продуктового он оказывается на прохладно-мрачной, как будто пустой улице. Наверное, сейчас часов семь — в жилых домах горят окна, и столпятся на дороге машины. Арсений качает головой: домашка все еще не сделана, а сидит он за ней уже часа четыре. Ничего не хочется. — А я тебе пишу, э-э-эй! — вдруг слышит, непроизвольно вздрагивая, Арсений. Он останавливается, стягивает губы в одну линию и оборачивается, еле удерживая себя от саркастических комментариев а-ля «ну что, насосались в кино?» — Привет, — говорит Антон. — Чего не дома? Арсений поднимает пакет с яйцами и качает его из стороны в сторону. Антон понимающе кивает, перепрыгивая через лужу, в то время как Арсений обходит ее по бордюру. Он смотрит перед собой — видеть Антона не хочется. — Чем занимался? О, зашибись вопрос, Антон. Десять очков за любопытство. Ощущение, что он спрашивает это для чего-то, оправдывается, заставляя Арсения чувствовать себя как то оборванное объявление в лифте — посеревшее и тусклое. — Писал эссе. Надо еще сдать до двенадцати сегодня. — Не хочешь во дворе посидеть? Арсений поворачивает голову и приподнимает брови — удивление, он чувствует, перекашивает его лицо: — Я же сказал про эссе. — Да давай посидим, — Антон улыбается, и Арсений сглатывает, крепче хватаясь за пакет. — Пока дождя нет. Арсений почти спрашивает — что, с Ирой не нагулялся? — но затыкает себе рот, вздыхает и кивает, решив, что отдаст маме пакет и вернется сюда. Наверное, он преувеличивал, что Антону на него совсем все равно. Если бы было — он бы с ним не шел. — Короче, — начинает Антон, плюхаясь на старые железные качели — они скрипят, но Антон, видимо, не хочет обращать внимания. Задница у него мокрая — Арсений уверен. Сам он стоит рядом и разглядывает слегка замызганную полоску подошвы на антоновских кроссовках. — К Ире поеду в начале мая. Арсений вскидывается и широко раскрытыми глазами смотрит на Антона — тот этого, вероятно, не видит, потому что трет коленку: пятно, что ли. — Куда? В смысле… на ночевку? — За город. У нее там дача. — Круто. — Да-а, — тянет Антон, и Арсений подмечает: тот, кажется, правда рад. Не притворяется, не лукавит, не добивается чего-то — просто говорит, искренний и, кажется, счастливый. Арсений вспоминает, что они собирались с первого по третье уехать на дачу к Антону, — забавно, учитывая, что Арсений об этом сам умудрился позабыть. Говорить об этом не хочется — Антон все равно поедет с Ирой. Только лишние разговоры и виноватые взгляды. Ему же не настолько плевать. Арсений пытается в это верить — каждый день верит. — Не замерз? — спрашивает Арсений. Антон мотает головой: — Не, пойдет. Арсений опускает взгляд, кусая щеку. Ему бы пойти домой — там эссе, там дедлайн, там… бля, да там все. Ему бы пойти, но он все еще здесь: смотрит, как Антон медленно качается, упираясь виском в железо, и как он бездумно водит языком по губам. Едва ли что-то слышно: все внезапно замедляется, становится приглушенным, как будто звуки мира убавляются, превращаясь в ровный, еле-еле прерывающийся поток тишины. Арсению почти спокойно — он выдыхает, разглядывая антоновские колени, и пытается подобрать слова. И не ему они нужны — Антону, потому что сам Арсений хочет молчать. Но Антон не уходит, не прощается, а Арсений не может свалить первым. — Завтра пойдем вместе? Голос по-дурацки пропадает к концу вопроса: Арсений прокашливается и поправляет толстовку, зацепившуюся за ремень. — Скорее всего, — говорит Антон, и его глаза застывают на Арсении. Тот тушуется: лучше бы он и дальше тер пятно на штанах. — Не хочу домой. — Почему? — Там… вот это все. Заебало уже, хочу лето. — Давай я тебя провожу. Пройдемся. — Нет, — отмахивается Антон, и у Арсения дергается уголок губ — не в улыбке, а как-то… нервно, почти грустно. — Я вообще не хочу пока туда. Арсений вытаскивает телефон — он снял его с зарядки, когда забегал домой, — и смотрит на время: половина восьмого. До сдачи сочинения остается всего пять часов — учитывая, что Арсений написал всего три абзаца, ему, кажется, будет не очень весело. Но двигаться он все так же не хочет: прилипнув к качелям, он наклоняет голову и думает, что он тоже заебался. Только к причинам Антона добавляется еще его дополнительная — сам Антон, негласно удерживающий его здесь: под высотками, на детской площадке, около качелей, на которых сам Арсений катался еще в детстве. — Ты в субботу уедешь? — Ага-а, утром, — коротко улыбается Антон и вдруг подскакивает: — Погнали в магаз. Лимонад хочешь? Арсений качает головой. Он накидывает на голову капюшон, исподлобья поглядывая на Антона, достающего деньги из рюкзака. Он всегда делает все наперед: в автобусе вытаскивает ключи от дома, на остановке отсчитывает монеты, чтобы оплатить проезд, а в магазин всегда идет с готовой купюрой или вытащенной из чехла карточкой — Арсений не знает, почему он так делает, но, наверное, ему так нравится. А ему самому нравится то, что делает Антон — даже тогда, когда он думает, что это не так. Когда Арсений вновь переводит взгляд на Антона, тот смотрит на него. На его губах повисает улыбка, радостная, добрая, как будто это не он еще пару минут назад говорил, как его все заебало, и Арсений этой улыбке снова верит. Он улыбается Антону в ответ, чуть дергая губами, и практически забывает про эссе — напишет тогда впритык. Не привыкать.

***

У Антона есть привычка, порой выводящая Арсения из себя: он может беспрерывно отправлять ему десяток сообщений, заставляя Арсения просыпаться посреди ночи. Обычно Арсений ставит режим сна и оповещения до него не долетают, но в этот раз он забывает — и ранним утром просыпается от того, как гудит телефон. Он жужжит единожды, но Арсений уже тянется к нему, промаргиваясь и едва ли понимая, сколько сейчас времени: шторы задвинуты, и, видимо, на улице снова пасмурно: май превратил весну в середину осени — когда все тротуары в извилистых лужах и когда спать хочется, только-только проснувшись. Антон Шастун [Фотография] (05:26) У Антона сбит режим: он практически никогда не ложится раньше двенадцати, поэтому Арсений даже особо не зацепляется за «пять-двадцать-шесть», промалывая мысль, что они с Ирой не спят явно… вдвоем, а только смотрит на фотку — на собаку, стоящую у кровати и задорно высунувшую язык. Арсений оглядывает пространство позади — закрытую светлую дверь, высокий шкаф, фиолетовый рюкзак, — и кривит, согнув брови, губы: значит, все-таки собака Иры. Ладно: что еще следовало ожидать? Что Антон кинет ему дурацкий, но смешной мем? Что он запишет ему голосовое, расскажет, как прошел его день? Ага — хуй там. Держи: фотография собаки, обрушивающая на Арсения осознание, что Антон выбирает общение с ним все меньше и меньше. Он идет в другое место, он пишет не ему, он говорит с ним только об Ире и лишь иногда — о чем-то, что с ней не связано. Это пиздец как злит, но Арсений ничего с этим не делает. Разве что не отвечает «забавная», сразу понимая, что Антон вряд ли что-то на это напишет — прочитает и выйдет из диалога, потому что, конечно, с Арсением можно поговорить потом. Это как… точно знать, что тебе есть к кому вернуться — и неважно, насколько твое возвращение затянулось: на несколько суток или неделю, — ты все равно знаешь, что где-то там есть Арсений, который ответит на все твои сообщения, выйдет погулять или просто послушать, что ты едешь куда-то с Ирой. Конечно. «Потому что в мире не существует больше ничего, да, Антон? Только ты и твоя… жизнь». Арсений бы хотел позвонить ему. Без причины. Это смешно, иронично, забавно — то, насколько он чувствует сейчас себя жалким и отвратительным, но не из-за того, что Антон, видите ли, уходит к Ире или что ему с ней лучше, а из-за того, что сам Арсений остается в этой позиции. Надеется, убеждая себя, что это не так, на то, что Антон в итоге… Арсений ложится на спину и снова изгибает губы в кривой усмешке. Да, Антон прибежит к нему. За каждым действием, словом — или их отсутствием, — кроется именно это. Это так наивно и тупо. Арсений приподнимает голову, переводит взгляд на лежащую на столе тетрадку и уже представляет, как сегодня сбежит в учебу с головой — со старанием не думать, что Антон практически ему не пишет и что… пошел он вообще нахер. Нахер. Арсений бы так ему и написал, но он только переворачивается на другой бок, хватая телефон, и проверяет, не появился ли Антон онлайн. «Был в сети в 5:26». Он не напишет ему, чтобы тот шел нахуй, потому что Арсений не хочет, чтобы Антон шел нахуй. Он… не плохой. Эгоистичный иногда, зацикливающийся на одном, но не плохой. Арсений прикусывает язык, заходит на страницу Иры и глядит на короткое «была в сети недавно». Вчера ли вечером, сегодня ли утром — непонятно. От подобных действий Арсения корежит от самого себя: он почему-то мечется между «пошел ты, блядь, нахуй» и «можешь рассказать мне что-нибудь?» — и ничего с этим снова не делает. Такой… тип застывшего человека. Который все рвется куда-то, но на деле застревает в этой утаскивающей его на дно тине, а до дна все не дотягивает — как будто и там ему нет места. Мамин голос, прорвавшийся через щелку приоткрытой двери, и ее стучащие шаги, потому что она не умеет долго спать, Арсения ненадолго освобождают: позволяет закрыть все приложения на телефоне и положить его рядом, а взгляду упереться в слегка пошарпанную от лежащей рядом подушки стену с бледно-зелеными обоями. Моменты, по которым Арсений по-настоящему, без фальши скучает, стерлись вместе с ними и оставили вместо чистого зеленого — зеленый с темными пятнами. Еще год назад Антон мог ворочаться на соседнем диване, а потом, замерев, сидеть с опущенными ногами на краю и пытаться проснуться, когда Арсений разбудит его хлопком двери. Он не всегда вставал раньше Антона, но тот уж слишком чутко спал — его из сна мог выдернуть один скрип, одно жужжание телефона, а еще он спит, часто пряча голову под подушку: Арсений замечал. В прошлый август Арсений смог забыться, и это кажется таким чужим, странным и поломанным сейчас — как это так бывает, что Антон не ассоциируется с Ирой? Когда первое, что приходит в голову с его именем, — это не его похождения и разговоры об Ире, а он сам? Веселый, интересный, иногда задумчивый, иногда улыбчивый — такой всегда разный и только он один. Арсений едва ли помнит. Сейчас — только размытый образ и реальность, где есть фотка Ириной собаки и где Антон ставит в приоритет Иру, забывая обо всем вокруг. Может, Арсений не прав, но уже вечером, когда он заходит в сеть и видит, что Антон был в сети двадцать три минуты назад, а так до сих пор его «забавная» и не прочитал, он чувствует себя настолько… мерзко, что сразу же убирает телефон и еле сдерживается от того, чтобы это сообщение не удалить. К чему эти глупости, когда самая главная глупость — это промелькнувшая между других быстрых, торопливых мыслей мысль: «Наверное, он занят». Конечно, занят. И Арсений в его дела, очевидно — на сегодня и завтра — не входит. Может, так все и должно случиться: чтобы Антон ушел от него, а Арсений перестал дергаться, ждать чего-то, бежать к нему по первому зову? Арсений устает. Не видит себя вне этого. Вне Антона, вне его присутствия в своей жизни. Потому что ему не важен, наверное, Арсений, как бы он себя в этом не убеждал. Посмотрев в окно на безоблачное темнеющее небо, Арсений опускает голову на сложенные на столе руки и жмурится. Пожалуйста. Тебе так сложно мне написать? Пожалуйста. …сейчас, когда у Антона снова всплывает «онлайн», Арсений все равно невольно ждет.

***

— Ну что, ну как? — Пойдет, наверное. — Ну ладно! Не буду допрашивать. Ты домой? — Да, пойду сейчас. — Арсений оглядывается. — Антон ушел? — Нет. Сказал, что на улице будет тебя ждать. Он еще полчаса назад закончил. Надо же. Арсений почему-то удивляется этому так, точно Антон — не его друг. Не его… близкий друг. Он прощается с классной руководительницей, которая никогда не была особо красноречива, и, забрав у нее телефон, вылетает через задний выход, где дверь держат открытой, на улицу — глаза слепит от яркого июньского солнца, и кажется, что сейчас те расплавятся. В аудитории Арсений пытался фокусироваться только на заданиях, но пару раз все равно отключался и морщился, чувствуя, как рубашка липнет к лопаткам и как на лбу выступает испарина; и точно неясно, из-за волнения или двадцати шести градусов. Антон сидит на лавочке около железного забора, с которого где-то уже облезает синяя краска, — он смотрит в телефон, и у Арсения почему-то начинает подрагивать губа. Он сглатывает, разглядывая его пальцы, запястье, обтянутое манжетами рубашки, и выдыхает — знакомая трясучка после окончившегося экзамена закончилась, и на смену ей пришла трясучка под названием «Антон рядом». Шагая к нему, Арсений молчит, почему-то ожидая, что Антон сразу же поднимет голову и обратит на него внимание. Но тот все так же пялится в телефон, хмуро почесывая бровь, и Арсений чувствует себя идиотом. — Как дела?.. Звучит тихо и неуверенно. Арсений хочет послать себя нахуй за такую невольную реакцию. Аж тошнит— почему его так развозит? Рядом с Антоном он как будто слабеет. Отвратительно это понимать— он ведь знает, что ему лишь кажется, что он слабый. Вряд ли Антон может влиять на него настолько. Раньше он не расслаблялся, если… можно так сказать, вот так, чтобы теперь видеть, как Антон вздрагивает, вскидывает голову, и чувствовать, как сердце колотится молотком по ребрам. Арсений думает, что если это влюбленность, то хуевая она: разве должно его чуть ли не трясти перед человеком, которого он может назвать «близким». Который и есть его… близкий. Вроде бы. Все еще. Хочется вернуться в аудиторию, взять второй вариант и решить его просто по приколу — лишь бы не быть здесь. Но когда Антон приподнимает уголок губ, это желание улетучивается сквозь проемы в заборе куда-то ввысь — Арсений даже не пытается за него ухватиться. — О, Арсений. — Тот стоит перед улыбнувшимся Антоном, почти дотрагиваясь коленками до его сдвинутых ног, и чуть не задыхается от такого положения. Делает шаг назад. Так спокойнее, безопаснее — так не придется отскакивать, когда Антон захочет встать. — Ну че, как? — Страшно. — Да все нормально у тебя. — Антон, выдохнув, поднимается, хватает рюкзак и закидывает его на плечо. — Мне кажется, я завалил. — Почему ты так думаешь? Арсений сжимает паспорт между большим и указательным пальцами и проводит по слегка шероховатой поверхности, наблюдая, как Антон убирает телефон в карман и щурится, когда выступает из тени на солнечный участок. Луч осветляет его лицо, и Арсений не может перестать смотреть: Антон красивый в том, какой он… когда не строит из себя черт пойми что и когда он, наверное, искренний. В разуме играется мысль, что после того, как они немного отдалились этой весной, Арсений уже не знает, какой Антон, когда не пытается создавать впечатление человека, которым он не является, — Арсений просто это знает. Он… не такой. Не закрывающийся, слушающий, находящийся рядом и не сбегающий от него. Но, может быть, это уже не так. Арсений не знает. Может, это он сам меняется и не может этого принять. Пиздец какой-то, если это правда так, — тогда что ему делать со всем этим? Этим, что заставляет сердце тарабанить по грудной клетке, а мысли — замедляться, когда Антон оказывается близко, как… Как сейчас. Арсений хмурится и снова делает шаг в сторону. Антон кидает на него взгляд и спокойным голосом говорит: — Мы с Ирой посрались сегодня утром, когда шли сюда. Охуеть, я так… — Антон пропускает Арсения вперед, и тот первым выходит за пределы школы, где они писали экзамен. Куда они пойдут сейчас — непонятно, но им в любом случае по пути ближайшие минут пятнадцать. Вроде должны к Арсению, но… хрен знает. — Злился, пиздец. Она мне начала говорить, что я слишком мало делаю для отношений. Арсений удивленно приподнимает брови, но пока ничего не говорит: ощущение, что у него даже мысли мурашками покрываются, — настолько в нем что-то дергается после этих слов. — Типа… я игнорирую ее иногда и могу промолчать в ответ на ее слова. — Антон хмыкает, и кажется, что раздражение облепляет его всего. Арсений, покусывая щеку, смотрит на растущую через асфальт траву. — Но это же тупо. Я не могу постоянно только с ней быть. «По-моему, ты только это и делаешь, Антон». Арсений поджимает губы, поднимает голову и понимает, что Антон смотрит на него — мимолетно, может, проверяя, слушает ли Арсений его. — Мне кажется, — негромко начинает Арсений, замолкая, пока по дороге проезжает машина, в которой играет орущая на всю улицу музыка. Он почти хочет сказать, что Антон иногда правда слишком… ничего не замечающий, но что-то внутри начинает тянуть, и он исправляется: — Да, она, наверное, много требует от тебя. Тебе это не нравится вообще? — Нет, конечно, — Антон фыркает. — Но она игнорит меня, хотя я знаю, что она уже ушла. — Она так быстро написала? Ира еще вчера на консультации говорила, что будет сидеть все имеющееся время, но всего прошло, кажется, часа два с половиной?.. Нормально она, конечно. — Хуй знает. Читает и не отвечает мне. — Понятно. — Пиздец, неужели так сложно попробовать меня понять тоже? Арсений застывает взглядом на угловой десятиэтажке и внезапно чувствует себя виноватым — он сам не лучше Иры, получается. — Да, она не права. Или Антон правда настолько погряз в себе, что теперь забивает еще и на Иру? Арсений не бесится на нее меньше, потому что понимает, что она в любом случае общается с Антоном больше, чем он, но тут становится обидно и за нее. За себя — больше, да, но… Антон как будто обвиняет всех вокруг, но не думает, что проблема может быть и не в этих «всех». Арсений, побоявшись это озвучить, молчит: Антон, хмурый, явно раздраженный, идет рядом с ним, так ничего ему и не ответив. Хочется все это замять, но Арсений вспоминает, как вышел из школы, как хотел рассказать Антону о том, какой текст ему попался, как он себя чувствовал, но в итоге он снова слушал Антона — и ничего не сказал про себя. Почему Антон стал таким… черствым? Арсений не уверен, что это верное слово, но то, как Антон даже не интересуется, почему Арсению страшно, отмахиваясь типичным «да все у тебя нормально», как будто так только и может быть, слишком непривычно для них. Нет такого, что у Антона все просто — иногда Арсению кажется, что за какие-то определенные вещи Антон переживает больше него, — однако то, как поменялось банально его отношение к близкому человеку, злит. В солнечном сплетении собирается невесомый комок тревоги: едва заметный, но цепляющий мысли. — Извинюсь перед ней, наверное. — Антон чешет бровь. — Ты бы что сделал? «Я бы не игнорировал, пытался услышать и быть рядом, Антон. Как всегда делаю с тобой». На деле изо рта вырывается: — Тоже извинился бы. — Вот и я так думаю. Надо мне к ней сгонять. — Сейчас? Антон кивает. Останавливается, оборачиваясь, и Арсений понимает, что он смотрит на остановку — Ира живет далековато отсюда, и вряд ли бы Антон шел туда пешком. Арсений опускает взгляд и думает, что лучше бы он… лучше бы он после экзамена сделал вид, что не заметил Антона, и молча прошел мимо. Конечно, Антон имеет право уходить к своей девушке, конечно, он имеет право уходить от Арсения, когда ему не хочется — правда не хочется? — оставаться с ним, но, блядь, это нифига не меняет: ощущение, что все раздражение и желание послать Антона собирается напряжением в сжатый кулак, спрятанный в кармане брюк. — Ты же не против? «Против. Мы вроде как собирались быть вместе, ты говорил, что мы посмотрим «Мумию», потому что ты ни разу ее не смотрел, и говорил, что побудешь у меня до вечера». В чем, блядь, его проблема. Арсений секунду хмурится, не поднимая взгляд на Антона, а потом выдыхает: — Нет. Конечно, — пауза, — нет. — Точно? — Антон, все, — Арсений раздраженно убирает паспорт в карман и включает телефон — тот все это время так и валялся вырубленный в кармане. — Иди. — Я тебе напишу. Ага. Напишет. Арсений отворачивается быстрее, чем Антон скажет что-то еще или попытается пожать ему руку — когда-то они даже мимолетно обнимали друг друга при встрече, и от этого горчит на кончике языка. Хочется — и Арсений злится на себя, понимая это, — снова, как раньше. Чтобы не приходилось по-идиотски топтаться напротив, вытягивая руку, чтобы через секунду схватить чужую — влажную, цепкую, — чтобы не приходилось чувствовать совершенно неуместное смущение, которое царапает румянцем щеки. И чтобы не приходилось сейчас ускорять шаг, чтобы Антон, еще какое-то время идущий за ним до перекрестка — ему надо перейти дорогу, — потерял его из виду и не начал себя… винить. Арсений едва ли вслух не выругивается. Но смешок с губ все-таки слетает — тихий и безнадежный. Антон — не Арсений. Он не будет думать, что сделал что-то не так, если Арсений буквально, блядь, сказал ему, что все нормально. И это тоже иррационально раздражает. Потому что Антон — не Арсений, и он не будет думать об Арсении, пока находится в компании другого человека. Пока едет к этому человеку на маршрутке в надежде извиниться — может, даже искренне. Арсений хочет заклеить себе рот, глаза, уши. Иногда он думает о совершенно отвратительных вещах, таких, что даже от себя противно становится. Спрашивается: нахуй он общается с Антоном, если ему так плохо, да? Нафиг ждет от него чего-то, но каждый божий раз наталкивается на «я к Ире съезжу», «я и Ира», «да все нормально, вот у меня…». Вот у него, вот он и Ира, но не — «вот у нас», «вот я и ты». Прикусив губу, Арсений вздыхает. Злость, до этого сверлившая ему затылок, скатывается куда-то вниз, по позвонкам, и оседает пылью — теперь остается банальное и постоянное, то, что Арсений называет симпатией. Это не то слово, здесь должно быть другое, но снова признавать этого не хочется — потому что тогда Арсений сам себе устроит ловушку под названием «я на тебя злился, а потом практически сразу перестал, потому что… ну, ты знаешь», где Антон нихуя не знает. От себя противно. Арсений мысленно называет себя отравлением собственного мозга. Когда он открывает дверь квартиры, дома, к счастью, снова никого — он разувается, пишет маме сообщение, что он пришел, зная, что, скорее всего, та ему сейчас позвонит и будет расспрашивать про экзамен, и думает, что, если бы Антон все-таки пошел к нему, телефон бы Арсений включил только сейчас. Он сам уже не понимает, что происходит: Антон то плохой, то самый хороший, то Арсений еблан, то Арсений — жертва обстоятельств. В какой-то момент даже думается, что будет хорошо, если они перестанут общаться после школы, но эта мысль, колючая и прохладная, сразу же отвергается — Арсений сглатывает и понимает, что не видит себя без Антона потом. Он снимает рубашку, поглядывая на телефон, словно ожидая, что тот сейчас загорится оповещением, что там будет Антон — но ничего нет. А сам Арсений снова писать ему не хочет: он и так прекрасно знает, что тот вряд ли готов сейчас вступить в диалог. С момента, как они разошлись, прошло, может, где-то минут сорок — Антон, наверное, уже доехал. Может, они трахаются сейчас. Или целуются. Или говорят. Или… или просто что-то делают вместе — Ира рассказывает ему про экзамен, а Антон слушает ее и не перебивает. Идеальная картинка происходящего всплывает мутью перед глазами, и Арсений часто моргает, не понимая, как его эмоциональное состояние так сильно подействовало на физическое — не хватает контрольного: начать сходить из-за этого всего с ума. Арсений уже несет рубашку в стирку, оставаясь в одних брюках, как слышит гудение телефона, уже почти выйдя из комнаты. Мысль, что это мама, отметается наивным предположением, что это Антон. На часах — 14:48. В центре экрана мигает зеленый круг с трубкой. Арсений чуть не отбрасывает телефон. — Алло. — Ты дома уже? — спрашивает Антон, и его голос звучит устало, будто он запыхался. Арсений почему-то проводит ассоциацию с сексом, но тут же дает себе мысленную пощечину — серьезно, потрахавшись, Антон позвонит ему, чтобы узнать, дома ли он? — Ну… да. — Арсений сжимает телефон крепче и опускает взгляд на неаккуратно заправленную кровать: утром, собравшись, он еще полчаса валялся на ней и залипал в телефон. — Можно к тебе? Арсений чувствует, как у него дергается ладонь, и медленно говорит: — Да, можно. Антон говорит ему «жди», сбрасывает, и Арсений еще две секунды слушает обрывистые, негромкие гудки — они напоминают Арсению звук его сердцебиения, долбящего по барабанным перепонкам. Стиральная машинка, в которой уже лежат какие-то вещи и теперь — арсеньевская рубашка, трещит, набирая воду, когда он ее запускает и напряженно застывает в ванной, не совсем… осознавая, что происходит. Что такого произошло, что Антон в итоге здесь? Где он был до этого — у Иры или где-то в другом месте? Арсений почти — почти — не верит, что все это реально: злости нет, раздражения — тоже, только легкие заторможенность и потерянность, будто Антон не просто внезапно решился все-таки пойти к нему, а, блядь, Арсений не знает — решил признаться ему в любви. От этого тянет низ живота, и хочется позвонить Антону — непонятно только для чего: чтобы послать его куда-нибудь подальше от себя или сказать… сказать хотя бы что-то, словно его услышат. Арсений садится на кухонный стул, поднимает голову, наблюдая за большой стрелкой на круглых настенных часах — та, кажется, проходит четыре с половиной круга, когда в дверь звонят. Он распахивает ее, удивленно глядя на Антона — тот даже в домофон не звонил. Антон зависает, и Арсений понимает, что он смотрит куда-то ему в живот — голый живот. — Я… — Ты при параде, — улыбается он и заходит. Арсений делает шаг назад, игнорируя желание прикрыться — ну совсем дурак? Как будто Антон его не видел полуголым. Это наталкивает на мысли про полуголого Антона, и Арсений сглатывает. Единственное желание — чтобы Антон не заметил, как в полумраке прихожей у Арсения покраснело лицо и напряглось тело: расслабиться не получается с момента, когда на экране телефона высветилось знакомое «Антон Ш». — Просто не успел переодеться. Антон кивает, потягивается. От него пахнет чем-то сладким — кажется, газировкой. — Пойдем поваляемся? Ты же один? — Да. — Я принес поесть. В комнате он вытаскивает из рюкзака чипсы и мороженое. Арсений говорит «спасибо», глядя, как Антон ложится на его кровать и прикрывает глаза. Он, конечно, все еще в форме, и белая рубашка уже выглядит немного растянутой и помятой. Арсений садится на край постели, и одна из антоновских ног касается его поясницы. — Тупая затея была, — начинает Антон, — идти к Ире. Он замолкает, облизывает губы, водя кончиком указательного пальца по животу, и на Арсения совсем не смотрит — его взгляд устремлен в потолок. Арсению думается, что, наверное, Антону его слушатель-то и не особо важен: главное, чтобы был кто-то еще, и от этого с болью сворачивается что-то большое, размашистое внутри. — Почему? — тихо спрашивает Арсений. Если бы Антон не пришел к нему, он бы сейчас лег, закрыл занавески, включил какое-то видео и отключил мозг, но приходится делать вид, что вот так все и должно было произойти. И сил отнекиваться от собственной слабости перед Антоном нет. — Я пришел к ней, извинился, она… она простила, конечно, — «конечно», — но в итоге мы снова поссорились, потому что я сказал, что побуду у нее немного, а потом пойду к тебе. Вот как. Арсений быстро приподнимает бровь, прикусывая губу, и поворачивает голову к Антону — тот, оказывается, тоже смотрит на него. В глазах… есть что-то грустное, и этот скептический настрой Арсения на разговор немного сбивает, что позволяет любопытству, звучащему молчаливым вопросом «ты знал, что пойдешь ко мне?», вклиниться и осесть на лице интересом. — Ей это не понравилось? — Она сказала, что она на меня злится, потому что я в итоге свалю к тебе, да. Арсений медленно вздыхает и тянется ладонью ко лбу, поправляя челку. Антон ничего не говорит, думает о чем-то, слегка нахмуренный, напряженный, и сейчас бы что-нибудь сказать да не получается: звуки, точно наклейки, липнут к горлу, не давая ни одному слову вырваться. Идиотизм, думает Арсений и, положив правую руку рядом, сжимает между пальцами плед. Ему просто нечего сказать. Вообще: ноль слов, как будто словарный запас Арсения выскользнул из него, врезавшись в стену, за секунду до того, как Антон закончит. Прав Антон: тупо это все. Если Арсений думает, что все происходящее имеет хотя бы какое-то значение для их… отношений, дружеских, разумеется, то пусть он лучше закроет рот, засунув туда кусок любой ткани, чтоб уж наверняка. Нет никакого значения, и искать потайные смыслы в словах Антона, как ни иронично, — смысла нет. Он просто… хотел сначала побыть с Ирой, а потом приехать к Арсению, чтобы поваляться и рассказать об Ире. Обычный день, совершенно ничего нового, только Арсений продолжает поливать себя мысленным ядом, не понимая, почему он просто не может сказать Антону, что Арсению их общение больше не нравится. Нет, как бы… нравится. Но в нем так много Иры, много Антона и совсем нет Арсения: его то ли Антон вытесняет, то ли он сам себя. И непонятно, честно, когда это началось. — Я не знаю, блядь, — говорит Антон, тыкая пальцем в стену, — что я делаю не так. Может, мне типа… я не понимаю, че мне надо. — Ну… Иру надо. — Да нет, — отмахивается Антон, и Арсений удивленно смотрит на него, мол, серьезно. — Нет, это понятно, я имею в виду, что я как будто между вами разрываюсь. Арсений крепче сжимает плед. — Ты с Ирой объективно больше времени проводишь. Голос — спокойный, и Арсений и радуется этому, и в то же время злится, что Антон его мысли, отдающие тоской, обидой, прочитать не может. Где-то Арсений читал, что никто никому вообще ничем не обязан, но если так: почему сам Арсений не представляет дружбы без поддержки, готовности выслушать, быть рядом? Почему переживания Антона иногда дергают его сильнее, чем собственные, — почему он иногда осознанно ставит себя не на первое место? Арсений не знает, как правильно, и не знает, на какой стороне он сейчас — на антоновской, где он барахтается, по его словам, между ним и Ирой, не зная, куда себя примкнуть, или на своей, немного отдаленной и до сих пор такой непонятной. Тут нет ни лодки, ни спасательного круга, ни жилета — выпутывайся сам, но умудрись протянуть руку помощи Антону. Арсений так живет уже почти год. — Ну… она же моя девушка, Арс. Сам понимаешь. «Нет? Не понимаю». Антон такой интересный: если что-то там понимает он — то должны понимать все. У Арсения не было девушки и вряд ли будет, он еще не знает, каково это — балансировать между, но Антон ждет от него чертового понимания, принятия происходящего, как чего-то очевидного, даже ненужного для обсуждения, и это бесит. Бесит. Арсений молчит. — Мне просто… блядь. Ира мне… — Важнее? — Нет, — Антон резко садится и с прищуром смотрит на Арсения: — Ты реально думаешь, что я считаю кого-то важнее? — Да. Низ живота, колени — все дрожит, и Арсений упрямо смотрит в сторону, чтобы не знать точно, правдиво, наверняка, что сейчас с Антоном, что у него на лице. Но в следующую секунду он слышит скептичный смешок: — Ты серьезно сейчас? Сердце бухается вниз: Арсений не был готов к этому разговору. К антоновской реакции, к его словам, вопросам, чувствам — ни к чему. Хочется встать, попросить его уйти домой и молчать до конца дня, чтобы… чтобы лишнего не сболтнуть. — Арс, я с кем разговариваю? — Мне нечего сказать. — Заебись ты придумал, — боковым зрением Арсений видит, что Антон поднимает большой палец вверх, — я тут виноватый самый, вас двоих обидел. — Ты не обидел меня, — вздыхает Арсений и поворачивается к Антону. — Все нормально. У Антона взгляд — цепкий, внимательный. Когда он смотрит вот так, Арсению становится не по себе: гораздо легче, удобнее ощущать отсутствие антоновского внимания, потому что так Арсений уверен, что Антон не увидит ничего, что Арсений хочет спрятать. Пытается спрятать. Осознание этого бьет тяжелой ладонью по затылку. — Сука, Арс. Ты мне только что сказал, что… — Антон трет лоб, поднимая голову, — что я считаю тебя неважным. — Считаешь. Какой же Арсений идиот. В эту секунду он себя ненавидит. Он не уверен, что должен все это говорить. — Тогда что не так? Ты можешь сказать? — Все нормально. Антон вдруг пихает его в плечо. Говорит, облизнув губы: — Не беси, скажи нормально. — Антон, иди в жопу, — Арсений подрывается и вскакивает с кровати, — я тебе уже тысячу раз повторил, что все нормально, ведь все нормально. Арсений несет такой бред, такую херню, что хочется себя лично приколошматить к стене, чтобы лишний раз не дергаться и не открывать рот, когда не надо, — он и так знал, что в какой-то момент что-то подобное из него вырвется и Антон уже не отстанет. В этом плане он был очень упрямым. Где-то эгоистичным, быстро все забывающим, не обращающим внимания, но в какие-то отдельные моменты — очень упрямым, чересчур внимательным и наблюдательным, и это то ли злит, то ли, наоборот, делает… приятно. У Арсения точно не все в порядке. Антон молчит, следит, как Арсений берет мороженое, разрывая пачку, и проводит по нему языком — обычный сладкий пломбир, Антон всегда покупает его. — Тебе кто-то нравится? «Что, прости?» — Что? — Может, тебе… тоже хочется отношений, поэтому ты так реагируешь. Я просто… типа я понял, что я много с Ирой, но она моя девушка, и, если бы у тебя была девушка, ты бы тоже, ну… меньше со мной бы был. Разве нет? Арсений садится на компьютерный стул, продолжая кусать по бокам вафлю, и удерживает себя от желания закатить глаза. Говорит только: — Мне не нужны отношения. — Никто-никто не нравится? — Нет. С чего бы. Антон вдруг улыбается, да так мягко, что Арсений чувствует, как сердце, пробурчав что-то похожее на «только не сейчас», забивается чаще. — Когда появится кто-то, скажи. Будем думать, как завоевывать. — Да не надо, — Арсений отводит взгляд, — потом разберусь. — Если бы у тебя была девушка, ты бы меня понял, думаю. «Пожалуйста, Антон, просто молчи». Но он воодушевленно продолжает: — Мы бы с тобой обсуждали все, я бы делился опытом. Да? Арсений понимает, что не отвечает слишком долго, когда Антон, все еще находящийся в сидячей позе, чуть наклоняется и хмурится. — Да, — поспешно говорит Арсений, — наверное. Он почти в это верит, и, когда Антон начинает предлагать варианты, как ему помириться с Ирой, желание доедать мороженое пропадает. Арсений ставит недоеденный вафельный стаканчик на стол и, подперев щеку ладонью, изучающе смотрит на Антона. Да. Придумывали бы они что-то крутое. Антон — с Ирой, а Арсений постоял бы сбоку. Прикольно. Только в груди больно, и Арсений еле-еле заставляет себя улыбнуться, когда Антон закидывает идею сходить с Ирой в зоопарк. В кино, в кафе, в парк аттракционов. Прикольно и романтично. У них с Антоном почти так же — только без этих двух слов.